Come to Brazil

Солнце палило беспощадно, высасывая влагу из воздуха и превращая берег в дрожащее марево. Песок искрился так ярко, что смотреть на него было почти физически больно; каждый взгляд отзывался резью в глазах у тех, кто рискнул выйти на пляж без защиты от слепящего света. Чарли, казалось, сияла ярче самого солнца. Она жизнерадостно носилась между расстеленными полотенцами, раздавая ценные указания и плетёные соломенные шляпки. — А где Аластор? — Чарли остановилась, оглядываясь по сторонам и держа в руках забытую кем-то сумку с лосьоном от загара. Никто не обратил внимания на легкое движение занавески в старой деревянной кабинке для переодевания, стоящей на отшибе у дюн. Внутри царил душный полумрак, пахло старым, нагретым деревом, солью и раскаленным песком. Воздух, спертый и тяжелый, с каждой секундой становился все более вязким от повисшего между ними напряжения, от близости двух тел в пространстве, где невозможно даже вздохнуть, не задев друг друга. — Блять, Вокс! — прошипел Аластор, пытаясь отстраниться, но натыкаясь спиной на шершавую, обжигающе-горячую стену. Доски жалобно скрипнули под его лопатками. — Тут слишком тесно для нас двоих! Вокс только усмехнулся, низко и хрипло, вжимая его обратно с какой-то отчаянной жадностью. Он уже впился зубами в изгиб шеи, туда, где статика пульсировала особенно сильно, где кожа была такой бледной и, наверняка, сладкой на вкус. Это был не столько поцелуй, сколько собственнический укус, оставляющий метку. — Тише-тише... — промурлыкал Вокс, его голос искажался электрическими помехами от близости Аластора, вибрируя прямо в его костях. — Ты ведь не хочешь, чтобы принцесска и её друзьяшки услышали нас, м-м? — Если ты продолжишь грызть меня, я убью тебя и тогда уж точно я—акх! Рык Аластора оборвался хриплым, сдавленным выдохом, больше похожим на стон. Вокс внезапно и грубо схватил его за хвост, у самого основания, сжав пушистую плоть так, что по позвоночнику демона пронесся разряд болезненного удовольствия, заставив его прогнуться, выгнуть спину навстречу. Одновременно Вокс, не церемонясь, приспустил чужие пляжные шорты, обнажая бледную кожу. — Мило, — прошептал Вокс; его голос опустился от возбуждения. Он медленно и намеренно провёл пальцами по пушистому, чувствительному основанию хвоста, смакуя каждый рефлекс Аластора, прежде чем запустить жадную ладонь под жёлто-зелёную футболку. Острые когти медленно прошлись по напрягшимся рёбрам, почти издевательски вычерчивая слово «Brazil» поверх ткани. Даже через тонкий хлопок это движение обжигало разгорячённую кожу. Другой рукой он продолжал эти сводящие с ума поглаживания по хвосту, от чего по всему телу Радио-демона пробегала крупная, неконтролируемая дрожь. — Хватит уже, — выдохнул Аластор, закатывая глаза. Голос его окончательно сел, сорвался на хрип. — Давай уже пошевеливайся и... Он замолчал, проглотив конец фразы. Вокс замер, оставив влажный, горячий след укуса на выступающей ключице. В наступившей тишине слышалось лишь их прерывистое дыхание и лихорадочный стук двух сердец. — Сука, Вокс! — в голосе Аластора послышалась не столько угроза, сколько отчаянная мольба, приправленная злостью. — «Пошевеливайся» и? — Вокс приблизил свое светящееся лицо вплотную к уху Аластора, ухмыляясь во все пиксели, обжигая прохладой экрана разгоряченную кожу. Голографический монитор неприятно слепил в полумраке кабинки, заставляя Аластора щуриться. — Я ослепну, если ты продолжишь светить этим, — процедил Аластор сквозь зубы и ткнул когтем прямо в центр голографического монитора, оставляя на идеальной поверхности едва заметную рябь и глубокие царапины. Вокс недовольно цыкнул, но яркость экрана послушно убавил до мягкого, интимного голубоватого свечения, от которого черты его лица стали казаться еще острее, а глаза — еще темнее. — Повернись, — приказал он, и в этом слове было столько низкой, вибрирующей