Переливы цветов 3: Познание

Маленькая группа, сплочённая общей тайной и необходимостью действовать, была готова к вылазке. Под грохот праздничных взрывов, скрывающий их шаги, они двинулись вслед за Шенби вглубь дворца — навстречу императору, документам и, возможно, разгадке старой интриги. — А почему они зашевелились так рано? Саске только 13 лет, какая свадьба? — не унимался Наруто, путаясь в складках своего оранжевого костюма. Его бровь была искренне поднята в недоумении. Шенби, шагая впереди по мраморному коридору, обернулась и сделала игривую гримасу: — Так у нас сватают в этом возрасте! — она пожала плечами. — Хоть договорные браки и редкость. Дядя Симон признаёт только силу истинной любви, никакого расчёта. Её голос стал тише, почти заговорщицким. — Его самого бабушка Мелисса когда-то хотела женить насильно. С тех пор он и зарекся. Зато все довольны! Ну, почти... — она сморщила нос. — Были шероховатости, вроде союза мамы с Шукатой. Но он ей тогда нравился! А сейчас... сейчас ей вообще не хочется ни с кем. Она хихикнула, подражая взрослым: — А дядя, кажется, подустал от наложниц. Говорит, хочет "пристать к берегу". — Она изобразила в воздухе кавычки пальцами. Вальмонт, идущий рядом с Саске, лишь покачал головой, его синие волосы колыхались при свете факелов: — Они торопятся, потому что я показал, что Саске — тоже мой партнёр, а не только Итачи. — Он вздохнул. — Вообще-то такое не принято. Я не император, чтобы заводить гарем. Но... — он обвёл взглядом своих спутников, — здесь действует негласный закон сирен: любовь важнее всего. Даже вековых традиций. Поэтому у нас могут поженить однополую пару, такие пары могут иметь детей... и поэтому даже втроём мы можем жить спокойно. Остров Любви не зря так называется. Шенби вдруг залилась сдержанным хихиканьем, когда они остановились у массивной дубовой двери кабинета императора. — Просто ты привёл аж двоих женихов! — прошептала она, подмигивая Вальмонту. — Кажется, даже дядя задумался о себе. Ну, в смысле... "а как оно вообще?" Из-за двери раздался усталый, но насмешливый голос: — О чём я там задумался? Обсуждаете меня за спиной? Некрасиво! Шенби фыркнула и без стука распахнула дверь: — А разве не так, дядя? Ведь даже дядя Лайсерг нашёл пару! Один вы остались, ой! — она вскрикнула, когда из-за двери появился Симон и легонько потянул её за ухо. — Невоспитанная девица! — проворчал он, но в его глазах искрилась усмешка. Он отпустил племянницу и обвёл взглядом всю группу, собравшуюся в коридоре. Его взгляд задержался на серьёзных лицах Учих, на заинтересованном Орочимару, на внимательном Какаши. — А вы... садитесь. Целая компания, как погляжу. Он отступил, пропуская их внутрь. Кабинет императора был таким же, каким его запомнил Вальмонт: высокие полки с книгами и свитками, карты на стенах, макет острова на большом столе и тяжёлый письменный стол, заваленный бумагами. Воздух пах старым пергаментом, воском и лёгким ароматом морской соли. Симон тяжело опустился в кресло за столом и жестом указал на стулья и диван. — Ну что, — вздохнул он, снимая с себя венценосную мантию и оставаясь в простом тёмном камзоле. — Похоже, наш праздник омрачили деловые вопросы. Говорите, что у вас там. Его глаза встретились с взглядом Итачи, и в них читалась усталость, но и готовность разбираться. Он уже был не весёлым хозяином пира, а правителем, ожидающим доклада. Кабинет императора погрузился в напряжённую тишину, нарушаемую лишь потрескиванием поленьев в камине и шелестом страниц. Орочимару развалился в кресле с кошачьей небрежностью, но его глаза, острые и внимательные, выдали предельную собранность. Он первым нарушил молчание, положив на полированный стол злополучную записку. — Кажется, не все твои подданные довольны, ваше величество, — произнёс он, и в его голосе звенела лёгкая, язвительная ирония. Симон взял листок, пробежал по нему глазами дважды, и его лицо омрачилось. Он откинулся на спинку кресла, проведя рукой по лицу. — Вот оно что... — вздохнул он. — Он сейчас разговаривает с сестрой, но там без вариантов. Сирена сама пошла на это — выслушает, хочет понять, насколько он серьёзен в этот раз. - Император поднял взгляд на собравшихся, его выражение стало строгим, деловым. — Когда ты, Вальмонт, начал освобождать хвостатых, и двое из них захотели остаться на острове, старейшин это... впечатлило. Они воспринимают произошедшее как попытку нашего клана укрепиться. Особенно в свете трёх новых союзов. Он начал загибать пальцы: — Визит Мизукаге, его согласие оставить Утакату — это укрепление мира с Деревней Тумана. Исобу здесь надолго — для черепахи-исполина и сто лет как послеобеденный сон. Сайкен остался. Гаара лоялен. Теперь братья Учиха... и Орочимару. — Его взгляд скользнул по саннину. — Это выглядит как рост влияния. И они хотят свою "часть пирога". Симон сделал выразительные кавычки в воздухе. Орочимару кивнул — он понимал расклад лучше многих, помня и изгнание Дианы, и все прошлые интриги. Император протянул Итачи кожаную папку с завязками. На корешке был вытиснен символ — круглый веер для розжига, а под ним — стилизованный корабль. Просто и ясно: Учиха — морская торговля. — Тут договор и письма от лорда Фугаку, — пояснил Симон. — О соглашении и... его планах. Итачи развязал шнурки с привычной точностью. Внутри лежали аккуратно подшитые листы — сам договор и стопка писем в плотных конвертах. Договор был сухим и конкретным: корабли Сирении должны сопровождать двое членов клана Учиха (имена не указаны — глава клана сам назначал исполнителей). За каждый успешный рейс «туда-обратно» клан Учиха получал 40% прибыли — сумма щедрая, но оправданная рисками: пираты, наёмники, морские штормы. Было и дополнение о сухопутной торговле — сопровождение караванов из Сирении в Коноху и обратно, с теми же условиями. Письма, написанные уверенным почерком Фугаку, были деловыми, лишёнными эмоций: обсуждение дат отправки, количества кораблей, состава грузов. Одно письмо упоминало отправку троих шиноби для сопровождения особо ценного груза. Последнее письмо, датированное за полгода до трагедии, содержало просьбу о срочной встрече для уточнения деталей. Ни намёка на что-то личное или на брачные договорённости. Братья Учиха изучали документы молча, их лица были каменными масками. Остальные присутствующие — Вальмонт, Наруто, Какаши, Гаара, Шенби — читали через плечо, погружённые в тяжёлое молчание. Гаара кивнул, узнавая формат — похожие соглашения были у Суны на поставку металлов, фруктов и сопровождение караванов через пустыню. Но больше всех документы интересовали Орочимару. Он взял письма первым после Учих. Его длинные пальцы бережно перелистывали страницы, глаза выхватывали каждую деталь, каждый оттенок чернил, каждый намёк, скрытый между строк. Он искал не то, что было написано, а то, что осталось за кадром. Тень тайной сделки, намёк на нечто большее, что могло стоить Фугаку жизни. — Ничего, — наконец произнёс он, откладывая последнее письмо. Его голос был спокоен, но в глазах плясали опасные искры. — Ни слова о браке. Только бизнес. Очень прибыльный бизнес. Он посмотрел на Симона. — Лорд Каэде либо солгал, либо... получил другие обещания. Устные. Которые не зафиксированы здесь. В воздухе повис невысказанный вопрос: а какие ещё «устные обещания» мог дать Фугаку и кому ещё? Симон кивнул, его пальцы провели по гладкой поверхности стола, словно ощущая вес золота, которое текло по этим торговым путям. — Соглашение было взаимовыгодным, — подтвердил он. — Сирения выживает не только благодаря туризму. Основной доход — торговля. На экспорт идут ткани, вышивка, ювелирные изделия, металл, фрукты. Обратно — мясо, зерно, шкуры, ресурсы, которых у нас нет. Он посмотрел на Итачи, который молча изучал цифры в приложенных выписках. Цифры были впечатляющими. Даже для процветающего клана Учиха, занимавшего целый квартал в Конохе, это был основной источник дохода, перекрывающий даже доходы от миссий. Всё было чётко: дата, количество товара, суммы, подписи сторон. Расчёты — по факту. Деньги получал исполнитель миссии и относил главе клана. — Вы не расскажете, о чём просил отец в свой последний визит? — спросил Итачи. Его голос был ровным, но в воздухе повисло напряжение. Все замерли. Орочимару наклонился вперёд, его жёлтые глаза сузились от интереса. Даже Наруто перестал ёрзать. Симон медленно налил себе воды из графина, выпил и отставил стакан. — Раз уж на то пошло... — Симон вздохнул, откинувшись в кресле. — Он мёртв. И нет ничего важнее его наследников, да? Он потёр переносицу, собираясь с мыслями. — Мы с Фугаку не были друзьями. Ваш отец... был сложным человеком. Но по-своему благородным. — Император сделал паузу. — В тот последний раз он отошёл от делового формата. Мы говорили здесь, втроём. Он неожиданно отметил способности Шенби, сказал, что слышал о ней из Деревни Тумана. Что она ровесница его старшего сына... Шенби покраснела и отвернулась. Это звучало как намёк на сватовство, но... — Это не было прямым предложением, — продолжил Симон. — Скорее... зондированием почвы. Но узнав, что Шенби — наследница и останется на острове, он, кажется, задумался. Возможно, хотел укрепить союз через брак. Домысливать не буду. - Лицо императора стало серьёзным. — Фугаку хотел увеличить свою долю до 45%. Я объяснил, что это невозможно. В казну идёт лишь 20%, 40% — ему, остальные 40% делятся между моряками и производителями. Это ручной труд. Но... — Симон посмотрел на Итачи прямо. — Мне тогда показалось, что он искал способ получить крупную сумму. Очень крупную. Не знаю, зачем. Тишину нарушил Орочимару. Его голос прозвучал тихо, но чётко, как удар клинка: — Думаю, лорд Каэде мог предложить ему больше. — Саннин указал на договор. — Здесь большие деньги, но Фугаку нужно было ещё больше. Оплачивать переворот в Конохе... дорогое удовольствие. — Что?! — ахнул Наруто, его глаза стали круглыми от шока. Но Итачи не выглядел удивлённым. Его лицо оставалось каменной маской. Ему, как раз, и было приказано уничтожить клан, потому что Третий и Совет Данзо подозревали Фугаку в подготовке переворота. Это была старая, гниющая рана, которая теперь вскрылась с новой силой. — Переворот? — тихо переспросил Вальмонт, его пальцы инстинктивно сжали руку Саске. — Да, — холодно подтвердил Итачи. Его глаза встретились с взглядом брата, и в них читалась вся тяжесть того выбора, который ему пришлось сделать. — Это была официальная причина... для резни. Воздух в кабинете стал густым и тяжёлым. Даже Симон выглядел потрясённым — он знал о трагедии, но не о всех её причинах. Орочимару медленно улыбнулся — не злорадствуя, а с видом учёного, нашедшего недостающий пазл. — Кажется, — прошипел он, — лорд Каэде играл в очень опасную игру. И ваш отец, Итачи, был одной из его фигур. Проигравшей фигурой. Теперь всё вставало на свои места. Жажда денег. Попытка сватовства к Шенби для укрепления позиций. И... возможная сделка с лордом Каэде, который мог финансировать переворот в обмен на будущие преференции или даже влияние на политику Конохи. Прошлое, казалось, протягивало свои холодные щупальца к настоящему, угрожая разрушить только что обретённый хрупкий мир. Тяжелое молчание, наступившее после слов Орочимару, висело в кабинете подобно густому, удушливому туману. Воздух был заряжен шоком, горечью и холодным осознанием предательства, уходящего корнями в прошлое. Саске стоял, окаменев, впиваясь взглядом в узоры на паркете, словно пытаясь найти в них ответы на вопросы, которые теперь жгли его изнутри. Он был разменной монетой, пешкой в большой игре своего отца и алчного лорда. Это знание было горше любого яда. Вальмонт чувствовал, как рука Саске в его ладони стала ледяной и почти неживой. Не отпуская его, он протянул вторую руку к Итачи, стоявшему по другую сторону. Его пальцы коснулись предплечья старшего Учихи, почувствовали под тонкой тканью рубашки напряженные, как струны, мышцы. Легкое, почти неуловимое движение — и его кончики пальцев скользнули вниз, к запястью, чтобы обхватить ладонь Итачи, спрятать ее в своей. — Итачи, — позвал Вальмонт тихо, его голос был шепотом, предназначенным только для него. Итачи едва заметно вздрогнул, словно возвращаясь из глубин собственного ада. Его взгляд, темный и бездонный, полный призраков прошлого, медленно оторвался от Симона и опустился на Вальмонта. В этих глазах была вся боль мира, вся тяжесть ноши, которую он нес в одиночку. — Ты здесь, с нами, — продолжал Вальмонт, его пальцы нежно сжали ладонь Итачи. — Это прошлое. Оно