Я здесь

Декабрь начался с неожиданно сильных морозов. Холодный ветер сквозил в окнах, неприятно жёг лица учеников в сумраке наступившей зимы. В одно утро Яна в который раз проснулась от холода и, съёжившись, поспешила на кухню, чтобы закрыть это чёртово окно. Отчим, спавший за столом там, что-то промычал, но не проснулся. Вчера, в пятницу двенадцатого числа, он пропил почти четверть своей скромной зарплаты и теперь со спокойной душой спокойно окунулся в выходные. Яна заблаговременно решила собраться, чтобы к вечеру наведаться к Маше: та сетовала, что одноклассница давненько не приходила, а с одним Никитой сидеть было как-то "не то". Яна только с безразличием усмехалась: будто им друг до друга есть дело в романтическом плане или Маша была такой уж скромницей. Приняв приглашение сегодня, она подумала отвлечься. Конечно, от мыслей об Екатерине Владимировне: учительница уже несколько дней ходила сама не своя. Ученики старались не провоцировать её на многочисленные проверочные. Не грубо, но с достаточной дистанцией она ссылалась на дела и не приходила в библиотеку в два назначенных дня, а разговоры, какие могли в теории случиться неделей ранее, пресекала на корню. - Екатерина Владимировна, мне ждать вас в библиотеке? - застенчиво спросила Яна. - Не сегодня, Покровская. Нужно сделать отчёт для отдела образования. - Я готова рассказать стихотворение. Вы задавали. - И без того знаю, что расскажешь. Иди. Будет пятёрка. - Екатерина Владимировна? - Слушаю, - отвечала женщина, сильнее нажимая на бумагу ручкой. - Моё дежурство давно закончилось. Сегодня нужно? - Нет, сегодня Овчинников и Иванченко. Можешь идти. Яна не находила себе места. Только иногда печально улыбалась тому, что Екатерина Владимировна выполнила условия их "сделки" и вне уроков обращалась к Яне на "ты". Как бы усиленно обеспокоенная Таня ни предлагала девушке шоколадки, которые, та знала, Яна любит, ничего не помогало. Девушка думала об этом гораздо чаще, чем ей самой хотелось бы, но день за днём она пропускала слова учителей мимо ушей, всячески избавлялась от проверки домашних заданий и возвращалась домой уже за полночь, когда надеялась, что отчиму не до неё. За эту ненавистную Яной неделю она наговорила ему в раздражении достаточно, чтобы получить как следует. Под свитером пестрели синяки, но плакала Яна не из-за этого. Она опять оставалась одна. *** - Янка! Заходи, - встретила на пороге Маша. - А мы тут набрали пива. - Мо-лод-цы, - улыбнулась Яна. - Я чуть-чуть. - Ой, чуть-чуть она. Делать всё равно сегодня нечего. - Телик посмотри. - Я его уже неделю не трогала, - с умным видом соврала Маша, - Только "Фабрику" смотрела. - Ну а что ещё. Значит, сегодня я выбираю, что смотреть. - Никиииитаааа! - крикнула Маша, - Янка опять хочет свою фигню включить! - Наконеееец-то, - лениво отозвался Никита. - Отдохну от твоей фигни. Девушки вошли в комнату. Никита перекинул ноги через спинку кресла и в этом невероятно удобном положении листал журнал. - Ты мою музыку фигнёй назвал? - Маша ткнула в журнал так, что тот ударил парня по носу. - Твою не трогал, только эту попсень. Маша отмахнулась от него. - Ладно, сегодня никаких дискотек, а то соседи уже в прошлый раз нажаловаться родителям решили. - Как будто тебе не пофиг, - улыбнулся Никита. - О, а я вижу, он уже начал, - сказала Яна. - Проходи, - показала Маша на диван. - Пульт там, но я буду тебя доставать. С этими словами Маша отправилась на кухню. Яна завалилась на диван, в очередной раз рассматривая комнату в тусклом свете. А Маша уже устроила Новый год - вполне уютно горела гирлянда, аккуратно пришпиленная вдоль стены, на окне красовалась серебристая старенькая мишура с кусочками скотча. На телевизоре стоял пластмассовый Дед Мороз - явно работа машиной мамы. Та любит всякие безделушки. Яна задумалась о празднике. Ей уже года три как было ни горячо ни холодно от него, но в этот раз она всерьёз хотела, искренне хотела порадовать одного человека, и это совсем не казалось ей формальностью. Теперь её одолевали сомнения, что этот жест вообще будет нужен. Да даже если бы всё было по-другому - а что она могла сделать