власти, что Аластор, вопреки своей гордости, почувствовал, как по спине снова пробегает дрожь предвкушения. Медленно, чувствуя на себе прожигающий взгляд, он повернулся, упираясь руками в горячее дерево. Аластор хмыкнул — коротко, с вызовом, — но послушно развернулся, упираясь ладонями в горячее, шероховатое дерево. Доски под пальцами, казалось, пульсировали в такт его бешеному сердцу, отдавая жаром где-то глубоко в костях. В ту же секунду Вокс накинулся на его шею с новой, почти голодной силой. Он не просто кусал — он впивался зубами в чувствительную кожу там, где статика была особенно громкой, где пульс бился так отчаянно, вылизывал языком соленый привкус пота, выбивая из груди Аластора протяжный, низкий рык, который родился где-то в самой глубине грудной клетки и рвался наружу сквозь стиснутые зубы. — Какой громки... а-ах ты сука! — в отместку, движимый злостью и желанием, он резко сжал ладонью стояк Вокса через тонкую, почти невесомую ткань плавок. Под пальцами бешено пульсировала горячая плоть, и Аластор сжал сильнее, чувствуя, как дернулся Вокс, как перехватило дыхание у них обоих. — Ну и кто тут ещё громкий? — выдохнул он прямо в душную тишину кабинки. Собственный голос предательски сорвался в хрип, а внутри разлилась горячая, пьянящая волна торжества. Вокс прорычал что-то нечленораздельное — звук, больше похожий на помехи, — и, не отрываясь от шеи, одной рукой ловко, почти нетерпеливо скинул с себя мешающую одежду. Ткань упала куда-то в пыль, и теперь Аластор чувствовал бедром обнаженную кожу, горячую, как печь. — Так зависим от меня... — Аластор заманчиво, мучительно медленно провел пальцем по всей длине члена Вокса, от основания до самой головки, изучая, дразня, наслаждаясь тем, как Вокс шумно, со свистом втянул воздух, как напряглись мышцы его живота. — Узнал, что я здесь, и прибыл, как только я вошел в эту кабинку. Следишь за мной? — в голосе звучала ядовитая насмешка, но под ней — что-то более глубокое, почти нежное. — Заткнись. Я... — Вокс дернул бедрами вперед, инстинктивно ища контакта, трения, чтобы заглушить этот сводящий с ума шепот. — Я вообще случайно узнал об этом. Чтобы прервать этот опасный, разъедающий контроль разговор, Вокс грубо, но жадно приложил ладонь ко рту Аластора, надавив на губы. Тот, сверкнув глазами в полумраке — в них горел вызов и голод, — послушно приоткрыл рот, позволяя засунуть два пальца глубоко в горячую влажность. Язык Аластора тут же обвился вокруг них, обильно смачивая, дразня, посасывая с такой интимной жадностью, что у Вокса потемнело в глазах. Влажные, блестящие пальцы тут же переместились ниже, скользнув по копчику, по чувствительному основанию хвоста, и грубо, требовательно, одним движением вошли в сжатое, пульсирующее отверстие. Аластор дернулся, выдохнув сквозь зубы — смесь боли и острого, как лезвие, удовольствия. Стены кабинки, казалось, сдвинулись еще теснее, воздух стал вязким, как патока. — Мхм... — промычал он, утыкаясь пылающим лбом в горячую, чуть вибрирующую от статики стену, чувствуя, как пальцы Вокса внутри него — это вторжение, эта полнота — выбивают почву из-под ног. — Конечно, дорогой. Случайно, — выдохнул он, но в голосе уже не было насмешки, только хриплое, сдавленное удовольствие. Воксу было уже не до разговоров. Он сосредоточенно, но жадно растягивал Аластора, добавляя третий палец, двигаясь в нем резко, нетерпеливо, почти грубо, находя тот самый угол, от которого Аластор начинал мелко дрожать, вжимаясь задом в его руку. Второй рукой Вокс надрачивал себе, чувствуя, как напряжение скручивается в тугой, болезненно-сладкий узел где-то внизу живота, как каждый сдавленный звук Аластора подстегивает его, заставляя двигаться быстрее, глубже. — Хватит, — прошептал Аластор хрипло, когда терпение лопнуло у них обоих, разлетевшись на тысячу осколков. Его голос звучал приказом и мольбой одновременно — в нем было