не имеет над тобой власти сейчас. Итачи замер, глядя на него. Затем его взгляд скользнул на их соединенные руки, на тонкие пальцы возлюбленного, с нежностью сжимающие его кисть, словно пытаясь согреть, оживить, отогнать тени. Он почувствовал тепло, исходящее от Вальмонта, — то самое, что меняло всех вокруг, исцеляя души. Оно текло по его руке, прогоняя ледяной холод воспоминаний. Чуть заметно кивнув, он переплел свои пальцы с пальцами жениха, отвечая на крепкое, уверенное сжатие. Его взгляд упал на простое, но элегантное кольцо на пальце Вальмонта — своё предложение, свою готовность укрепить союз. «Да, я здесь, — прозвучало в его сознании, ясно и четко. — Я выжил. Прошел через ад и вернулся. И теперь у меня есть они. Саске. Вальмонт. Это моя семья. Мой дом. То, что я буду защищать до последнего вздоха. Никакое прошлое не отнимет их у меня». Мускулы на его лице расслабились, маска непроницаемости дрогнула, открыв личность человека, что скрывался за легендой и болью. Он не отпустил руку Саске, а лишь сильнее сжал ее, завершая круг, связывающий их втроем в единое целое перед лицом новой угрозы. — Вот оно что, — пробормотал Симон, наконец переварив шокирующую информацию. Он сжал кулаки, костяшки его пальцев побелели. Его взгляд, обычно спокойный и властный, теперь пылал гневом. — Каэде... выходит, спонсировал переворот в чужой стране? Во что он втянул мой остров? Подставил всех нас под удар! Его голос гремел, эмоции отскакивали от стен, усиливая эффект. Имперское спокойствие было окончательно потеснено яростью преданного правителя. — Не думаю, что у Третьего Хокаге или у нынешней администрации Конохи есть к вам вопросы, ваше величество, — плавно, словно усмиряя бурю, вступил Орочимару. Его шипящий голос действовал как успокоительное. — То «дело» было тщательно расследовано людьми АНБУ и... пресечено еще до начала каких-либо активных действий. Официально Коноха не имеет к Сирении никаких претензий. Какаши, до сих пор молча наблюдавший со своей привычной ленивой позой, кивнул, отрываясь от стены. — Могу подтвердить. И добавлю, что крупных, подозрительных поступлений денег в казну или лично Фугаку Учихе зафиксировано не было. Позднее, после... инцидента... кабинет лорда Фугаку был обыскан вдоль и поперек, как и весь родовой комплекс. Никаких следов от переводов, контрактов или квитанций. Ничего, что могло бы напрямую связать его с иностранным спонсором. — Он пожал одним плечом. — Возможно, соглашение было достигнуто лишь на словах, но так и не оформлено документально. Или же Каэде был крайне осторожен. — Не знаю, — буркнул Симон, с силой проводя рукой по лицу. Он выглядел внезапно постаревшим. — Но я непременно это выясню. Этот шакал... действовал за моей спиной в подобных вещах! Строил заговоры, которые могли привести нас к войне! — Брат, — хмыкнул Лайсерг, скрестив руки на груди. Его взгляд был острым, полным врожденной хитрости морского волка. — Прямыми вопросами и угрозами мы от него мало что добьемся. Если он годами вел двойную игру, то уже прикрыл все тылы. Он будет отрицать всё, а без доказательств мы лишь покажем свои карты. Орочимару медленно улыбнулся. Это была не та улыбка, что сулит нечто доброе. Это был оскал хищника, уловившего наконец интересный, сложный запах. Его желтые, вертикальные зрачки сузились от неподдельного интереса. — О, не беспокойтесь, — прошипел он, и в его голосе зазвучала сладостная, опасная уверенность. — Прямые вопросы — удел простолюдинов и сентиментальных глупцов. Есть куда более... изящные способы заставить паука вылезти из своей паутины. Или, по крайней мере, хорошенько в ней запутаться. Кажется, у змеиного Саннина уже складывался план. И судя по тому, как загорелись его глаза, этот план обещал быть чрезвычайно увлекательным. Тяжелая пауза, последовавшая за словами Орочимару, висела в воздухе, густая и неопределенная. Каждый присутствующий переваривал открывшиеся факты, искал в них свое место, строил догадки. Взгляды, полные вопросов и тревоги, метались от Симона, сжавшего кулаки в бессильной ярости, к непроницаемому Какаши, к бледному Саске. Никто не знал, что делать дальше. Тупик. И в эту звенящую тишину плавно влился низкий, шипящий голос Орочимару. Он не повышал тона, но каждое слово звучало с металлической четкостью, принуждая к вниманию. Саннин выждал идеальный психологический момент, когда потребность в руководстве и ясности стала максимальной. Все взгляды, как по команде, устремились к нему. Он был центром бури, островком ледяного спокойствия и расчетливого интеллекта. Его желтые глаза, медленно скользнув по собравшимся, остановились на Саске. — Саске-кун, — начал Орочимау, и его интонация внезапно сменилась на наставническую, почти педагогическую. — Тебе предстоит сложное испытание на способности шиноби. Слова сработали как щелчок выключателя. «Испытание». «Способности шиноби». Они пробились сквозь пелену личной обиды и боли, ударив прямо в самое ядро амбиций Саске — в его жгучую потребность доказать свою силу, свою ценность как ниндзя, а не как мальчика с оборванными корнями. Вальмонт, все еще державший его руку, ощутил почти физически, как напряженный, сжатый в тугой комок «ёжик» внутри Саске чуть расслабился, выпустил иголки. Дрожь в пальцах сменилась собранной, готовой к действию собранностью. Взгляд Саске, до этого уставший и потерянный, sharpened, сфокусировался на Орочимару с новой силой. Орочимару, удовлетворенный реакцией, продолжил четко, как если бы отдавал приказ на миссии: — Лорд Каэде предложил отправить тебе копии писем отца. Твоя задача — не отвечать на эту записку. Никак. Просто дождаться его следующего шага. И... твоим истинным испытанием будет не показать ему своих истинных эмоций, когда ты эти письма получишь и прочтешь. Лорд ждет необдуманных действий. Возможно, вспышки ярости, юношеского максимализма, слепой ярости. Он будет пытаться вывести тебя на чистую воду, играя на твоих чувствах к отцу. Саске медленно кивнул. Его лицо было серьезной маской, но в глазах уже горел знакомый огонь решимости. Его пальцы, все еще переплетенные с пальцами Вальмонта, машинально начали перебирать их, ища в этом простом тактильном контакте точку опоры, свой уголок спокойствия и безопасности посреди надвигающейся бури. Он уже видел себя в этой роли — роль агента, ведущего свою игру. — А если письма будут поддельными? — внезапно вмешалась Шенби. Её умный, проницательный взгляд был полон сомнений. — Если он просто сочинит то, что выгодно ему, чтобы манипулировать Саске? Орочимару повернул к ней голову и хмыкнул, коротко и почти с насмешкой. — Это, моя дорогая, мы установим очень быстро. Даже по копиям. Стиль, формулировки, упоминания деталей, о которых не мог знать посторонний... Фугаку был человеком привычки. Подделать его мысли — задача для виртуоза, коим лорд Каэде, полагаю, не является. Его оружие — деньги и интриги, не каллиграфия и стилизация. Пока Орочимару говорил, произошло нечто, заставившее Вальмонта на мгновение забыть о всей этой сложной интриге. Итачи, до этого момента стоявший неподвижно, как статуя, вдруг пошатнулся. Не от слабости — раны больше не беспокоили его, — а от внезапного, оглушительного наплыва усталости. Не физической, а той, что копилась годами в глубине его души. Он сделал шаг к Вальмонту, сидевшему на подлокотнике кресла, и... просто рухнул вперед. Не обнял, а именно уткнулся лицом в его шею, в то место, где пульсировала живая, теплая кровь под тонкой кожей. Он сжал глаза и шумно, глубоко вдохнул, вбирая в себя тот самый, ставший до боли родным запах — чистую кожу, соленый морской воздух, зацепившийся в волосах, и что-то неуловимо сладкое, что было сутью самого Вальмонта. Это был запах дома, спокойствия и абсолютного принятия. Вальмонт аж подпрыгнул от неожиданности, на его щеках тут же вспыхнул яркий румянец. При всей их близости такие внезапные, почти детские проявления своих желаний от всегда сдержанного и собранного Итачи были редки и оттого смущали вдвойне. Но он не стал отстраняться. Наоборот, его свободная рука тут же поднялась и нежно легла на затылок Итачи, пальцы уткнулись в густые черные волосы, совершая успокаивающие, круговые движения. Он понимал. Это был крик души, загнанной в угол призраками прошлого, ищущей спасения в единственном, что было реальным и настоящим. В нем. Действие Итачи стало тем самым тихим, но безошибочно читаемым сигналом, который поняли все присутствующие. Эта молчаливая потребность в утешении, в прикосновении к живому и настоящему, прорвавшая сквозь его железную выдержку, говорила громче любых слов. Война с призраками прошлого была выиграна не на поле боя, а в тихом уголке души, и сейчас воину нужна была передышка. Симон, наблюдавший за этой сценой с внезапно нахлынувшей отеческой теплотой, будто поймал этот сигнал. Он тяжело вздохнул, смахнув невидимую пыль с роскошного рукава своего камзола, и решительно хлопнул в ладоши. Звук был негромким, но властным, эффективно разрывая напряженную нить молчания, висевшую в кабинете. — Ладно, — его голос прозвучал уже без прежней гневной дрожи, обретая привычные нотки уверенности и контроля. — Утро вечера мудренее. Сидеть здесь и пережевывать одни и те же догадки до рассвета — только нервы трепать. Эсте, — он обратился к Вальмонту, используя его домашнее, ласковое имя, — уводи своих женихов в покои. Всем вам нужен отдых. Вы сегодня совершили великое дело, а после были втянуты в... это. — Он многозначительно махну рукой в сторону разложенных на столе документов. — Я тем временем узнаю у сестры, что ей нашептывал этот лис Каэде. Возможно, она помнит какие-то детали, которые упустили мы. Пока Симон говорил, Вальмонт, всё ещё чувствуя тепло дыхания Итачи на своей шее, поднялся. Его движение было плавным, но в нем читалась твердая решимость. Он не отпустил руку Саске, а своей другой рукой мягко, но настойчиво потянул за собой и Итачи, словно собирая своих ниндзя под надежную защиту. — Я не отдам Саске, что бы он там ни говорил и ни предлагал, — заявил он, и в его тихом, обычно мелодичном голосе впервые прозвучали стальные нотки, унаследованные от воинов-предков. Его чёрные глаза, полные непоколебимой уверенности, встретились с взглядом Симона, и было ясно — это не просьба, это констатация факта. Итачи, отозвавшись на его движение, наконец поднял голову. Следы усталости никуда не делись, но в его взгляде вновь появилась привычная собранность и та глубокая, бездонная нежность, которую он хранил только для них двоих. Он кивнул на прощание императору и остальным — короткий, почтительный кивок воина, — и затем обнял Вальмонта за плечи, притягивая его к себе. Этот жест был одновременно и защитным, и позволяющим вести себя, доверяя направление тому, кто сейчас был сильнее. Саске вышел следом. Его шаг был пружинистым, легким, походкой хищника, учуявшего наконец цель. Личные обиды и боль были отодвинуты в сторону, переплавившись в холодную, яростную решимость. Его ум уже проигрывал возможные сценарии, строил планы, готовил маски. Мысленно он уже был в роли шпиона, двойного агента, и готов был сыграть её хоть сейчас, хоть сию секунду. Уголки его губ даже приподнялись в едва заметную, почти вызывающую ухмылку. Лорд Каэде хотел игры? Он её получит. Три фигуры — Вальмонт, ведущий их сквозь полумрак коридоров, Итачи, прикрывающий его со спины своей надежной сенью, и Саске, замыкающий шествие, как тень, готовая в любой миг превратиться в грозное оружие, — скрылись за резной дверью, оставив в кабинете разбираться с политическими последствиями старшее поколение и тех, кому предстояло вытаскивать на свет божий секреты прошлого. Тишина в пустых коридорах дворца была густой, почти звенящей. Их шаги по отполированному мрамору отдавались глухим эхом, которое тут же поглощалось тяжелыми коврами и бархатными портьерами. Ни слуг, ни стражников — будто сама древняя постройка затаила дыхание, пропуская их, троих связанных одной тайной и одной целью, сквозь свои потаенные артерии. Вальмонт, не выпуская их рук, уверенно вел их через лабиринт знакомых с детства переходов. Он толкнул незаметную, обитую темным деревом дверь в стороне от парадных залов, и они вышли в ночной сад. Воздух сразу же сменился — с душного, наполненного запахом старого пергамента и политических интриг, на влажный, соленый, свободный, с ароматом ночных цветов и далекого прибоя. Луна, полная и яркая, серебрила листву и выхватывала из темноты узкую песчаную тропинку, ведущую вниз, к самому краю воды. Там, в окружении песчаных