come as you are

Закатное солнце бьется сквозь занавески, липнет рыжим и ржавым к выцветшим цветочным обоям. Массивная деревянная кровать к стене, прячась от света — нечего ей и кресту над изголовьем видеть, как далек внешний мир от утопичного и совершенного. Юнхо только все равно подходит, разбитыми коленями со спекшейся на них кровью сверкая, весь в синяках, с глазами злыми, как у озверевшей собаки. Вставать на пол коленями больно, но он это делает, задевая ссадинами деревянные доски, крестится резко и механически, а потом сцепляет руки в замок, поднимая к стене голову. — Господи, — выдыхает Юнхо намеренно ласково, — спасибо Тебе разве что за то, что этот день кончился. Спасибо, что мне хватило воли смолчать, когда другие Твои сыновья топтались по моей спине ботинками, и спасибо, что этого было недостаточно, чтобы сломать мои кости. Спасибо, что я не знал ни доброты, ни счастья, за то, что родители мои, как манекены в магазинах, и сами ничего чувствовать не умеют. Благослови их за слепоту и прости меня за дерзость, хотя Ты все равно ко мне давно не прислушиваешься. Под сведенными лопатками простреливает болью — нечестной, тошнотворной, привычной. Юнхо думает о том, как будет пересчитывать следы на его теле Минги завтра, когда они закроются в школьной уборной, сбежав со второго урока. О том, что Минги всегда может добавить ему новых. — Это хорошо, что не слушаешь, — признается Юнхо, розовея. — Потому что во мне ничего нет, кроме грязи, и я думаю лишь о крови, а еще — руке Минги, сминающей ткань рубашки на моей пояснице. За него я просить прощения не буду, но попробую жить смиренно, по Твоим заветам, только для того, чтобы подняться к Тебе после смерти и плюнуть в лицо за то, что Ты решил, что никто из нас не стоит спасения. Я говорю с Тобой каждый вечер, но давно не вижу в этом смысла. Пусть так и остается дальше. Аминь. *** Юнхо не курит сам, но любит стоять рядом, пока курит Минги. Окошко у потолка приоткрыто, но дым все равно собирается в кабинке плотным туманом, пропитывая волосы и одежду. Юнхо сидит на закрытом шатающейся крышкой старом нерабочеи унитазе, подтянув к груди колени, но даже так кончиками кроссовок упирается в ногу Минги, к стене прижавшегося. Они с Минги не друзья и не любовники — их просто выводят из себя одни и те же вещи, но по-разному, и куда проще выживать в этом месте, когда есть кому вцепиться в шею зубами не для того, чтобы сделать больно. Минги очень смешит то, что Юнхо — верующий католик. Юнхо очень смешит то, что Минги считает, что знает, что это значит. Минги курит быстро, держа фильтр кончиками пальцев, как будто боится, что его с куревом застукают. Может, и правда боится — Юнхо давно понял, что Минги чаще притворяется крутым, чтобы его впечатлить, и на самом деле его куда больше вещей волнует. Наверное, перед тем, как идти домой, он переодевает футболку, пряча школьную в шкафчике, брызгается с ног до головы идиотскими духами и съедает пачку мятной жвачки. Тупит взгляд, приветствуя маму, хлопочащую на кухне, за ужином неловко и односложно рассказывает, как славно и скучно он сегодня поучился. Юнхо бы понравился его родителям. Никто бы не подумал, что Юнхо оказывает на Минги дурное влияние. Минги тушит сигарету об обшарпанную трубу, уже черную от пепла, выкидывает бычок в окно, поворачиваясь к Юнхо. — Я тебя ждал вчера за воротами, но ты не пришел, — говорит Минги, будто не замечает его сбитых в кровь коленей и синяков на шее. Юнхо дергает плечом, будто верит, что он не замечает, переворачивается, садясь к нему спиной, и стягивает футболку, сминая ее в руках. Внутри расцветает предвкушение, неправильное и острое, когда он кладет локти на грязный бачок, выпячивая назад лопатки. — Ну, вот, — равнодушно произносит Юнхо, пока Минги молча рассматривает желто-фиолетовые подтеки на его голой коже. Прикосновение ладони Минги между лопатками будоражит сильнее, чем все их неуклюжие поцелуи. *** — Почему ты никогда им не отвечаешь? — спрашивает Минги днем, и видно, что думал он об этом с момента, как синяки Юнхо утром увидел. Даже, наверное, пришел к каким-то выводам, но они его не устроили. — Так надо, — говорит