такого, чтобы удивить взрослую самодостаточную женщину? В этой мысли Яна снова потонула: она уже думала, что это и есть единственная проблема, из-за которой её даже самые робкие мечты не сбылись бы никогда. А всё же она не могла забыть эту радость на её лице, которую увидела однажды, столь отличающуюся от первой встречи. Глупо было жить этим, словно жизнь Яны не начиналась буквально сейчас. Глупо, но отчего-то выглядело непосильным трудом, и отмахнуться от этого так легко, как от остальных невзгод, было в сто раз тяжелее. Отчасти потому, что ей хотелось увидеть женщину такой снова. - Янка, алёу! - возникла Маша перед ней. - На. Девушка протянула Яне коричневую бутылку. - О чём задумалась? - села она рядом. - Да так. Яна хорошо относилась к Маше и не верила слухам о том, будто она могла ради забавы бросить одного из многочисленных ухажёров или устроить подставу, если ей насолить. Маша была популярной "зажигалочкой" с по-армянски выразительными чертами лица и очаровательной харизмой. Помалкивающая на уроках и блистающая на переменах, она слишком уж напоминала Яне Свету по характеру. Может, поэтому она не спешила сближаться настолько сильно, несмотря на то, что Маша всегда была рада видеть Яну у себя и никогда не обидела за весь период учёбы. Они дружили, но никогда не делились чем-то сокровенным. В такие моменты, как этот, Яна думала, что, может, и стоит довериться, чтобы в очередной раз не быть на окраине своей же и так не самой широкой и блестящей жизни. В конце концов, кто ещё сможет так же легко отнестись к проблемам, как не Маша. Таня бы запереживала. Никита бы стал хмурым, как сова. А если нет? А если во всех этих чувствах или "чувствах" нет ничего? - Ууу, дела, - Маша вывела Яну из меланхолии. - А ну давай мы сейчас будем угадывать эти твои вопросы... - Ты будешь угадывать, - поправил Никита. - Да, ты будешь угадывать, а мы страдать от тупости, - улыбнулась Маша, - А потом сгоняем покурить, и, если что, расскажешь. А нет - то и ну тебя нахер. Яна благодарно улыбнулась. Ребята выключили телевизор как раз на рекламе. Тут же включилась и Маша: - Я всю эту рекламу уже наизусть знаю. Вот погоди-погодите. Смотри: На экране возникла женщина с миловидным лицом, в теле, одетая в белый колпак и фартук с рюшами. Как только та открыла рот, Маша ей в тон заговорила: - Я всегда говорю: хорошая приправа - повара слава! - хихикнула она, указывая на пиво в левой руке. - Ну да, слушай её больше, - усмехнулся Никита. - Так и я могу. - А вот смотри, вот новая: Красивая кожа после пятидесяти, - сказала Маша одновременно с женщиной за штурвалом яхты, - Никакой вялости. - Ааа, у тебя вон там такой крем есть, - догадался Никита, за что получил подушкой в лицо под свой же смех. Как только он её откинул, в него прилетела ещё одна от Яны. Яна хлопнула подругу по подставленной ладони. Яна знала, что Маша нарочно дурачится, чтобы поднять общий настрой. Любит она, когда не скучно. Они вполне спокойно проводили вечер. Маша, порой посмеиваясь над комиком-ведущим, пила пиво довольно быстро, бегая туда-сюда за новым; Никита с самым что ни на есть сосредоточенным лицом рассуждал, что ответ на каждый вопрос будет под буквой "А" - по какой-то причине В, С и D ему не нравились; Яна пила понемногу, иногда угадывая, а после, немного захмелев и подавив тяжёлый вздох, рассказывала ребятам, надев старые очки отца Маши, почему светофор в Японии синий (очевидно, замёрз). На кухне ребята решили покурить. Маша вытолкала Никиту через минуту и села напротив Яны. - Слушай, я в курсе, что мы как бы не особо откровенничаем, но на тебе вообще лица нет. Я правда могу послушать тебя. Не настаиваю, но... И тут многочисленные мысли Яны дошли до точки кипения. Рискуя обжечься, она заговорила. - Машка, я не знаю. Я просто заколебалась. Всё меня бесит. Грустно, и я сама тут виновата, - не глядя на неё, проговорила Яна. Подруга помолчала, затянувшись пару раз. Она встала, достала две бутылки пива. "Бесконечные запасы", - подумала Яна. - Ну и что за великая любовь? Яна встрепенулась. - Ты откуда знаешь? Маша понимающе улыбнулась. - Я такого столько