дюн и шепчущих пальм, стоял небольшой, но уютный белый домик с синими ставнями — прибежище его матери, а теперь и его собственное. Место, где пахло морем, воском и счастьем. Как только тяжелая деревянная дверь закрылась за ними, запирая остальной мир с его проблемами снаружи, произошло то, чего, казалось, ждало само напряжение, копившееся в Итачи все эти долгие часы. Он резко, почти грубо, притянул парня к себе, обвив его руками так крепко, что тому на мгновение перехватило дыхание. Вальмонт обернулся, его вопрос замер на губах, потому что в следующий миг губы Итачи уже были на его. Это был не нежный, вопрошающий поцелуй. Это был жадный, требовательный, почти отчаянный захват. Поцелуй утопающего, который наконец-то сумел вдохнуть воздух. В нем была вся боль, вся ярость, вся невысказанная нежность и животная потребность убедиться, что он здесь, они здесь, они живы и настоящие, а не призраки из кошмарного прошлого. Итачи не отпускал его, а его руки скользнули под мягкую хлопковую футболку Вальмонта, приподняли ее, обнажая гладкую, теплую кожу груди, тонкую талию. Его пальцы, шершавые от мозолей, оставленных рукоятью меча, ладони, знавшие только смерть, теперь с благоговением и жадностью исследовали живую плоть, скользя по ребрам, касаясь, щипая затвердевшие от возбуждения и неожиданности соски. — Итачи, мм... — тихий, сдавленный возглас Вальмонта был тут же заглушен новым, еще более глубоким поцелуем. Затем, не разрывая его, Итачи наклонился, подхватил Вальмонта на руки — легко, словно тот не весил ничего. Парень инстинктивно обвил его шею руками, его лицо пылало, сердце колотилось где-то в горле. Итачи понес его через маленькую гостиную, прямо в спальню, оставляя за собой на полу сброшенную футболку. Саске последовал за ними. Не как незваный гость, а как неотъемлемая часть этого целого. Его темные глаза горели в полумраке, следя за каждым движением брата, впитывая картину этой raw, животной страсти. В его собственной крови зажёгся ответный огонь — не ревности, а полного, абсолютного единения. Дверь в спальню была распахнута настежь. Итачи опустил Вальмонта на широкую кровать, застеленную простым бельем, пахнущим морем и солнцем. Он не отпускал его взгляда, сбрасывая с себя на ходу собственную рубашку, обнажая torso, испещренный бледными шрамами — немыми свидетелями всей его жизни. Он был прекрасен, как изваяние, и опасен, как голодный зверь. Вальмонт потянулся к нему, но Итачи был уже над ним, снова покрывая его тело своими ладонями, губами, зубами, оставляя на коже marks своего владения, своего отчаяния и своей любви. Его поцелуи спускались ниже, с живота к линии пояса брюк, и Вальмонт закинул голову на подушку, издавая тихие, прерывистые стоны. И тут к кровати подошел Саске. Он сел на край, его рука легла на напряженную спину брата, чувствуя, как под кожей ходят мышцы. Итачи замер на мгновение, затем обернулся, его взгляд, полный тьмы и желания, встретился со взглядом брата. Между ними пронеслась целая молчаливая беседа — прощение, понимание, принятие. Саске наклонился и поцеловал Вальмонта — страстно, но с иной, более знакомой нежностью, пока Итачи своими опытными, решительными пальцами освобождал их всех от оставшейся одежды. И затем уже не было отдельных пар, было лишь переплетение тел, рук, губ, дыхания. Итачи, никогда не терявший контроля, на этот раз позволил вести себя инстинктам. Он входил в Вальмонта с тихим, сдавленным рыком, держа его так крепко, что, казалось, хотел вобрать в себя, а Саске в это время прижимался к спине Вальмонта, покрывая поцелуями его плечи, шею, шепча ему на ухо что-то сокровенное, пока его собственная рука скользила между их тел, касаясь, даря дополнительные волны наслаждения. Это был танец, отточенный и идеально синхронный. Движения Итачи были мощными, глубокими, исходящими из самой глубины его существа, каждое толчок будто вышибало из него прошлое, боль, одиночество. Саске, вторил ему, дополнял, был его тенью и его поддержкой, его плотью и кровью. А Вальмонт был тем, что их объединяло, тем якорем, что держал их в реальности, тем живым воплощением любви, ради которого стоило сражаться и жить. Стоны, прерывистое дыхание, шепот имен, хруст постели под их весом — всё слилось в единую симфонию, заглушающую шепот призраков за стенами. Они искали спасения друг в друге, подтверждения жизни в каждом прикосновении, забвения в каждом поцелуе. И когда волна наконец накрыла их, это было не просто наслаждение, это было очищение. Взрыв света в кромешной тьме, молчаливая клятва, данная в полумраке комнаты, что они — трое, и против всего мира. В спальне маленького домика на берегу воцарилась глубокая, исцеляющая тишина, нарушаемая лишь ровным шумом прибоя за окном и мерным, синхронным дыханием троих спящих тел. Страсть и нежность, выплеснувшиеся наружу, уступили место полному, безмятежному истощению. Они лежали, переплетенные конечностями под мягким, тяжелым одеялом, сшитым, возможно, руками самой Сары. Итачи — на спине, его могучее тело, наконец-то отпустившее всю непосильную ношу, было расслаблено. Одной рукой он крепко, почти что цепко, обнимал Вальмонта, прижимая его спину к своему боку, а другой — Саске, лежащего с другой стороны. На широкой двуспальной кровати места хватало всем, они лежали не в тесноте, а в тесном, доверительном соприкосновении, создавая единое, дышащее целое. Голова Вальмонта покоилась на его плече, синие волосы шелковистой волной растекались по его груди. Саске прильнул к нему боком, его черные волосы касались щеки брата. Под теплым одеялом кожа к коже, Итачи чувствовал каждое движение их грудных клеток в такт дыханию, каждое биение их сердец — живое, настоящее, не призрачное. Он лежал с открытыми глазами, вглядываясь в узоры лунного света на потолке. И впервые за долгие-долгие годы, возможно, за всю свою сознательную жизнь, Итачи Учиха позволил себе по-настоящему выдохнуть. Глубокий, долгий выдох, с которым из него ушло напряжение каждой мышцы, каждая заноза памяти, каждый шепот проклятого кланового долга. Он не чувствовал больше за спиной призраков. Не слышал в такт сердцебиению топота ног отряда АНБУ или тихого плача матери. Не видел в темноте осуждающих взглядов отца. Было только теплое, податливое тело Вальмонта под его ладонью, ритмичное дыхание Саске у его виска, соленый воздух и гул океана. Только настоящее. Только они трое. Это был не побег. Это было обретение. Его личный, выстраданный и завоеванный очаг покоя. И он охранял бы его яростнее, чем когда-либо охранял границы Конохи. *** Тем-временем в главном дворце атмосфера была иной. После ухода младших Симон, все еще хмурый, но уже собранный, тяжело опустился в кресло за своим рабочим столом, готовя себя к сложному разговору с сестрой. Он махнул рукой Лайсергу и Орочимару. — Идите, отдыхайте. Завтра будет день не легче. Нам всем нужны ясные головы. Лайсерг кивнул и, кинув на императора понимающий взгляд, вышел из кабинета в сопровождении Орочимару. Они молча шли по пустынным, освещенным факелами коридорам к личным покоям Лайсерга. Только сейчас, в тишине, до рыжего ученого начало доходить происходящее. Тот стремительный, почти дерзкий поцелуй в шею в разгаре спора о помолвке. Шепот Орочимару, низкий и проникающий прямо в мозг: «Я хотел показать, насколько ты желанен для меня». Тогда, застигнутый врасплох и пьяный от внезапности происходящего, Лайсерг не сумел ничего противопоставить этому натиску. Но сейчас, подходя к резной двери своих апартаментов, он ощутил внезапную, непривычную робость. Его жизнь была посвящена науке, логике, изучению артефактов и защитных формул. Его романы, если их можно было так назвать, были мимолетны, интеллектуальны и никогда не касались столь… первобытных, острых ощущений. Опыта подобного натиска, такой концентрации внимания и такой опасной, змеиной харизмы у него не было. Орочимару молча ждал, пока Лайсерг дрожащей рукой отопрет дверь. Саннин вошел первым, его темный силуэт растворился в полумраке комнаты. Лайсерг зажег светильник, и мягкий золотистый свет озарил его кабинет, заваленный свитками и книгами, и приоткрытую дверь в спальню. И тут его осенило. Дверь закрылась с тихим щелчком, и он остался один на один с этим человеком-легендой, человеком-загадкой, своим… женихом. Орочимару снял свой темный плащ и повесил его на спинку стула с удивительной для его вида бытовой аккуратностью. Затем он обернулся. Его желтые глаза, казалось, светились изнутри в тусклом свете, изучая Лайсерга с безмолвным, хищным интересом. Рыжий замер на месте, чувствуя, как кровь приливает к его лицу и ушам. Он понял, что интрига и политика остались за дверью. Сейчас ему предстояло иметь дело с чем-то гораздо более личным, пугающим и невероятно манящим. Они остались одни. И следующее движение должен был сделать он. Молчаливая пауза в комнате Лайсерга затягивалась, наполняясь густым, почти осязаемым ожиданием. Воздух, обычно пропитанный запахом старых книг, пыли и химических реактивов, теперь казался чем-то новым, электризующим и опасным. Лайсерг, стараясь казаться занятым, прошел к массивному дубовому столу у стены, сбросил с плеча свою потертую кожаную сумку, набитую свитками и инструментами, в глубокое кресло. Пальцы его, обычно такие ловкие и уверенные при работе с хрупкими механизмами, чуть дрожали, расстегивая тугую застежку на высоком вороте его камзола. Он чувствовал на себе взгляд Орочимару. Не тяжелый, не давящий, но невероятно интенсивный, изучающий каждый его жест, каждое движение мышц на лице, словно саннин читал его как самый увлекательный свиток. И это ожидание... оно было хуже любых слов. «Я ведь никогда не был трусом! — пронеслось в его голове, — Чего я боюсь сейчас? Не оправдать ожиданий? Показаться неумелым или смешным? Разочаровать его?» Мысль о том, чтобы разочаровать это легендарное, непостижимое существо, заставила его внутренне сжаться. Но вместе со страхом нарастало и другое чувство — азарт ученого, стоящего на пороге великого открытия. Он повернулся, отбросив нерешительность, и устремил на жениха прямой, открытый взгляд своих зеленых глаз. — Ты действительно хочешь... зайти так далеко сегодня? — его голос прозвучал чуть хриплее обычного, но твердо. Орочимару ответил незамедлительно, сделав один, но решительный шаг навстречу. Расстояние между ними сократилось вдвое. — Абсолютно, — прошипел он, и его тихий, шипящий голос был больше похож на интимный шепот, предназначенный только для Лайсерга. — Если позволишь. И это было ключевым. В его интонации не было ни капли иронии, ни привычной язвительной насмешки, ни игры. В общении с этим внезапно обретенным избранником, с этим умом, который он, казалось, действительно ценил, Орочимару не использовал своих обычных масок и уловок. Он был на удивление прям и искренен. И это осознание — что он, Лайсерг Чампира, рыжий чудак-ученый, может быть так важен для Того Самого Орочимару, — заставило горячую волну гордости и изумления прокатиться по его телу. Уголки его губ дрогнули в непроизвольной, смущенной, но счастливой улыбке. Затягивать это томительное ожидание больше не хотелось. Наоборот, внутри него нарастало жгучее, всепоглощающее любопытство. Каким Орочимару бывает за закрытыми дверями? Насколько страстным, внимательным, неистовым он может быть? Пусть для самого Лайсерга такой уровень близости был в новинку. Он сделал ответный шаг, закрывая оставшееся между ними расстояние, и протянул руку, ладонью вверх, в немом приглашении. — Тогда... не заставляй меня ждать дольше. Надеюсь, ты проявишь достаточно... терпения к неопытному партнеру? Орочимару не заставил себя упрашивать дважды. Это был не просто шаг — это было молниеносное, грациозное движение, сметающее все условности. В один миг он уже был рядом, его длинные, сильные руки обвили Лайсерга, притянули к себе, прижав его спину к своей груди. Лайсерг почувствовал удивительную силу в этих, казалось бы, хрупких пальцев, и упругость мышц под тонкой тканью одежды. — Я проявлю ровно столько терпения и нежности, сколько ты захочешь, — шепнул Орочимару ему в самое ухо, и его горячее дыхание заставило Лайсерга вздрогнуть и прикрыть глаза. — Ровно столько, чтобы эта ночь стала для нас не концом, а началом... началом бесконечной череды других. И прежде, чем Лайсерг успел что-то ответить, или хотя бы перевести дыхание, губы Орочимару уже нашли его. Это был не стремительный захват, как у Итачи, а медленный, исследующий, почти что вкушающий поцелуй. Поцелуй, который не требовал, а предлагал. Не