все: и власть, и отчаяние, и дикая, неутолимая жажда. Для Вокса это стало последней каплей, смывшей остатки самообладания. Он резко убрал пальцы, оставив Аластора пустым, дрожащим от потери, и на мгновение прижался головкой к пульсирующему, влажному входу — просто коснулся, дразня, мучая, заставляя обоих сходить с ума от этого томительного, нестерпимого мига ожидания. А затем, жадно схватив за острые бедра до синяков, он вошел — одним резким, глубоким, сокрушающим толчком, до самого основания. — Ха-а-а... — Аластор выдохнул, и это был не просто звук, а вся жизнь, покидающая легкие вместе с воздухом. Он вцепился в стену так, что дерево жалобно, надрывно скрипнуло, а ногти оставили в нем глубокие борозды. Ощущение наполненности ударило в голову тяжелой, пьянящей волной, лишая мыслей, оставляя только чистое, первобытное чувство. Ладонь Вокса снова зажала ему рот — на этот раз сильнее, почти до боли, до хруста скул. Это было нужно не столько для тишины, сколько для того, чтобы чувствовать, как вибрация его криков отдается в собственной ладони. — Блять... — выдохнул Вокс сквозь стиснутые зубы, начиная двигаться. Плавность никогда не была его коньком, да и сейчас было не до нежности. Он сразу задал бешеный, рваный ритм, вколачиваясь в поджавшееся, но послушное тело с глухой, животной яростью. Тесная кабинка наполнилась влажными, хлюпающими шлепками и сдавленными, отчаянными стонами, которые Вокс глушил своей ладонью, но они все равно прорывались сквозь пальцы горячими, влажными выдохами. — Во-о-окс... — протянул Аластор, и это имя прозвучало как молитва и проклятие одновременно, когда рука Вокса скользнула по его напряженному, мокрому от пота животу и жадно сжала член, надрачивая в такт грубым, глубоким толчкам, стирая грань между болью и наслаждением. Время и пространство исчезли. Осталась только невыносимая теснота, сковывающая движения, влажный жар двух тел, спрессованный в крошечном пространстве, и этот сводящий с ума, неумолимый ритм. Вокс чувствовал каждую клеточку Аластора — как внутренние мышцы пульсируют, сжимаясь вокруг него в инстинктивном ритме, как мелко-мелко дрожит его хвост, судорожно обвившийся вокруг бедра Вокса, ища опору. Нескольких минут этого бешеного, неистового темпа хватило. Вокс, до побелевших костяшек вцепившись в острые бедра, прорычал прямо в искусанную, влажную шею, впиваясь зубами в последний раз, почти прокусывая кожу: — Бля-ять, Ал... Я сейчас! С глухим, животным шипением он излился глубоко внутрь, конвульсивно дергаясь, прижимаясь так сильно, как только позволяло тесное пространство, вдавливая Аластора в стену. Его била крупная, неконтролируемая дрожь, экран затуманился статикой. Член Аластора все еще стоял каменным, пульсируя в такт бешеному сердцу, требуя разрядки. Потеряв опору в лице замершего Вокса, движимый одним лишь инстинктом, он попытался закончить сам, отчаянно насаживаясь на все еще находящийся внутри член и лихорадочно, почти грубо надрачивая себе. Вокс, тяжело дыша, приходя в себя, увидел это — его отчаяние, его голод. Глаза вспыхнули в полумраке ярким, хищным светом. — Стоять! — скомандовал он хрипло, но властно. Резко, одним движением выскользнув, вызвав у Аластора разочарованный, почти жалобный вздох, сорвавшийся с губ, он развернул его к себе лицом. Впился в губы требовательным, голодным поцелуем — глубоким, собственническим, кусая припухшие губы и тут же зализывая укусы языком, смешивая их дыхание в одно. А затем Вокс опустился на колени прямо на грязный, пыльный деревянный пол, даже не думая о том, во что одет. Не говоря ни слова, он жадно обхватил губами головку члена Аластора. Цифровой язык — невесомый, но ощутимый, состоящий из мельчайших, покалывающих пикселей и заряженный статикой, — скользнул по набухшим венам, по всей длине ствола, обжигая чувствительную кожу тысячей крошечных искр. Одновременно пальцы Вокса нашли все еще