насмотрелась, что... Короче, правда не буду охуевать, даже если скажешь, что это дед пятьдесят лет. - Маш, - едва успела возмутиться Яна. Девушка в ответ настроилась слушать. - Есть кое-кто, - осторожно начала Яна. - Человек правда старше. Нет, заткнись, не дед, - предупредила она, - Я не могу больше смотреть, как меня игнорируют после... Может, я и правда не имею права думать о... Об этом человеке. Может, я действительно всё неправильно поняла. Но мне сейчас невероятно тяжело смотреть на это. Просто неподходящее время, чтобы вот так... - Яна не сразу почувствовала, как к горлу подступил ком, - Вот так со мной. - Ну чего ты, - Маша продвинулась ближе, приобняв девушку, - Почему ты думаешь, что неправильно поняла что-то? - Потому что оказаться так близко, чуть не поцеловать и найти общий язык - мало, чтобы думать о каких-то там чувствах. Да кого я обманываю, Маш, - по щеке скатилась горькая слеза, - Я просто дура. Я не нужна человеку и не должна даже... Просто быстро привязалась. - Тихо, тихо. А ты как считаешь, почему привязалась? Если так. - Откуда мне знать? Я просто почувствовала, что мне легко, приятно, интересно... Яна уже не сдерживала слёз. - Я правда не знаю. Она заставила меня почувствовать, что я не одна, понимаешь?.. Тут же Яна осознала, что ляпнула и с опаской уставилась на Машу. - Вот как, - сказала подруга, - Слушай, может, тебе и не показалось. Если ты чувствуешь такое и вы дошли до...ну, до "чуть не поцеловать", то... - Ты... Стой, ты же слышала, что я сейчас сказала. Это не... - Ой, да чего я там не видела, - по-доброму усмехнулась Маша. - Правда, вот чтобы пятьдесят - такого да, не было. Яна тихо смеялась, утирая слёзы. - Да не пятьдесят ей. А про это... Да, может быть, что-то есть. Я думаю, она боится. Это же неправильно. - Чего неправильно? Тут Яна прикусила язык. Вот так раскрыть учительницу было бы точно вершиной тупости. - Возраст, знаешь. Все дела. - Ты и так много настрадалась из-за своей Светки, - сказала Маша, - Может, сейчас повезёт? Маша не переставала удивлять раз за разом. - Ты знаешь? - Я же не слепая. Яна закрыла лицо руками. Скорее, чтобы выдохнуть. - Янка, да ты чегооо, - обняла её Маша. - Всё так же, как было. Чему мне удивляться. А меня послушай - может, правда теперь должно припереть. - Может, - улыбнулась Яна. - А теперь пошли, будем Никиту бить. - За что это? - спросила Яна. - За то, что тебя не обнимал ещё сегодня. Конечно, Никита выпытал все подробности тут же, как девушки вошли в комнату. Даже оказался солидарен с Машей в том, что чёрная полоса должна закончиться. Яна оказалась права: друг нахохлился и с пристрастием следователя, сделав самое хмурое лицо на свете, спрашивал её обо всём, о чем успела и не успела спросить Маша. Во второй раз рассказывать было легче. А главное, Яна снова зажгла маленький огонёк надежды, что ничего ещё не закончено. *** Днём ранее. Во всех кабинетах школы погасли огни. В дальних коридорах и спортзале электричество выключил Виктор Иванович. Медленно проходя по второму этажу, он увидел жёлтую полоску света из двадцатого кабинета. На секунду сторож улыбнулся и положил руку на кобуру, представив себя героем фильма, не иначе. Он, конечно, знал, что за дверью нет никаких бандитов. Интеллигентно постучав, Виктор Иванович открыл дверь. - О, Катерина Владимировна. Всё сидите? Женщина устало обернулась на звук. Её освещала лишь настольная лампа из библиотеки, так что утомления на её лице близорукий охранник не подметил. - Да, Виктор Иваныч. Сочинений много. Дома никак не могу до них добраться. - Так под ночь уж, моя хорошая, - добродушно улыбнулся мужчина. - Знаю, всё планы составляете всей гурьбой, но и отдыхать тоже надо. Он, конечно, никогда не ругал учителей после закрытия - уважал их профессию и понимал, как много на них свалилось в последнее время. С Екатериной Владимировной он, можно сказать, сдружился буквально с тех пор, как она терпеливо слушала доброго сторожа, сдавая ключи. Спустя недели полторы работы учительницы у них вошло в привычку иногда разговаривать на простые темы: под вечер, когда школа пустела, пожилому охраннику было одиноко - собственно, как и женщине, которая, хоть и не говорила об этом, проницательный Виктор Иванович знал и понимающе кивал, когда видел её за долгой работой. Он, будто школьный домовёнок, время от времени приносил сладости, "чтобы не грустила учителка", угощал чаем и давал иногда пищу для размышлений, несмотря на то, что больше делился воспоминаниями, чем опытом. - Надо, надо, - согласилась Екатерина Владимировна. - Но и закончить тоже хоть что-то нужно. Это ещё не всё. - Что ж я, не понимаю, чтоль, - сторож подошёл ближе, - Может, чайку́ хоть попьёте, милая? Мне сын из Москвы привёз всякого. Знает, что сижу тут, чаёвничаю всю ночь, - не успела учительница ответить скромным согласием, как он сказал: - Вот и вы, моя хорошая, раз тут охраняете, и вам чай положен! За вредность, - рассмеялся он. - Щас схожу, принесу. Екатерина Владимировна посмотрела ему вслед с улыбкой и, сняв уже надоевшие очки, потёрла наверняка красные глаза. Поставив тройку шестикласснику за едва читаемое сочинение с перепутанными Пушкиным и Гоголем, она закрыла тетрадь и стойко удержалась, чтобы не отбросить её как минимум до второй парты. Пустота и тишина кабинета давили. Женщина не успевала вспомнить, почему стала замечать эти уже давно незначительные для неё вещи - она просто бралась за общественную нагрузку, готовила отличников из пятых классов к январской олимпиаде и, как могла, объясняла одному одиннадцатому, что экзамены по родному языку сдать вполне реально, даже если учителей на протяжении десяти лет было слушать неинтересно. Работы под конец года было действительно много, но Екатерина Владимировна не останавливалась. Когда день подходил к концу, она открывала методички, журналы и тетради, чтобы слушать только тихий шорох своего письма и шелест страниц, пока совсем не стемнеет. Сегодня ей и этого оказалось мало. Как только Виктор Иванович ушёл, а она прервалсь, вдруг стало зябко. Наверняка к вечеру больше похолодало. Может, заморозки будут ещё сильнее. - Вот и чаёк, - послышался глуховатый голос сторожа в коридоре. Он вошёл в класс и, поставив две кружки на первую парту, налил в обе чай из своего металлического чайничка. Мужчина заботливо положил прямо перед учительницей высокую круглую пачку с печеньем, на которой красовался забавный повар. - Вы кушайте, кушайте, Катерина Владимировна. - Я их сегодня весь день грыз, аж смотреть уже тошно, - смеялся сторож. - А вкусные, зараза. Больше не от желания, а из вежливости, женщина выудила печеньку-сэндвич. На вкус она оказалась и правда ничего. - Ну, рассказывайте, - Виктор Иванович отпил немного чая, - Не хулиганят детишки? - Хулиганят, конечно, - ответила учительница. - Да, как без этого, - мечтательно протянул сторож, - Вот вы меня бы видели в школе - какой забияка был! То двери в каморку заставим с товарищами, то бумажки на очки налепим, кто спит на уроке, - улыбался он. - Что, не замечали учителя́? - Видели, конечно. Учителя-то строгие были, не то, что нынче, - оживился мужчина, - Вот как заметит, что захрапел кто - так ка-ак указкой по парте бум! - сразу все бодрячком. А то и по пальцам прилетит - потом не до лени будет. - Да уж, я бы так не стала, - улыбнулась женщина. - И то правда, - вздохнул Виктор Иванович, - Лучше-то знать грамоту от этого воспитания никто не стал. Некоторое время они в тишине пили чай. Сторож думал о своём. Екатерина Владимировна задумчиво изучала зелёную лампу. Без сомнений, она ассоциировалась с одной ученицей - а больше ни с кем учительница не сидела в библиотеке вечерами. Она вспомнила её худощавый силуэт и золотые, в свете этой лампы, волосы. Тяжело вздохнув, женщина сдалась, отмахиваясь от этого воспоминания чересчур часто: оно настигало внезапно - в тишине проверочных работ, в непрогретом салоне авто, в очереди в магазине. Хуже было только видеть Покровскую на уроках, не имея возможности куда-нибудь деться. - Что, Катерина Владимировна, приуныли? - Да ничего, - так же глядя на незаметно дрожащий свет, ответила женщина. - Прохладно стало. Неуютно. - И чай вас не греет? - улыбнулся сторож. - Не знаю, - честно призналась Екатерина Владимировна. - Может, приболела. - Нехорошо, - сказал