отнимал, а дарил обещание. И в этой бесконечной череде других ночей, которую он сулил, Лайсерг с изумлением почувствовал, что готов поверить. Всё произошло так стремительно, что голова Лайсерга уже шла кругом, но в самом центре этого вихря царила странная, кристальная ясность. Он снова ощутил ту самую искру — не электрический разряд, а нечто более глубокое, теплое и пульсирующее, — что пробежала между ними там, в прохладном полумраке склепа, среди древних камней и шепота предков. То место, против всех ожиданий, стало для них обоих священным. Именно там Орочимару, отбросив все насмешки и маски, обнажил перед ним свою душу с пугающей искренностью. И эта искренность нашла в душе Лайсерга самый живой, самый громкий отклик. Он понял, что отвечает ему тем же — тем же смятением, той же силой, тем же глубоким, необъяснимым чувством, которое не укладывалось ни в один научный трактат. А саннин… саннин пошел дальше, чем кто-либо мог предположить. Предложение. Кольцо на его пальце, холодное и тяжелое, было тому вещественным доказательством. Желание связать их жизни в ближайшее время. «Так бывает?» — пронеслось в голове Лайсерга. Видимо, да. И в свои двадцать три года он, всегда ставивший науку превыше всего, вот-вот обретет нечто новое — собственную семью. Это не заменяло ту, что была у него с сестрой Сарой, с племянником Вальмонтом. Нет, его сердце, всегда такое вместительное, просто расширялось, чтобы вместить любовь иного толка. Любовь, что сейчас перерастала в яростную, всепоглощающую страсть, сжигающую остатки сомнений и страхов. Орочимару не ограничился одним поцелуем. Каждый следующий был глубже, настойчивее, исследующее. Это был не просто поцелуй, это было утверждение, заявление прав, обещание. Они, не отрываясь друг от друга, двигались, сплетясь, по комнате, их ноги сами нашли дорогу в спальню. Спиной Лайсерг почувствовал упругость нового матраса на большой двуспальной кровати, которую он с легкой иронией заказал себе всего пару месяцев назад, даже не подозревая, для кого. Еще миг — и сложный камзол Лайсерга с глухим стуком упал на пол, за ним последовали перчатки, а затем и темная, скроенная по странным лекалам одежда Орочимару. Ранее Лайсерг, в своих теоретических изысканиях, предполагал, что кожа саннина будет холодной, как у рептилии, которую тот так напоминал. Но реальность оказалась иной, ошеломляюще приятной. Ладони Орочимару, его губы, его грудь, прижавшаяся к обнаженному торсу Лайсерга, были теплыми, почти обжигающе горячими, а кожа — невероятно гладкой и упругой. Орочимару, прижав его к матрасу, вновь завладел его губами, а затем начал свое медленное, тщательное путешествие вниз. Его поцелуи, подобные касанию крыльев бабочки, опускались на шею, на линию ключиц, на плечи, где он с любопытством исследователя отметил россыпь едва заметных веснушек. Лайсерг лежал, зажмурившись, его тело, худощавое, но с рельефом крепких, тренированных мышц, выданных годами упорных тренировок у самураев и службой джоунином в Скрытом Камне, напряглось под этим внимательным изучением. Он был гением, искателем, и его тело было таким же инструментом познания мира, как и его разум. И то, что Орочимару, этот живой символ могущества и знаний, ценил и желал именно это — его ум, его тело, его сущность, — заставляло кровь петь в жилах. — Какой ты вкусный, — пробормотал Орочимару, и его голос был низким, бархатным вибрацией против кожи Лайсерга. Он не просто целовал, он легонько кусал, облизывал, впитывая каждую реакцию, каждый сдерживаемый стон, который вырывался из груди рыжего ученого. — Не сдерживайся, — шепнул он, уже почти беззвучно, его горячее дыхание обожгло ухо Лайсерга, пока ловкие пальцы избавляли его от последних остатков одежды. — Дай мне познать тебя всего. Ты ведь так невероятно красив, мой будущий супруг. В полумраке спальни, освещенной лишь лунным светом из окна, желтые глаза Орочимару горели не колким, хищным блеском, а мягким, почти теплым сиянием, полным неподдельного восхищения и… нежности. И затем началось самое главное. Орочимару не торопился. Его ладони скользили по коже Лайсерга, запоминая каждый изгиб, каждую напряженную мышцу, каждый шрам — немой свидетель прошлых битв. Его губы и язык следовали за пальцами, выискивая особо чувствительные места, заставляя Лайсерга выгибаться и глухо стонать, вцепившись пальцами в шелковое покрывало. Это была не просто ласка, это был ритуал. Посвящение. Когда его собственное терпение подошло к концу, Орочимару поднялся над ним, его силуэт вырисовывался на фоне лунного окна, могущественный и прекрасный. Его руки мягко раздвинули бедра Лайсерга. — Расслабься, — его шепот был заклинанием. — Я не причиню тебе боли. Только наслаждение. Он был невероятно осторожен и внимателен. Первое проникновение пальцев, смазанных ароматным маслом, что всегда было при нем, было медленным и предупредительным. Он следил за каждым едва заметным выражением на лице Лайсерга, за каждым вздохом, подстраиваясь под него, готовый отступить при малейшем признаке дискомфорта. Но дискомфорт быстро сменился нарастающим, непривычным, почти болезненно-сладким давлением, перетекающим в странное, щемящее блаженство. И когда он наконец вошел в него, это было не вторжение, а слияние. Глубокое, медленное, потрясающее до самого основания. Лайсерг вскрикнул, но это был крик не боли, а освобождения, признания, полного принятия. Орочимару замер, давая ему привыкнуть, его лицо было искажено гримасой почти нечеловеческого наслаждения и концентрации. — Лайсерг... — его имя на устах Орочимару звучало как самая сокровенная мантра. Затем он начал двигаться. Ритм был не яростным, а неумолимым, волнообразным, подобным движению могучего змея. Каждый толчок достигал самой глубины, задевая некие потаенные струны, от которых по телу Лайсерга разливалось жидкое пламя. Он обвивал ногами бока Орочимару, его руки скользили по его спине, впиваясь в упругие мышцы, пытаясь притянуть его еще ближе, слиться воедино полностью. Орочимару низко наклонился над ним, его длинные волосы серебрились в лунном свете и касались груди Лайсерга, смешиваясь с его рыжими прядями. Их дыхание сплелось воедино, губы снова встретились в беспорядочном, влажном поцелуе. Саннин шептал ему на ухо слова на неизвестном языке, слова похвалы, восхищения, обещания, и каждое слово било прямо в сердце, заставляя его сжиматься от переполнявших чувств. Волна нарастала медленно, неотвратимо, подпитываемая каждым движением, каждым прикосновением, каждым взглядом, полным обожания. Лайсерг чувствовал, как внутри него всё сжимается, готовое взорваться, и в тот самый миг, когда он уже не мог сдерживаться, Орочимару одной ловкой рукой взял его, довершая его наслаждение. Взрыв был ослепительным, стирающим сознание. Лайсерг кричал, закинув голову, его тело напряглось в дуге экстаза. Орочимару, наблюдая за этим, с рычанием, больше похожим на шипение, достиг своего пика, заполняя его теплом, что казалось самым естественным завершением. Он рухнул на него, заслонив своим телом, но тут же перекатился на бок, не желая давить, но не отпуская из объятий. Они лежали, тяжело дыша, их сердца отбивали бешеный ритм в унисон. Лайсерг чувствовал, как дрожит под ладонью спина Орочимару — редкий признак потери контроля у всегда невозмутимого саннина. В комнате пахло сексом, дорогим маслом, их потом и чем-то новым, что было только их — смесью магии, старых книг и обещания будущего. Орочимару притянул его к себе, прижимая спиной к своей груди, и губы его снова прикоснулись к его шее, но теперь это был не жадный укус, а нежный, почти благоговейный поцелуй. — Бесконечная череда, — прошептал он, и это было клятвой, запечатанной теплом их тел. — Она началась. Тишина в спальне была теплой, густой, наполненной ровным дыханием и медленно утихающим бешеным стуком двух сердец. Они лежали, сплетенные конечностями, кожей к коже, наслаждаясь послевкусием страсти, которое было слаще любого вина. Лайсерг первым нарушил молчание. Он приподнялся на локте, его рыжие волосы растрепались и падали на лоб, и нежно, почти робко, поцеловал Орочимару в щеку, в ту точку, где скула переходила в линию челюсти. Затем снова опустился, зарывшись носом в шею саннина, и пробормотал прямо в его кожу, голосом, сиплым от недавних криков: — Не думал, что это... бывает настолько прекрасно. В его тоне была неподдельная, детская искренность, которая заставила что-то теплое сжаться в груди у Орочимару. Но Лайсерг не удержался. Снова приподнялся, оперся на локоть и устремил на своего жениха взгляд, полный такого чистого, немого восторга, что вся привитая годами тренировок и врожденным характером сдержанность слетела с него, как шелуха. В этот миг он выглядел не старше своего племянника Вальмонта — открытым, удивленным мальчиком, впервые познавшим чудо. — Это так и бывает? — спросил он, и его глаза сияли, отражая лунный свет. — Теперь мне понятно, почему мой брат Симон такой отъявленный гедонист. Если это... это оно... то ему можно простить все его бесчисленные романы. Орочимару не смог сдержать улыбки. Истинной, не расчетливой, а мягкой и какой-то... счастливой. Он подтянул Лайсерга к себе, ощущая, как худощавое, но сильное тело послушно прильнуло к нему, и коснулся его губ в нежном, продолжительном поцелуе. — Дело не в опыте и не в количестве раз, мой дорогой, — прошептал он, его голос обрел какую-то новую, бархатистую глубину. — Полноту и... осмысленность ощущениям дают чувства. Мне безумно хочется радовать тебя, открывать для тебя это. И, кажется, сегодня это удалось? Он и сам не ожидал такого исхода. В его долгой, извилистой жизни бывало всякое. Интимные удовольствия никогда не были для него табу, но со временем они свелись к простому физиологическому акту — к желанию получить быструю разрядку или, в лучшем случае, к холодному, научному интересу попробовать что-то новое, изучить реакцию партнера. Он брал то, что хотел, с холодным, почти клиническим безразличием, наблюдая за чужими экстазами как со стороны. И в конечном итоге и вовсе потерял к этому всякий интерес, посчитав занятие примитивным и пустой тратой драгоценного времени, которое можно было потратить на исследования. Но сегодня... сегодня всё было иначе. Каждое прикосновение к Лайсергу было окрашено новым смыслом. Каждый его стон, каждый вздох, каждый доверчивый жест отзывался в нем самом где-то очень глубоко, рождая не просто ответное желание, а потребность — дарить, восхищать, защищать. Это было ново. Ярко. Откровенно волшебно. И сейчас, глядя в сияющие, полные обожания глаза своего рыжего ученого, Орочимару с абсолютной, пугающей ясностью понимал: Лайсерг действительно казался ему самым прекрасным, самым ценным существом во всем мире. Он вызывал в нем не только желание, но и архаичное, почти звериное желание защищать, беречь, скрывать ото всех, как самый драгоценный секрет. Теперь он даже понимал те ревнивые, диковатые выпады Саске, когда тот ходил за Вальмонтом по пятам, словно дракон, охраняющий свое золото. «Защищал своё». Теперь у него тоже появилось свое «свое». И самое главное открытие, которое обрушилось на него с невероятной силой: он действительно хочет эту самую «бесконечную череду» ночей. И не обязательно наполненных страстью. Даже просто лежать вот так, в тишине, чувствуя тепло его тела, слушая его ровное дыхание, а этот его детский, неподдельный восторг приятно грел душу, оттаивая те ее уголки, что ранее были скованы льдом. Что же это получается? Он, опытный, искушенный, пресыщенный всем на свете Легендарный Саннин, словно заново, через призму этого рыжего чудака, познает для себя мир простых, человеческих, чувственных удовольствий? — Я заберу тебя с собой, — тихо, почти невольно, вырвалось у него. — На миссию по освобождению биджу. Мысль о том, чтобы оставить Лайсерга здесь, на острове, пока он будет колесить по миру, внезапно показалась невыносимой. И тут же, следом, промелькнула другая, еще более абсурдная мысль, от которой его внутренний циник попытался было скептически фыркнуть, но потерпел поражение: «Неужели я теперь не захочу спать один?» Оказалось, что нет. Не захочет. Совсем. Лайсерг лениво улыбнулся, ощущая, как по коже пробегают мурашки. Пыл страсти угас, оставив после себя приятную истому в мышцах и осознание наготы перед ночной прохладой, что струилась из открытого окна. Он потянулся за сбитым в ногах тяжелым шерстяным одеялом — неброским, но невероятно теплым, какое часто вязали местные мастерицы. Проще было бы, конечно, закрыть окно. Но Лайсерг, как, впрочем, и его племянник Вальмонт, всегда предпочитал спать именно так: в комнате, обдуваемой свежими ночными сквозняками, но укрывшись с головой, создавая свой собственный, идеальный микроклимат уюта внутри маленькой крепости из одеяла. Орочимару, почувствовав его движение, с готовностью, почти инстинктивно, притянул его к себе еще ближе, когда тот, накидывая одеяло, снова устроился у него на плече. Кожа к коже под грубой тканью было еще уютнее. — Насчет путешествия... не знаю, — тихо, уже почти сквозь дремоту, пробормотал Лайсерг, его голос был глухим от приближающегося сна. — Если ты действительно хочешь уладить всё с лордом Каэде и помочь другим... то мне нужно будет завершить один крупный заказ. — Он потянулся всем телом, как кот, чувствуя, как приятно ноют мышцы. — Я всегда выполняю свои обязательства перед клиентами. Честь семьи, да и... вдобавок, я на эти доходы живу. Не говоря уже... — его речь стала замедленной, обрывистой, — ...