Юнхо, закидывая рюкзак на плечо и морщась. Он делает это специально, боль его не так уж и беспокоит, просто чтобы проверить, что Минги будет с этим делать. — Кому? — злится Минги, стягивая рюкзак с его спины и закидывая поверх своего. — Это уже не шутки, Юнхо. Если терпеть, они совсем берега видеть перестанут. — А я буду, — пожимает плечами Юнхо и отворачивается, пряча лицо, чтобы Минги не разглядел, как ему это все на самом деле нравится. Он хочет, чтобы Минги клюнул, и: — А я нет, — сердито бросает Минги, шагая в сторону остановки, и кулаки у него восхитительно зло сжимаются. Об этом Юнхо Богу не рассказывает. *** Минги не может объяснить, почему он сбивает в кровь костяшки ради человека, которому он даже на самом деле не нужен. Юнхо сидит на земле, раскинув в сторону свои тощие ноги, и смотрит на него с таким восторгом, что в этой ситуации точно нет ничего нормального. Минги не дурак, он знает, что Юнхо — это плохие новости, но остановиться не может. Ему нравится, что в глазах Юнхо, запавших и темных, сверкает восхищение. Минги не переваривает насилие, и ему тошно каждый раз, когда люди, глядя на него, решают, что знают, какой он. Высокий рост, широкие плечи, сердитый разрез глаз — конечно, этот парень дерется чаще, чем открывает книгу. Ему бы спортом заняться. Минги не переваривает насилие, но избивает их одноклассников, и ему это нравится, потому что делает он то, что Юнхо не может, и не потому, что Юнхо считает, что Минги это делать должен. С Юнхо что-то очень сильно не так, и дело совсем не в его Боге. С Минги что-то очень сильно не так, и дело совсем не в том, что он в Юнхо влюбился. *** Они лежат на нагретом капоте машины отца Минги, и Юнхо загибает пальцы, перечисляя ему заповеди. Он улыбается так, будто это очень смешная шутка, но Минги совсем не весело. Юнхо следует всем правилам, но не потому что искренне это желает, а потому что любит, когда ему больно, и Минги ничего не понимает в религии, но это кажется ему далеким от настоящего смирения. Солнце садится, и холод мурашками пробирается под одежду. Юнхо смотрит на него так, будто пытается понять, что еще готов Минги ради него сделать. Юнхо никогда не целует его первым, не трогает в ответ, а Минги так жаден, что выбирает считать это нормальным, раз Юнхо его не останавливает. Тело Юнхо — гибкое и податливое, липнет к его ладоням. Ткань футболки задирается к ребрам, и он даже не вздрагивает, когда Минги залезает пальцами под пояс его штанов. Выгибается, обнажая шею. Распахивает пересохшие закусанные губы. Таким он честнее, чем во все другие моменты, и только поэтому Минги позволяет себе это делать раз за разом, хоть ему и больно от того, что для Юнхо даже это не кажется серьезным. Минги перестает его касаться, хоть никто из них еще не кончил, и просто ложится обратно рядом, натягивая на лицо капюшон толстовки. Юнхо ничего не говорит, но ложится рядом. Он достаточно жесток, чтобы спустя десять минут взять Минги за руку, переплетая их пальцы. *** — Для тебя это игра? — не выдерживает Минги, вылетая из раздевалки и вытирая кровь с разбитой губы. Его уже все считают бешеной собакой, потому что он разучился терпеть, бездумно бросаясь на любого, кто на Юнхо посмотрит косо. Так его и называют за спиной — тупой псиной, и тихо гавкают, когда он в класс заходит. Юнхо выводит всех, находит себе врагов даже там, где, казалось бы, нет их, просто чтобы посмотреть, как Минги поводок в его руке натягивает, скалясь и кусаясь. Такой хороший, примерный мальчик — разводят руками учителя, на Юнхо глядя. Жаль, с плохой компанией связался — шепчутся они, забывая о том, что у Минги хорошие оценки, благополучная семья и папка толщиной с ладонь у школьного психолога. Юнхо говорит, обижаясь: — А для тебя, будто бы, нет. Он и правда так думает — что они оба друг друга используют, это по его лицу видно. И Минги думает, что ошибся в словах, потому что на самом деле для Юнхо это — транзакция, и он никогда не поймет, что именно он делает плохого. Но Минги понимает, и от этого только хуже становится. Минги бьет по стене ладонью, вздрагивая от боли, и сначала думает, а потом и вслух произносит: — Да пошел ты. Лицо Юнхо