влажное, раскрытое, пульсирующее отверстие и без предупреждения снова вошли в него, глубоко, массируя изнутри, находя ту самую точку, от которой Аластора выгибало дугой. От пикселей чувствительная, и без того разгоряченная кожа Аластора буквально горела. Ощущения накладывались друг на друга, смешивались в один невыносимый коктейль: влажное, обжигающее тепло рта Вокса, сводящее с ума покалывание его языка, пальцы глубоко внутри, все еще хранящие жар его плоти и двигающиеся в идеальном ритме с движениями рта. Аластор зашипел, запрокидывая голову и впиваясь пальцами в монитор Вокса, в который раз оставляя на идеальном, чистом экране глубокие, хаотичные царапины, даже не думая об этом. — Ха-а! — выдохнул он хрипло, сорванно, чувствуя, как волна наслаждения нарастает где-то внизу живота, сжимаясь в тугую, готовую лопнуть пружину, накрывает его с головой, лишая последних сил и мыслей. Всего несколько неистовых движений — языка Вокса и его пальцев, работающих в унисон — и Аластор кончил, изливаясь глубоко в чужой рот с протяжным, полным облегчения и опустошения стоном, выгибаясь в тугую дугу и теряя опору под ногами. Вокс, довольно облизнувшись — языком, все еще искрящимся статикой и вкусом Аластора, — медленно, с явной неохотой поднялся с колен. Колени, кажется, навсегда отпечатали узор грязного деревянного пола, но ему было плевать. Аластор, обессиленный до такой степени, что, кажется, сами кости превратились в жидкость, с трудом нашел в себе силы положить дрожащие руки ему на плечи. Он буквально повис в чужих объятиях, уткнувшись горячим влажным лицом в успевшее остыть стекло экрана. Этот контраст температур — обжигающий жар его кожи и спасительная прохлада монитора — был единственным якорем в реальности, не дававшим уплыть в темноту. Оба тяжело, прерывисто дышали, их грудные клетки вздымались в унисон, а в тесном пространстве кабинки не осталось ничего, кроме этого дыхания, запаха пота, соли и секса, и отдаленного, такого далекого, словно с другой планеты, смеха с пляжа. Чарли, кажется, кого-то звала. Им не было до этого дела. Вокс медленно, почти рассеянно поглаживал его по влажному затылку, пальцы путались в слипшихся прядях, спускались к основанию шеи, а потом нашли кончик пушистого уха и принялись теребить его — невесомо, успокаивающе, интимно. — Ты шикарен, — прошептал Вокс, и его голос, лишенный привычных электронных искажений, звучал глухо и хрипло. В нем впервые за весь этот долгий, бесконечный день не было ни сарказма, ни ядовитой насмешки. Только хриплая, удовлетворенная, почти благоговейная нежность, от которой у Аластора, несмотря на тотальное истощение, что-то дрогнуло в груди. Аластор, все еще цепляясь за него мертвой хваткой, чтобы не сползти по стене на пол, попытался что-то ответить. Голос не слушался, пришлось прошептать куда-то в район галстука Вокса, в ткань, пропахшую их общим запахом: — А ты невыносим. В этом не было злости. Это прозвучало как признание. Как факт, с которым он давно смирился. Вокс усмехнулся — тихо, довольно, всем телом, и Аластор чувствовал, как вибрация от его смеха разливается по уставшим мышцам, проникает под кожу, согревая изнутри. Вокс чуть отстранился — настолько, чтобы заглянуть в затуманенные, все еще расширенные зрачки, и легко, почти невесомо, одними губами чмокнул его в щеку. Просто так. Без причины. Это было настолько неожиданно, так не вписывалось в образ высокомерного Теле-демона, что Аластор удивленно моргнул, на секунду замерев. Где-то снаружи Чарли звонко кричала, что нашла идеальное место для пикника, и ее голос эхом разносился над пляжем, смешиваясь с криками чаек. А внутри старой, покосившейся кабинки для переодевания было невыносимо тесно, жарко от двоих разгоряченных тел и, вопреки всему — грязи, спешке, грубости — уютно. Так уютно, как бывает только в самом надежном убежище, когда мир снаружи перестает существовать.