о свадьбе... Последние слова он произнес уже на грани сознания, и они повисли в воздухе таким же теплым и реальным, как и его дыхание на коже Орочимару. Свадьба. Не абстрактное понятие, а конкретное, близкое событие, которое нужно планировать и на которое нужны средства. — Со всем справимся, не переживай, — так же тихо отозвался Орочимару, его губы коснулись рыжих, еще слегка влажных от пота волос на макушке Лайсерга. Заказы, доходы, обязательства... Это было ему знакомо до боли. Он и сам десятилетиями существовал в подполье, поставляя то редкие лекарства, то запретные снадобья, то опасные артефакты тем, кто мог заплатить. Ум, знания и отсутствие брезгливости всегда были его главными капиталами. Он понимал эту необходимость, эту железную логику выживания и независимости. Мысли о том, чтобы помочь Лайсергу, вплести его дела в свою паутину связей, уже вертелись на задворках сознания, но он отогнал их. Всё это успеется. Завтра. Послезавтра. Сейчас же он просто крепче прижал к себе своего рыжего ученого, чувствуя, как то напряженное, деятельное тело окончательно расслабляется в его объятиях, погружаясь в сон. Доверчиво и полностью. И сам Орочимару, Великий Бессмертный Саннин, повелитель змей и мастер запретных дзюцу, впервые за бессчетное количество лет почувствовал, как его собственное сознание безропотно сдается под неотвратимым, мирным натиском Морфея. Не благодаря зелью или усталости от тренировок, а просто потому, что он был здесь, в теплой постели, с любимым человеком на руках. И это было сильнее любой магии. *** Утро четверга остров Сирения встретил не просто дождем, а настоящим ливнем. Вода обрушилась с небес сплошной, тяжелой пеленой, с грохотом барабаня по черепичным крышам, листьям пальм и каменным мостовым, словно какой-то небесный великан действительно открыл гигантский кран. Воздух наполнился свежим, насыщенным озоном и соленым дыханием океана холодом. По привычке, отточенной годами жизни в режиме постоянной готовности, Итачи проснулся первым. Его сознание включилось мгновенно, без промежуточного состояния сонливости. Он лежал несколько секунд, прислушиваясь к мерному дыханию Вальмонта, прижавшегося к его боку, и чуть более отрывистому — Саске, спавшего на другом краю кровати, спиной к брату. Между ними, как часто бывало, лежал Вальмонт, их общий центр притяжения и равновесия. Затем, с кошачьей грацией, Итачи неслышно выскользнул из-под одеяла, не потревожив сон своих близких. Наклонился, поправил сбившееся покрывало, укрыв их получше, и лишь тогда позволил себе легкую улыбку, глядя на их безмятежные лица. Он набросил на себя простую темную рубашку и штаны и босиком вышел в основную комнату. Открыл тяжелую деревянную дверь, впустив внутрь гул дождя и порыв влажного, холодного ветра. Для него, ниндзя, чье тело было закалено куда более суровыми испытаниями, это было не дискомфортом, а лишь еще одним проявлением жизни. За время их пребывания на острове Итачи незаметно для себя влился в его размеренный ритм. Еще во времена своих странствий с Акацуки, когда они с Кисаме прочесывали деревни в поисках джинчуурики, он невольно отмечал, как похоже устроен быт простых людей повсюду. Неважно, Дождь ли это, Туман, Камень, Коноха или вот эта далекая Сирения — утро всегда начиналось одинаково. С первыми лучами солнца (или, как сегодня, с первыми каплями дождя) жизнь пробуждалась. И сейчас, несмотря на ливень, привычный механизм работал. По улице, сгорбившись под огромным клеенчатым плащом, брел молочник, подгоняя свою упряжку с деревянными бочками. Он возил свежее парное молоко ко дворцу, в дома знати и в дальнюю деревню мастеров. Рыбаки на набережной, не обращая внимания на непогоду, разбирали ночной улов, и пряный запах дымящихся на жаровне морепродуктов смешивался с запахом дождя. В этом плане остров был точной копией любой прибрежной деревни, только с повышенной, почти удушающей влажностью, напоминавшей Скрытый Туман или Дождь. Итачи вышел под навес крыльца, дождался, пока молочник поравняется с домом. — Две пинты, — сказал он тихо, его голос едва не утонул в шуме ливня, но молочник, привыкший ко всему, лишь кивнул. Пока тот переливал густое, еще теплое молоко в принесенную Итачи с кухни глиняную кастрюлю, к дому приблизилась еще одна фигура. Это был распорядитель дворца Марк — тот самый, что так ловко «решил» вопрос с кроватью для Лайсерга. Он смешно семенил по мокрой дорожке в своем длинном, официальном одеянии, пока его помощник, промокший до нитки, старательно держал над ним огромный зонт. — Господин старший хранитель, — почтительно обратился Марк, сделав небольшую паузу, чтобы перевести дух. Слуги предпочитали обращаться к братьям именно так, подчеркивая их статус: «старший хранитель» — к Итачи, «младший хранитель» — к Саске. Фамильярничать с женихами члена императорской семьи не смел никто. Утаката для них был «хранитель источника», Орочимару — «советник». Наруто и Какаши звались просто «дорогими гостями». Это была своя, четко выверенная иерархия. — Да? — отозвался Итачи, не оборачиваясь, и отсчитал молочнику несколько монет. — По прогнозам синоптиков, дождь будет идти весь день, — почти декламировал Марк, — и её величество императрица просила передать, что сегодня объявляется официальный банный день. После полудня будут затоплены все общественные и дворцовые бани. Рекомендуется употреблять согревающую пищу и носить дождевики. Берегите свое здоровье. — Он сделал еще одну паузу. — Завтракать изволите здесь? — Здесь, — коротко подтвердил Итачи, беря в руки кастрюлю с молоком. Аромат был свежим и насыщенным. — Прекрасно. К одиннадцати часам, если позволите, ожидаем вас на утренний чай. Его величество император к тому времени обычно уже принимает доклады, — почтительно поклонился Марк и, развернувшись, засеменил обратно под своим зонтиком, оставив Итачи наедине с шумящим ливнем. Итачи молча наблюдал за ним. Подобные церемонии и мелочная регламентация жизни были ему глубоко чужды. Но он понимал: слуги не докучали из вредности. Это был гигантский, идеально отлаженный механизм, машина под названием «двор», и каждый винтик в ней знал свое дело. Марк просто выполнял свою работу, поддерживая порядок. И Итачи, всегда ценивший порядок (пусть и свой, особый), принимал это. Он повернулся и скрылся в доме, неся с собой запах свежего молока и дождя, чтобы готовить завтрак для тех, ради кого он был готов принять любые правила. *** Тихий, но настойчивый стук в дверь и сдержанные голоса в прихожей пробились сквозь слои глубокого, насыщенного сна. Саске не открыл глаза сразу. Он просто медленно, как всплывая со дна темного, теплого озера, вернулся к сознанию, цепляясь за последние обрывки сновидений. Первым, что он ощутил, был запах. Сладковатый, уютный запах кожи Вальмонта, смешанный с чистым ароматом постельного белья и едва уловимой свежестью, которую принес с собой дождь, пробивавшийся сквозь щели в ставнях. Затем — тепло. Тепло тела рядом, прижатого к нему спиной, тепло одеяла, тяжелого и мягкого. Он не спешил вставать. Не было ни миссии, ни срочных заданий, ни требовательного голоса отца. Было только это — ленивая, сонная нега, растягивающая каждую секунду в сладкую вечность. Он жмурился, наслаждаясь темнотой под веками, слушая, как за окном барабанит дождь, а в комнате царит тишина, нарушаемая лишь ровным, глубоким дыханием Вальмонта. Вчера... вчера вниманием их общего партнера безраздельно завладел Итачи. И Саске мог понять почему. В его брате бушевала буря, требовавшая выхода, и Вальмонт стал для него якорем, гаванью, единственным, кто мог принять эту тьму и не сгореть. Саске видел эту боль, эту ярость, и отступил, позволив Итачи найти в их возлюбленном то утешение, которое было ему нужно. Но сейчас... сейчас все было иначе. Ночь прошла, буря утихла, оставив после себя лишь усталую, пасмурную мглу. И появилась возможность на тихий, неспешный реванш. Не для соперничества — они давно переросли это, — а для того, чтобы закрепить их связь, его собственную, особую близость с Вальмонтом. Он чувствовал, как Вальмонт шевелится рядом. Тот тоже, кажется, просыпался, но также не спешил покидать объятия Морфея и теплого гнезда из одеял. Его дыхание изменило ритм, стало чуть менее глубоким, более осознанным. Он сладко потянулся, лопаткой касаясь груди Саске, и издал тихий, сонный вздох, но глаза не открыл. Саске улыбнулся про себя. Он придвинулся чуть ближе, чувствуя, как сквозь тонкую ткань его ночной рубашки передается тепло кожи Вальмонта. Он опустил голову и прижался губами к его затылку, к мягким синим волосам, вбирая в себя его запах. Это был не страстный поцелуй, а скорее нежное, почти невесомое прикосновение, знак: «Я здесь. Я проснулся. И я с тобой». Его рука, лежавшая на своей собственной груди, медленно, чтобы не спугнуть, сдвинулась и легла на бок Вальмонта, чуть ниже ребер. Он не стал гладить, просто положил ладонь, ощущая под ней спокойный, ровный ритм дыхания. За окном лил дождь. Серые, размытые тени наполняли комнату, делая ее границы мягкими, нечеткими. Казалось, весь мир сузился до размеров этой кровати, до тепла двух тел, до звука дождя и их синхронного дыхания. Не было нужды никуда торопиться. Не было нужды что-то доказывать. Можно было просто быть. Лежать, лениво жмурясь, и слушать, как просыпается тот, кто стал для них обоих центром вселенной. И ждать, когда он повернется, и в его сонных, добрых глазах Саске увидит то самое чувство, ради которого стоило пережить вчерашний день и ради которого он был готов сразиться с любым призраком из прошлого. Вальмонт шевельнулся, медленно и лениво переворачиваясь со своего бока на спину. Его движение было плавным, сонным, словно он все еще балансировал на грани между сном и явью. Его рука, тяжелая и теплая от постели, машинально поднялась и коснулась макушки Саске, лежавшего рядом. Пальцы бессознательно утонули в коротких, удивительно мягких, несмотря на их непослушный вид, прядях. Синеволосый парень сонно улыбнулся, даже не открывая глаз. Его губы чуть дрогнули, и он прошептал хрипловатым от сна голосом: — Ёжик... фыр-фыр... — Его пальцы слабо пошевелились, нежно зарываясь в черные волосы Саске, словно пытаясь пригладить мифические «колючки». Младший Учиха, почувствовав это прикосновение, это сонное бормотание, прижался к нему еще сильнее. Он уткнулся носом в теплую, сонную шею Вальмонта, вдохнул его утренний запах — чистый, чуть сладковатый, такой знакомый и такой родной. И чуть слышно, почти неслышно, пробормотал в ответ, подыгрывая ему: — Фыр-фыр... В его голосе не было ни капли насмешки или раздражения. Наоборот, по его телу разлилось странное, глубокое чувство покоя и... принадлежности. Ему было до странности приятно, что его называют «Ёжиком». Что есть на свете человек, который видит эти самые «колючки» на его затылке и в его характере — и не стремится их сломать или обойти, а принимает их, находит в них что-то милое, своеобразное, за что можно ласково потрепать по голове. Вальмонт, услышав этот тихий ответный «фырк», тихо хихикнул от удовольствия — низкий, сонный, искренний звук, который заставил его грудь слегка вздрогнуть. Не открывая глаз, он скользнул рукой с макушки Саске на его шею и мягко, но уверенно притянул его к себе. И в следующее мгновение их губы встретились в нежном, сонном, утреннем поцелуе. Сначала это было просто легкое, едва заметное прикосновение — теплое, чуть влажное, пробное. Поцелуй-вопрос, поцелуй-приветствие. Но затем Саске ответил на него. Его губы стали более настойчивыми, он