искажается, когда он впервые в жизни на Минги по-настоящему злится. *** Дело не в том, что Минги его бросил — между ними и нет ничего, чтобы это заканчивать, но у Юнхо ничего своего не было, кроме него, и он плохо справляется с тем, что Минги он больше не нужен. Церковная мораль не дает ответов, что делать, если случайно разломал свою игрушку. У пастора не спросишь, как поступить, если обидел того, кого и так хотел обидеть. Юнхо перестает нарываться, потому что без Минги ему это больше не интересно. Юнхо перестает чувствовать, потому что без Минги нет никакого смысла этому учиться. Юнхо гавкает вместе со всеми, когда Минги садится за свою парту, но эта жестокость только сильнее раздувает огонь, свербящий у него под кожей, и Юнхо не понимает, что это называется обидой. “Пошли вы” — выводит Минги на листе для контрольной, а потом передает назад, дожидаясь, пока послание дойдет до Юнхо, и остальные так на них смотрят, будто он и Минги начнут убивать друг друга, а пропустить такое зрелище никому не хочется. Глупости — думает Юнхо, комкая лист и швыряя его Минги в затылок. Все в классе смеются, тихо и механично, совсем как роботы, и Юнхо очень хочется встретиться с Минги взглядом, чтобы проверить, заметил ли он тоже. Но видит только сгорбленную, покорную спину. Плохо так, что хочется выдрать из себя эту боль, расцарапав в мясо кожу, натянутую на ребрах. *** Минги жует кусок мяса в трансе уже третью минуту, глядя в стену за спиной матери. На его коленях — ажурная салфетка, от толстовки не пахнет сигаретами, и тошно от скуки, хоть головой о тарелку бейся. — Как прошел твой день? — спрашивает мама участливо. В гостиной громко начинает играть заставка новостей, врезаясь в уши. Настенные часы ухают, выпуская наружу скрипящую, уставшую от такой жизни кукушку. — Ты ни черта меня не знаешь, — скалится Минги, швыряя вперед вилку, и та пролетает рядом с ухом отца, который вздрагивает, впервые за последний месяц его замечая. Минги говорит не с ним, но его все равно опять отправляют в лечебницу. Юнхо хватает наглости выглядеть так, как будто он по Минги скучает, когда через две недели тому разрешают вернуться к занятиям. *** Минги заканчивает школу, уезжает в университет, начинает ходить в церкви по воскресеньям, отмахиваясь от тех, кто решается к нему подойти, что просто хочет послушать. В каждом темном затылке ему чудится совсем другой человек, и он слушает пасторов, потому что ему нужно понять, но Юнхо, наверное, молился совсем другому Богу, потому что этот ничего, из того что он делал, от своих последователей не требует. Юнхо поступает в семинарию, учится притворяться так, что никто больше никогда не разглядит в нем трещины, и не знает, что делать, когда, весь вечер ругаясь с Богом вместо молитвы, вдруг понимает, что ни на кого, кроме себя, не может по-настоящему злиться. Летом он возвращается в город, и у него не получается, как раньше, сделать вид, что все понарошку, когда его окликает у продуктового магазина знакомый голос. Они сидят на берегу речки, на маленькой скамейке, едва на ней помещаясь, не произнося ни слова, а потом Минги говорит: — Ты был прав, — разбито и устало. — Но я тоже. — Я знаю, — отвечает Юнхо. От этого не легче. *** Пламя расходится по зданию церкви медленно, жаркими языками опаляя белые стены. Так выглядит гораздо лучше, чем когда они наполнены фальшивыми улыбками. Юнхо никогда не объяснял Минги, что он чувствует, потому что и сам не мог выразить это словами, но что-то внутри него встает, наконец, на свое место, когда они стоят, держась за руки, на подъездной дорожке, и смотрят на разгорающееся перед ними пожарище. Юнхо не в себе, потому что Минги он благодарен так сильно, что душа его бьется под ребрами, освобождаясь от холода. Минги не в себе, потому что он обещал себе больше не идти у Юнхо на поводу, а вместо этого сжег его церковь. — Выбери меня, — просит Минги, встречаясь с Юнхо взглядом. Кажется, он даже умоляет. Юнхо гладит его щеки, поворачивая к себе его лицо. — Я всегда выбирал тебя, — признается он, а потом сам наклоняется и Минги целует. Небеса захлопываются перед его носом, но Юнхо не хочет больше им ничего доказывать.