мужчина, - Что-то вы, милая, и правда неважно выглядите. Учительница не нашлась, что ответить. Она без интереса пробежалась пальцами по другой стопке тетрадей и взяла одну из них. Конечно, проверять она ничего больше не хотела. - Не обижают вас? - издалека поинтересовался сторож. - А то знаю, какие сейчас мужики бывают. Вон у дочки был паразит - поматросил и бросил. А она в слёзы, месяца этак три кричала, искала его. А он что... Надежду дал, и был таков. Женщина вздохнула. - Бывает, Виктор Иванович. - Вы, милая, не переживайте так сильно. Вон вы какая - молодая, да высокая, загляденье! - всплеснул руками охранник, - Таким красавицам страдать недосуг. - Что поделать, - кивнула учительница и отмахнулась. - Пострадаю и перестану. - А это, милая моя, зависит от случая. Вот бывает такое: увидишь человека - так и не знаешь, куда взгляд от него деть. А он тоже так глядит, что аж искры летят. Этакое не забудешь, - его тон стал серьёзным, - Вот я это один раз в жизни испытал. Да не доглядел. Екатерина Владимировна слушала и понимала, о чём говорит сторож. И она испытывала раньше подобное. И знала, верила, как ей повезло так смотреть на кого-то во второй раз. Вначале она долго вспоминала девушку с чистыми, как родник, голубыми глазами и хаосом внутри. "Я люблю тебя больше всех на свете". - вспоминала свои глупые слова учительница. Екатерина Владимировна чисто любила каждый его осколок, каждое лезвие, которыми та неумело защищалась. Она была готова брать их в руки, чтобы защищать её самой, но наступило это "но", и лезвия вонзились в её сердце. "Я изменила тебе". - отвечали ей. Ими же она от безысходности разрезала всё вокруг. "Я прощаю тебя. Не могу не простить. Люблю, и это не изменишь". После чего, конечно, не выдержала никаких прикосновений к своей душе снова. "Куда ты?" "Не могу больше. Не могу..." "Хорошо. Это всё?" Во второй раз, перед спонтанным переездом, к её душе приблизился хищно, по-кошачьи хрупкий образ: девушка с горячим, но каменным сердцем. "О, жалко, что ты уезжаешь. Я очень буду ждать тебя снова." Екатерина Владимировна точно знала, что за твёрдыми стенами есть плоть и даже безошибочно чувствовала её. "А с тобой легко. Я, честно, не припомню, чтобы кого-то встречала такого, как ты". "Да брось. Ты лучше". Раскалённая поверхность прижгла её раны с одной стороны, но другая только стала кровоточить сильнее. "Я давно хочу поцеловать тебя". Всё произошло так быстро, что женщина не успела осознать, к чему ведёт и зачем ей нужна эта бессмысленная близость пополам с пресловутой безответной любовью. "Я дорожу тобой, но в таких отношениях никогда не буду". И ей был дорог человек внутри этой девушки, но, словно созданный из отрицательных зарядов, он оттолкнулся и пролетел мимо вместе с месяцами и годами, желая, но не умея ничего сделать. "Я не знаю, что мне делать. Я влюбилась. Влюбилась так не вовремя. И знаю, что тебе это не нужно. Прости меня". "За чувства нельзя извиняться". Екатерина Владимировна закрыла глаза, пряча лицо в руках. "Ты замечательная". Совсем отчаянно говоря, её не так беспокоили рамки и приличия, сколько разъедала боль внутри. Глухо пульсирующая старая боль и царапающая её невозможность. Страх. Ты не нужна. Ни им, ни себе. - Ну, будет вам, - ласково сказал Виктор Иванович. Он подошёл и поставил рядом уже наполненную кружку чая. - Погрейтесь ещё, милая. Вы-то умница, а остальное образуется. Екатерина Владимировна покачала головой. - Вы правы, - тихо сказала она, быстро избавившись от поступающих слёз. - Но тут, Виктор Иванович, я почти бессильна. - На всё человек способен, будь у него воля. - А если нет? - женщина бросила взгляд с капелькой надежды. - Ну, коли нет... Так и помрёт он, да жизнь не повидает, балда, - улыбнулся сторож. Учительница посмотрела в окно. Там, в темноте, кружился тёплый снег - уже который раз за этот месяц. Она, безусловно, помнила, когда впервые за долгое время улыбалась, глядя на снегопад. Женщина благодарно приняла кружку чая. Виктор Иванович протянул ей ещё одну печеньку, уже готовый рассказать про самую холодную зиму в пятьдесят первом году.