углубил поцелуй, слегка приоткрыв рот. Его рука, до этого лежавшая на боку Вальмонта, ожила. Пальцы скользнули под мягкую хлопковую ткань пижамной футболки, коснулись горячей, гладкой кожи на его спине, провели по ней легкую, едва уловимую дрожь. Вальмонт аж вздохнул в его губы от неожиданности, но не отстранился. Его собственные веки наконец приподнялись, открывая сонные, подернутые дымкой наслаждения черные глаза. — Саске... утренние шалости, — пробормотал он, и в его голосе не было ни тени упрека, лишь ленивая, томная ласка и явное, нескрываемое согласие на продолжение. Его собственная рука сползла с шеи Саске на его плечо, затем на спину, прижимая его ближе, отвечая на его порыв с такой же нежностью и постепенно нарастающей страстью. Шум дождя за окном стал лишь фоном для их учащающегося дыхания, для тихого шелеста ткани и едва слышных звуков поцелуя, которые наполняли теплую, уютную спальню новым, живым смыслом. Итачи, стоявший у раковины с только что вымытым яблоком в руке, на мгновение замер. Его сверхъестественно острый слух, привыкший улавливать малейшие признаки опасности, теперь уловил совсем иные звуки из спальни. Тихий, сонный смех Вальмонта. Глухой, довольный вздох Саске. Едва слышный шепот, за которым последовало влажное звучание поцелуя. Он не обернулся. Не изменил выражения лица. Но в глубине его темных глаз мелькнуло понимание, а на губах — почти невидимая тень улыбки. Он знал, что происходит за этой дверью. Чувствовал это в воздухе, в едва уловимой смене энергии в доме. Вчера он отпустил на волю своих демонов, и Саске, как всегда, понял его без слов. Понял и принял. И сейчас, в эту серую, дождливую мглу, старший брат чувствовал — его очередь отступить в тень. Дать младшему и их общему Солнцу побыть наедине, восстановить свою особенную, тихую связь. Вместо того чтобы идти к ним, он подошел к распахнутому окну и отворил ставни еще шире. В комнату ворвался свежий, влажный порыв ветра, неся с собой усилившийся шум ливня и запах мокрой земли и моря. Он вдохнул полной грудью, позволяя прохладе очистить мысли. Этот звук, этот воздух должны были стать фоном, естественным саундтреком к их утренней близости, скрывая тихие стоны и шепот от любых случайных ушей — даже от его собственных, слишком чутких. Казалось, между братьями и впрямь существовала незримая телепатическая связь. Саске, в полумраке комнаты, прильнув к Вальмонту, будто ощутил это молчаливое одобрение, эту благословляющую тишину из-за двери. Его ласки, до этого нежные и исследующие, стали увереннее, целеустремленнее. Его руки начали постепенно, без лишней спешки, избавлять их обоих от остатков пижам, сбрасывая ткань на пол, где она образовала мягкую, теплую кучу. Его пальцы скользнули под край матраса — и наткнулись на прохладный пластик флакона. Итачи, всегда практичный и предусмотрительный, оставил его там вчера. Саске на мгновение мысленно поблагодарил брата, откупоривая крышку одной рукой, в то время как другая скользнула легкими, поглаживающими движениями по внутренней поверхности бедра Вальмонта выше, к самому чувствительному месту. Вальмонт вздохнул, его бедра сами раздвинулись, приглашая, позволяя Саске устроиться между ними. Синеволосый парень смотрел на него снизу вверх, его черные глаза были подернуты дымкой желания, а на губах играла нежная, понимающая улыбка. — Саске, какой ты довольный, — прошептал он, и в его голосе звучала ласковая насмешка, смешанная с нежностью. Он притянул парня к себе для долгого, глубокого поцелуя, в то время как пальцы Саске, смазанные прохладным лубрикантом, осторожно и expertly начали подготовку. После вчерашних «ночных шалостей» тело Вальмонта было податливым и готовым, поэтому подготовка не заняла много времени — лишь несколько точных, уверенных движений, чтобы убедиться в отсутствии дискомфорта. Вскоре Саске, прервав поцелуй, выдохнул — низко, глубоко, с выражением абсолютного, животного удовлетворения. Он мягко, но уверенно подтянул Вальмонта к себе, крепко удерживая его за бёдра, и вошел в него одним плавным, но безостановочным движением, погружаясь в знакомую, обжигающе-приятную тесноту до самого конца. — А-ах... — это был не крик, а скорее глубокий, сдавленный выдох облегчения и наслаждения, вырвавшийся из груди Вальмонта. Его глаза на мгновение закатились, а пальцы впились в плечи Саске, обвивая его шею. Саске замер на мгновение, давая им обоим привыкнуть к ощущениям, насладиться полным, совершенным единением. Затем он начал двигаться. Сначала медленно, почти неспешно, каждый толчок был глубоким и выверенным, заставляя Вальмонта тихо постанывать ему в губы. Но постепенно, по мере того как волны наслаждения нарастали, его темп становился все быстрее, все более неистовым. Движения уже диктовались не разумом, а pure, raw потребностью, жаждой максимальной близости, желанием раствориться друг в друге. Их дыхание сплелось в единый прерывистый ритм, заглушаемый шумом дождя за окном. Комната наполнилась звуком их любви — глухими, ритмичными толчками, сдавленными стонами, шепотом имен и ласкательных прозвищ. Саске, обычно такой сдержанный, сейчас был воплощением страсти, каждый его мускул был напряжен, а взгляд, устремленный на Вальмонта, пылал темным, всепоглощающим огнем. Он довел их до самого края, не сбавляя темпа, и затем, вместе с глухим, торжествующим рыком, обрушился в пучину наслаждения, увлекая за собой Вальмонта, который закричал, запрокинув голову и впиваясь пальцами в его спину. На несколько долгих, бездыханных секунд время остановилось, застыв в сияющем, пульсирующем экстазе. Они замерли, сплетенные воедино, как корни одного дерева, каждое нервное окончание singing в унисон. Дыхание, ранее частое и прерывистое, теперь вырывалось из их грудей глубокими вздохами, медленно возвращая их к реальности, в теплый полумрак комнаты, наполненной шумом дождя и их общим теплом. Саске, всё ещё находясь внутри Вальмонта, лениво, почти неосознанно двинулся еще раз, потом еще. Это были не порывистые толчки, а скорее медленные, глубокие, почти ленивые движения, последние отголоски уходящей волны, желание продлить блаженство, растянуть его на еще одно мгновение. Затем он полностью расслабился, его тело обмякло, и он издал тихий, довольный, немного хриплый звук, уперевшись лбом в плечо Вальмонта: — Фыр! Это прозвучало так естественно, так по-домашнему, и было наполнено такой глубокой, блаженной удовлетворенностью, что явно отсылало к его неофициальному прозвищу. Будто в этом состоянии абсолютного покоя и счастья он и впрямь был тем самым ёжиком, который, наконец, развернулся, показал мягкое брюшко и издал свой довольный, ни на что не похожий звук. Вальмонт, всё ещё нежась в объятиях, под губами которого всё ещё чувствовалось приятное покалывание, сладко потянулся. Его руки обвили Саске, ладони легли на его влажную от пота спину, с нежностью поглаживая напряженные мышцы. — Ёж, — выдохнул он в ответ, и в этом одном слове звучала вся нежность, все обожание и та глубокая, умиротворенная радость, что переполняла его. Это было признанием, принятием, ласковым возвращением того самого «фырка», которым Саске себя назвал. Саске, почувствовав эту ответную волну нежности, приподнял голову. Его темные глаза, обычно такие острые и сосредоточенные, сейчас были мягкими, томными, полными глубокого удовлетворения. Он посмотрел на Вальмонта, на его запрокинутое лицо, на синие волосы, растрепавшиеся на подушке, и его губы тронула едва заметная улыбка. Он склонился ниже и, прежде чем снова прильнуть к его шее, нежно провел рукой по его волосам, поправляя прядь на его лбу, и прошептал ему в губы, уже почти касаясь их: — Фыр-фыр... Это был уже не просто звук. Это был их личный, интимный язык, код, понятный только им троим. Знак абсолютного доверия, расслабленности и той особой, детской нежности, которую Саске позволял себе только здесь, в их объятиях, будучи просто «Ёжиком», а не последним Учихой, не мстителем, не гением-ниндзя. Несколько минут они лежали так, сплетенные воедино, дыша в унисон, пока последние отголоски наслаждения медленно отступали, сменяясь тяжелой, приятной истомой. Шум дождя за окном был теперь не просто фоном, а частью их умиротворения, убаюкивающим гулким одеялом, укрывающим их маленький мир. Дверь в спальню бесшумно приоткрылась, впуская полоску света из кухни и силуэт Итачи. Он постоял на пороге мгновение, его темные глаза скользнули по сплетенным фигурам на кровати, по разбросанной на полу одежде, по выражению абсолютного, блаженного покоя на лицах обоих. На его собственных губах играла мягкая, почти незаметная улыбка. Не говоря ни слова, он вошел в комнату. Его движения были бесшумными, плавными, как всегда. Он подошел к кровати и лег позади Вальмонта, снаружи, аккуратно вписав себя в их и без тесную, но готовую принять его компанию. Он обнял синеволосого парня, притянул его к своей груди, чувствуя, как-то теплое, расслабленное тело приятно прижимается к нему. Итачи уткнулся лицом в его макушку, вдохнул глубокий, сладкий запах его волос, смешанный с запахом кожи, пота и их общей близости. Затем его губы спустились ниже, к затылку, оставив там легкий, едва ощутимый поцелуй. Потом еще ниже, к чувствительной линии шеи, обнаженной и такой уязвимой. Он поцеловал то место, где пульсировала кровь, почувствовал под губами ее ритм, а затем кончиком языка лизнул кожу, солоноватую и такую родную. Вальмонт вздохнул, не открывая глаз, но его губы растянулись в блаженной улыбке. Он узнал это прикосновение, эту ласку, эту особую, чуть влажную нежность, которая была уникальной для Итачи. — Итачи... — выдохнул он, его голос был низким, хрипловатым от наслаждения и лени. Его рука, лежавшая на простыне, поднялась и нежно погладила щеку старшего Учихи, пальцы коснулись его скулы, провели по линии челюсти. Итачи в ответ на прикосновение... фыркнул. Тихо, почти по-кошачьи, прямо ему в шею. Это был тот самый, уже ставший для них троих особенным звук — «Фыр». Но в его исполнении он звучал не как довольное ворчание, а скорее как ласковое, слегка хищное признание в любви, смешанное с легкой игривостью. Вальмонт рассмеялся, тихо, счастливо. Его пальцы перебрались с щеки Итачи в его черные волосы, слегка потянув за прядь. — А ты не ёжик, — прошептал он, поворачивая голову, чтобы встретиться с ним взглядом. Его глаза сияли нежностью и весельем. — Ты шкодник. И прежде, чем Итачи успел что-то ответить, Вальмонт приподнялся и звонко, смачно чмокнул его в щеку, оставив там влажный след от поцелуя. Это был такой детский, такой непосредственный и полный обожания жест, что даже на непроницаемом лице Итачи дрогнула маска, и он на мгновение закрыл глаза, наслаждаясь этой простой, чистой лаской. Он был их шкодником. Их тираном. Их защитником. И в этот момент он был абсолютно счастлив, просто находясь здесь, в этой кровати, залитой серым дождливым светом, между двумя людьми, которые означали для него больше, чем весь остальной мир. Несколько минут они лежали втроем, дыша в такт, наслаждаясь тишиной и теплом. Но спокойствие было обманчивым. Итачи, казалось, напитался их ленивой негой, чтобы преобразовать ее в нечто иное — более целенаправленное, более интенсивное. Тот самый режим «шкодника» активизировался почти незаметно. Сначала это были лишь кончики его пальцев. Они скользнули по обнаженной спине Вальмонта, едва касаясь кожи, вызывая мурашки. Затем провели по чувствительным бокам, заставляя того непроизвольно вздрогнуть и сладко выдохнуть. Итачи мягко, но неотвратимо повернул его лицо к себе. Его темные глаза пылали скрытым огнем, в котором читалась и нежность, и обещание. Он не стал ждать. Его губы захватили губы Вальмонта в поцелуе, который не оставлял места для сомнений. Это был не вопрос, а утверждение. Влажный, глубокий, жадный. Его язык проник в рот парня, исследуя, владея, лаская каждую частичку, сметая все остальные мысли, кроме одной — него, Итачи. Он ласкал его рот долго и искусно, пока Вальмонт не застонал у него в губах, полностью отдаваясь на волю ощущений. Затем Итачи отстранился — лишь на мгновение. Одним плавным, отточенным движением он снял с себя просторную футболку и отбросил ее в сторону, обнажая торс, испещренный бледными шрамами и идеально очерченными мышцами. Он был воплощением силы и контроля. — Итачи... — протянул Вальмонт, его голос был хриплым, полным желания и предвкушения. Но он умолк под вторым поцелуем, таким же глубоким и требовательным, как первый. В то время как его губы были заняты, чуткие, опытные пальцы воина — а как оказалось, и прекрасного любовника — переместились ниже. Они легли на бёдра Вальмонта, сжимая их с такой силой, в которой читалось и желание, и бесконечная забота. Саске, наблюдавший за этим, не вмешивался. Он лишь лениво, с одобрительной улыбкой гладил Вальмонта по волосам, наслаждаясь зрелищем. Он видел, как Итачи снова целует его, пока его руки мягко, но настойчиво разводят ноги возлюбленного в стороны. Как он устраивается между ними, занимая свое место. Как подтягивает Вальмонта к себе, прижимая его тело к своему, и снова погружается в его губы, в то время как его пальцы скользят по его груди, касаются затвердевших сосков, спускаются по животу, ниже... Пальцы Итачи скользнули между ягодиц Вальмонта, проверяя, готов ли он. Убедившись в готовности — лубрикант все еще был там, а тело откликалось на прикосновения с податливой нежностью, — он притянул его к себе еще крепче, обнял за талию и медленно, но неотвратимо вошел в него. — Итачи... — это был уже не вопрос, а протяжный, сдавленный стон наслаждения, который Вальмонт выдохнул ему в губы, которые Итачи тут же снова захватил в поцелуй, заглушая его. Звук своего имени, произнесенный таким тоном, подстегнул старшего Учиху. Он начал двигаться. Сначала медленно, почти неспешно, позволяя Вальмонту почувствовать каждый миллиметр своего вхождения. Затем его ритм стал чуть быстрее, более уверенным. Каждый толчок был глубоким, выверенным, он погружался в обжигающе горячую, влажную тесноту до самого конца, заставляя Вальмонта слабо стонать при каждом движении. Эти стоны, этот отклик, казалось, вдохновляли Итачи, давали ему силы. Он бережно, но крепко держал возлюбленного за бёдра, контролируя его движения, продолжая свой неумолимый, страстный ритм. В этот момент Саске, до этого бывший лишь наблюдателем, наклонился к Вальмонту. Он поцеловал его — в щеку, в шею, в плечо — а затем прошептал что-то на ухо. Вальмонт, его сознание, затуманенное наслаждением от Итачи, кивнул, его глаза блестели. Саске переместился, удобно устроившись перед ним. Вальмонт обхватил губами член младшего Учихи, принимая его в свой рот с той же жадностью, с какой принимал Итачи в свое тело. Теперь он чувствовал вторжение с обеих сторон, двойную волну ощущений, накатывающую на него. С каждым мощным толчком Итачи, он словно глубже принимал Саске, его движения головы становились более ритмичными, почти синхронизированными с ритмом старшего брата. Они двигались в унисон, трое, как единый организм. Стоны Вальмонта, приглушенные членом Саске, смешивались с тяжелым дыханием Итачи и шумом дождя за окном, создавая их собственную, интимную симфонию. Итачи, видя эту картину — своего брата, своего возлюбленного, полностью отдавшихся ему и друг другу, — лишь ускорил темп, его движения стали еще более страстными, почти животными, ведя их к новому, совместному пику. Напряжение достигло своего пика, витая в воздухе густым, почти осязаемым электричеством. Итачи чувствовал, как дрожь, исходящая от его собственного тела, сливается с мелкой, прерывистой дрожью Вальмонта под ним. Волна нарастала, готовая вот-вот обрушиться, унося их в пучину абсолютного, совместного экстаза. В этот решающий миг Итачи притянул Вальмонта к себе еще крепче, почти сжимая его в объятиях, стараясь вобрать в себя каждую частичку его трепещущего, отзывчивого тела. Он чувствовал, как тот вот-вот достигнет кульминации, и его собственное тело отвечало тем же. Именно тогда его взгляд, острый и всевидящий даже в пылу страсти, скользнул на Саске. И мягко, но безвозвратно, он отстранил голову брата, прервав интимный контакт. — Его губы только для поцелуев, — прозвучал низкий, хриплый, но не допускающий возражений шепот Итачи. И прежде, чем кто-либо успел что-либо понять или почувствовать обиду, он сам захватил губы Вальмонта в долгий, глубокий, властный поцелуй. Он поймал в него новый, громкий, сдавленный стон, который вырвался из груди синеволосого парня, и поглотил его, сделал своим. В то же самое время его бедра совершили несколько последних, сильных, выверенных толчков — неистовых, но контролируемых, каждый из которых достигал самой глубины. И затем он замер, вжавшись в Вальмонта, его тело напряглось в тихом, мощном рывке, и он излился в него, волна за волной, с тихим, сдавленным стоном, который затерялся в их поцелуе. Мгновением позже, чувствуя, как тело Итачи содрогается в финальном спазме, Вальмонт, всё еще находясь в объятиях экстаза, инстинктивно протянул руку. Его пальцы, дрожащие и нежные, мягко обвили возбужденный член Саске. Он совершил несколько уверенных, но ласковых движений, идеально попадая в такт последним, затухающим толчкам Итачи. Этого оказалось достаточно. Саске, уже находившийся на грани, с коротким, прерывистым выдохом и собственным именем на губах, достиг оргазма, его семя горячими каплями пролилось на живот Вальмонта и его собственные пальцы. Тишину, нарушаемую лишь тяжелым, прерывистым дыханием троих, вновь заполнил собой лишь монотонный, убаюкивающий шум сильного дождя за окном. Капли упруго барабанили по крыше и крыльцу, заливая мир серой, движущейся пеленой, скрывая их маленькую, теплую, наполненную любовью и страстью вселенную от посторонних глаз. Они лежали, сплетенные воедино, трое, как одно целое, слушая, как бьются их сердца, постепенно возвращаясь к нормальному ритму. Несколько минут они лежали втроем, тяжело дыша, наслаждаясь послесвечением страсти и теплом сплетенных тел. Воздух в комнате был густым и сладким, наполненным запахом кожи, пота и секса, а за окном все так же неистово бушевал дождь, своим шумом создавая иллюзию полной изоляции от внешнего мира. Первым нарушил идиллию Саске. Он медленно приподнялся на локте, его темные глаза, всё еще блестящие от недавнего наслаждения, скользнули по расслабленному лицу Вальмонта и чуть более сдержанному, но удовлетворенному выражению Итачи. В его взгляде мелькнула знакомая, своенравная искорка. Он явно перехватывал инициативу — сознательно, демонстративно, не позволяя старшему брату всегда и во всем доминировать, даже в таких мелочах. Он потянул за собой Вальмонта, мягко, но настойчиво вытаскивая его из объятий Итачи. — В ванну, — коротко и ясно бросил он, отвечая на немой вопрос в их глазах. Его тон не допускал возражений, но в нем не было грубости, лишь решимость взять на себя руководство. Итачи, следивший за ним с полуприкрытыми веками, лишь слегка приподнял бровь. Он не сопротивлялся, позволив Саске увести Вальмонта, но затем так же плавно поднялся сам. Его движения, как всегда, были полны грации и скрытой силы. Он сделал несколько шагов, догнал их у выхода из спальни и, не говоря ни слова, легко, почти без усилий, подхватил Вальмонта на руки. Саске тут же обернулся на короткое, недовольное ворчание. — Эй! — фыркнул он, но в его голосе не было настоящей злости, лишь привычная, почти ритуальная досада на вечную привычку брата быть сильнее, выше, быстрее. Вальмонт, оказавшись на руках у Итачи, лишь рассмеялся, обвив его шею руками. Он уже привык к этой их молчаливой борьбе за внимание и инициативу, и она его скорее забавляла, чем раздражала. — Привык, — пробормотал Саске себе под нос, но смирился. Зато он, пользуясь тем, что Итачи занят ношей, прошел в ванную комнату первым. Он щелкнул выключателем, заливая небольшое помещение ярким светом, и уверенно повернул кран, настраивая поток воды в душе — нужную температуру и напор. Пар быстро начал наполнять воздух, создавая уютную, приватную атмосферу. Итачи стоял в дверях, все еще держа на руках Вальмонта, и смотрел, как его младший брат, обнажённый и прекрасный в своей уверенности, хозяйничает у душа. На его губах играла та самая, едва уловимая улыбка «шкодника», который добился своего, пусть и не совсем тем путем, которым изначально планировал. Они были разными, но в этом танке их противоречий и заключался их баланс. Итачи осторожно, почти с нежностью, поставил Вальмонта на кафельный пол ванной комнаты. Пар уже затянул зеркало и стеклянную дверь душевой кабины, создавая интимную, тайную атмосферу. Прежде чем синеволосый парень успел сделать шаг под уже льющуюся воду, Саске, словно тень, шагнул за ним. Он прижался к его спине всей грудью, чувствуя, как влажная, горячая кожа Вальмонта отзывается на его прикосновение. Его губы коснулись позвоночника, оставив легкий, почти невесомый поцелуй между лопаток. — Еще раз, — прошептал он прямо в ухо Вальмонту, и его голос был низким, хриплым от желания, горячее дыхание обжигало кожу. — Саске... — только и выдохнул в ответ Вальмонт, его имя прозвучало как стон, как смесь удивления и немедленного возбуждения. Почти демонстративно, бросая быстрый взгляд на Итачи, все еще стоявшего у входа, Саске притянул Вальмонта к себе со спины, крепко обвив его руками за талию. Он чуть наклонил его вперед, и без лишних прелюдий, пользуясь тем, что тело парня было все еще податливым и готовым после недавней любви, вошел в него сзади одним плавным, но уверенным движением. Итачи, прислонившись к раковине, скрестил руки на груди. Его лицо было спокойной маской, но темные глаза пылали интенсивным, сосредоточенным огнем. Он наблюдал. Наблюдал, как его младший брат, владея телом их возлюбленного, начинает двигаться. Каждый толчок Саске был сильным, целеустремленным, он стремился погрузиться максимально глубоко, заставляя Вальмонта опираться руками о влажную стенку душевой кабины и тихо стонать. Не желая оставаться в стороне, Итачи подошел к ним. Он обнял Вальмонта спереди, его пальцы скользнули по мокрой коже груди, найдя напряженные, чувствительные соски и начав ласкать их, закручивать, щипать. Он прижался губами к его шее, к плечу, оставляя горячие, влажные поцелуи, в то время как Саске продолжал свой неистовый ритм сзади, создавая двойную волну ощущений. Затем Итачи, не прерывая ласк, наклонился и ловко приподнял одну ногу Вальмонта, обхватив ее за бедро. Это изменило угол, и Саске, с низким, победным рыком, воспользовался этим, чтобы толкнуться глубже, чем когда-либо прежде. Несколько таких мощных, точных движений — и он замер, вжимаясь в Вальмонта, его тело содрогнулось в сильном, продолжительном оргазме с громким, сдавленным стоном. В следующее мгновение Итачи снял с держателя лейку душа. Он быстро переключил воду, сделав ее освежающе-прохладной, и направил упругий поток на них обоих — на вздрагивающее от контраста тело Вальмонта и на своего брата, все еще приходящего в себя. Струи воды смывали с них следы страсти, освежая кожу. Не выпуская лейки, Итачи свободной рукой притянул к себе Вальмонта и захватил его губы в глубокий, влажный, требовательный поцелуй, как бы отмечая свое право на него, завершая начатое Саске и оставляя на нем свой, собственный след. Несколько минут они стояли под прохладными струями душа, дыша тяжело, приходили в себя. Контраст температур заставлял кожу покрываться мурашками, смывая липкую сладость и напряжение, оставляя после себя лишь приятную, томную истому. Вальмонт чувствовал, как силы покидают его. День только начинался, а его тело и разум уже молили о покое, о возможности свернуться калачиком под одеялом и забыться глубоким, восстанавливающим сном. Соблазнительные, аппетитные запахи, доносившиеся с кухни — Итачи, видимо, все-таки успел что-то приготовить, — манили к себе, но зов мягкой постели был сильнее. Сонно вздохнув, он первым вышел из душевой кабины, оставив братьев наслаждаться водой. Крупные капли стекали с его синих волос на плечи и спину. Он машинально вытерся большим мягким полотенцем, с наслаждением уткнувшись лицом в махровую ткань, и, не особо задумываясь, просто обернул его вокруг бедер. Ему нужно было просто дойти до спальни, чтобы надеть что-нибудь сухое и удобное, а там уже... а там уже посмотреть, что перевесит — желание поесть или желание завалиться обратно в кровать. Он вышел из ванной, все еще находясь во власти сонного, расслабленного состояния, и сделал всего пару шагов по коридору. Как вдруг сильные руки обхватили его сзади, подхватили под колени и спину, и он легко взмыл в воздух. — А-а! — вырвался у него короткий, больше удивленный, чем испуганный возглас. Он инстинктивно обвил руками шею Саске, который держал его с легкостью, словно он был не живым парнем, а перышком. Младший Учиха, уже почти сухой и одетый в простые штаны, молча, с сосредоточенным и немного суровым видом, понес его обратно в спальню. Его шаги были быстрыми и решительными. Он аккуратно опустил Вальмонта на край кровати, где уже лежала приготовленная чистая, мягкая одежда — видимо, Итачи тоже успел проявить свою предусмотрительность. — Одевайся, — буркнул Саске, отводя взгляд и делая вид, что поправляет простынь. Его тон был грубоватым, но в нем сквозила та самая, свойственная только ему неуклюжая забота. Он словно объяснял свои намерения: я поднял тебя на руки не для продолжения ласк, а чтобы ты не простудился, стоя мокрый на полу, и быстрее оделся. Вальмонт, все еще немного ошеломленный, но уже понимающий, смотрел на него сонными, добрыми глазами. Уголки его губ дрогнули в улыбке. — Угу, — сонно протянул он, его голос был тихим и немного хриплым. Он потянулся и запустил пальцы в короткие, еще влажные черные волосы Саске на его затылке, нежно их ероша. Они были колючими и удивительно мягкими одновременно. — Ёжик, — добавил он ласково, вкладывая в это слово всю нежность и признательность, которые чувствовал в этот момент к своему своенравному, заботливому, всегда готовому прийти на помощь «колючему» защитнику. Саске на мгновение замер под его прикосновением, затем фыркнул, но не отстранился, позволив ему закончить этот короткий, интимный жест. Тихая, ленивая атмосфера царила на кухне. Они сидели втроем за столом, допивая ароматный чай после скромного, но сытного завтрака, который Итачи все-таки успел приготовить. В воздухе витал запах заваренной травяной смеси, свежего хлеба и влажного воздуха, врывающегося в открытые окна. Шум дождя стал тише, но все еще настойчиво барабанил по крыше, создавая уютный фон. Итачи молча созерцал свою чашку, его мысли, казалось, были где-то далеко. Саске, сидевший напротив, смотрел в окно, следя за струями воды на стекле. Вальмонт лениво перебирал пальцами ручку своей кружки, наслаждаясь моментом покоя. Этот покой нарушил четкий, но негромкий стук в дверь. Три пары глаз одновременно поднялись и устремились к выходу. Вальмонт, как хозяин, первым поднялся и пошел открывать. *** На пороге, залитые серым светом пасмурного утра, стояли двое: его дядя Лайсерг и Орочимару. Оба были в длинных, практичных дождевиках, с капюшонами, на которых поблескивали капли воды. Низ их штанов и края обуви были заметно промочены и забрызганы уличной грязью, но в остальном они выглядели сухими и собранными. — Утра, — коротко и бодро, словно внося с собой порцию свежего ветра, бросил Лайсерг, его рыжие волосы ярко выделялись на фоне серости. Не дожидаясь особых приглашений, он шагнул в дом, скидывая мокрый плащ и аккуратно вешая его на крючок у двери. Орочимару последовал за ним с той же змеиной грацией, его желтые глаза мгновенно оценили обстановку, скользнув по чистой кухне, по спокойным лицам троих за столом. Вальмонт, улыбнувшись, кивнул и поспешил к столу. — Чай? — предложил он, уже направляясь к заварочному чайнику. — Не откажемся, — прошипел Орочимару, и в его голосе звучала легкая, почти насмешливая благодарность. Пока Вальмонт наливал двум новоприбывшим горячего чая в простые глиняные кружки, Саске молча встал и принес из гостиной табуретку, поставив ее рядом со столом, чтобы гостям было где сесть. Орочимару устроился на табуретке, приняв изящную, немного небрежную позу. Его взгляд вновь скользнул по комнате, по открытым окнам, впускающим свежий, промозглый ветер, по безупречно застеленной кровати в соседней комнате, дверь в которую была приоткрыта. — Сегодня банный день, — заметил он, и в его голосе послышался знакомый, хищный хмык. — Вы уже готовитесь? Вопрос повис в воздухе. Дом был проветрен, убран, постель застелена. Ничто не выдавало бурных «утренних шалостей», кроме, разве что, одного. Легкого, почти неуловимого, но для чуткого нюха Змея — отчетливого запаха в воздухе. Это была не физическая субстанция, а тончайшее астральное эхо, смесь возбужденной чакры, всплеска эмоций и глубокой, животной близости. Это было что-то, что нельзя было смыть или проветрить, что висело в пространстве, как сладкий, пряный дымок. Орочимару, конечно же, учуял это. Его ноздри чуть дрогнули, а на губах заиграла едва заметная, довольная улыбка. Но он ничего не сказал вслух. Вместо этого он повернулся к своему жениху. Лайсерг, смущенно отпивавший чай и пытавшийся не встречаться ни с чьим взглядом, вздрогнул, когда длинные, прохладные пальцы Орочимару мягко, но уверенно взяли его руку. Саннин переплел их пальцы, демонстративно положив свою ладонь поверх его сильной, но сейчас такой неуверенной руки. Желтые глаза Змея смотрели на Лайсерга с таким обожанием, что рыжий «лис» покраснел еще сильнее, но пальцы его сжались в ответ. Кажется, у каждого в этом доме были свои способы демонстрировать привязанность. Вальмонт поставил перед Орочимару кружку с дымящимся чаем, его взгляд задержался на изящных, почти женственных пальцах саннина, обвивших чашку. Мысль, крутившаяся у него в голове, снова дала о себе знать. «Мне ещё непривычно видеть их вместе, — думал он, — особенно саннина, убежденного одиночку. Кто бы знал, что пару ему составит мой такой же одиночка дядя?» Он вспоминал, как Орочимару всегда проявлял интерес к сильным, необычным личностям. К Итачи — его гению и трагической силе. К нему самому — с его «феноменом», меняющим людей. К Какаши — с его шести путями и загадочным прошлым. Но тогда это был интерес ученого к уникальному образцу, хищника — к добыче. Все ограничивалось томными взглядами, ироничными предложениями «стать его сосудом» и откровенными рисунками в его блокнотах. А теперь... Теперь Змей ходил за Лайсергом, словно тень, оберегая его, подарил ему кольцо и говорил о женитьбе с такой серьезностью, что по коже бегали мурашки. Мысль о кольцах вернула его к настоящему моменту. Он смущенно перевел взгляд с переплетенных рук пары на свою собственную, на тонкое серебристое кольцо с изображением змеи, кусающей собственный хвост, которое Орочимару вручил ему ранее, под предлогом «защиты». — А это... змеиное кольцо, — начал Вальмонт, его голос прозвучал немного неуверенно. Он посмотрел на Орочимару, затем украдкой глянул на смущенного дядю. — Мне его носить дальше? Ну, пара ведь у вас теперь есть... — Он не знал, как точно сформулировать вопрос. Раньше кольцо было странным подарком от опасного саннина, а теперь тот был помолвлен с его родственником, и все стало еще сложнее. Саске, сидевший напротив, тоже устремил на Орочимару вопросительный взгляд. Это новое кольцо-артефакт беспокоило их всех, вызывало массу вопросов еще до того, как саннин сделал предложение Лайсергу. Что оно значило теперь? Орочимару медленно прищурил свои желтые глаза, словно наслаждаясь моментом. Он сделал небольшой глоток чая, прежде чем ответить, и его голос прозвучал низким, шипящим шепотом: — Думаю, да. Этот артефакт... связан с храмом на острове. — Его взгляд стал отстраненным, ученым. — Я его не дарил в романтическом смысле, но, кажется, у нашего отряда не будет недостатка в артефактах. Он может пригодиться. Итачи и Саске невольно переглянулись. На шее каждого из них на прочной цепочке висело свое кольцо — дар Симона и Тимура, символ их статуса хранителей. И теперь получалось, что Вальмонт, сам того не желая, становился третьим хранителем? И чьим — Орочимару? Или самого острова? Орочимару, словно читая их мысли, продолжил, его тон снова стал легким, почти игривым: — Стоит спросить ещё у Стража в храме. Он знает больше о таких вещах. — Он махнул рукой, отмахиваясь от серьезности темы, и повернулся к Вальмонту, его выражение лица смягчилось. — Вал-кун, я, собственно, пришёл сказать, что мой будущий супруг пойдёт с нами в отряд. Вальмонт удивленно глянул на рыжего дядю. Лайсерг, избегая прямого взгляда, лишь молча кивнул, подтверждая слова своего эксцентричного жениха. Он выглядел одновременно смущенным и решительным. Орочимару, довольный эффектом, снова улыбнулся своей загадочной улыбкой. Он поднял их с Лайсергом соединенные руки и с театральным, но на удивление искренним благоговением поцеловал пальцы рыжего «лиса». — Я уже не смогу спать без своего возлюбленного, — прошептал он, и в его голосе впервые зазвучала не наигранность, а raw, неподдельная нежность. Лайсерг фыркнул, отводя взгляд, но его пальцы сжали руку Орочимару чуть крепче. — Не драматизируй. — Это правда, — парировал Орочимару просто, без тени иронии, глядя на него так, словно в мире не существовало больше никого. Итачи, молча наблюдавший за всей сценой, поднял взгляд на старинные настенные часы, тикающие в углу кухни. Его лицо оставалось невозмутимым, но в глазах появилась та самая сосредоточенность, которая всегда предвещала действие. Он мягко, но решительно поставил свою пустую кружку на стол. Звон фарфора о дерево прозвучал негромко, но привлек всеобщее внимание. — Пора выдвигаться, — произнес он ровным, спокойным голосом, который не обсуждался. Его слова повисли в воздухе, напоминая всем о вчерашнем решении. О той опасной игре, в которую они теперь были вынуждены играть. Превратить Саске в шпиона, в приманку для лорда Каэде... Мысль о том, что их отец мог по-настоящему пообещать младшего сына в качестве разменной монеты, заставляла кровь стынуть в жилах, но они не могли игнорировать эту возможность. Лайсерг, словно дождавшись этого сигнала, допил свой чай одним большим глотком и полез в карман своих слегка промокших штанов. Он вытащил небольшой, чуть влажный сверток из пергамента и протянул его Итачи. — Я заходил к брату перед тем, как идти сюда, — пояснил он. — Он передал это вам. Итачи развернул сверток. Внутри лежала короткая, написанная уверенным почерком записка. Он пробежал по ней глазами, а затем молча передал ее Вальмонту, который уже заглядывал ему через плечо. Вальмонт взял листок и прочел вслух, чтобы слышали все: «Лорд Каэде будет в банях. В 11 откроется банный комплекс, пусть Саске с Наруто и другими пойдут. Вальмонт и Шенби получат своё задание — оба нужны в храме для утренних песнопений. Итачи — в храм с ними, Утаката останется у источника, а Саске прикроет Орочимару. Гаара с Кабуто — гости в бане, как отвлекающий манёвр, у нас обычное дело для дождливого осеннего дня. С» — У дяди подробные инструкции для всех, — хмыкнул Вальмонт, опуская записку. Он перевел взгляд на Лайсерга. — А ты? Что тебе сказал делать? Рыжий «лис» тяжело вздохнул, словно уже чувствуя грядущую головную боль. — Буду присутствовать на официальном завтраке — придут представители остальных двух семейств, архитекторов и священнослужителей, чтобы обсуждать... свадьбу. — Он произнес это слово с таким отвращением, будто это была казнь. — Я вообще не хочу всей этой шумихи, но брат решил использовать это как прикрытие для проведения расследования. Идеально же — все соскучились по праздникам, а тут внезапная свадьба. Скорее всего, захочет провести все ритуалы с максимальной помпой, словно я — наследный принц, а не простой учёный и мореплаватель! — Лайсерг провел рукой по лицу. — Идиотизм процветает. — Не волнуйся, свет моей души, — тут же, с сладкой, ядовитой нежностью отозвался Орочимару, поглаживая его руку своими длинными пальцами. — Мы всё решим именно так, как ты захочешь. Я позабочусь об этом. Его слова, полные странной, искренней заботы, заставили Лайсерга смутиться еще сильнее. Он покраснел и откашлялся, отводя взгляд. Саске же, в отличие от других, не выглядел ни заинтересованным, ни воодушевлённым. Он скрестил руки на груди, и на его лице застыло выражение глубочайшего недовольства. — Идти в баню одному, — пробормотал он себе под нос, — и толкаться там среди голых мужчин в парилке, высматривая этого старого торгаша... Идеально. Просто прекрасный план. — Его тон был насквозь саркастичным. Саске ненавидел людные места, ненавидел фальшь и светские игры, а теперь его заставляли играть в них, да еще и в таком уязвимом состоянии. Мысль о том, что ему придется изображать из себя ничего не подозревающего гостя, в то время как Орочимару будет вести свое «расследование», вызывала у него лишь раздражение. Он предпочел бы прямое столкновение. Вальмонт, почувствовав мрачное напряжение, исходящее от Саске, поднялся из-за стола и мягко подошел к нему. Он не стал ничего говорить, просто обвил руками его шею сзади и притянул к себе, позволяя своему телу стать опорой для напряженной спины партнера. Он зарылся носом и губами в его короткие, все еще чуть влажные «колючки» на затылке, вдыхая знакомый, успокаивающий запах. — Саске не будешь один, — прошептал он прямо ему в ухо, его голос был тихим и убедительным. — С тобой пойдёт Наруто, а ещё... Какаши-сенсей. — Он сделал небольшую паузу, давая информации усвоиться. — Видимо, дядя решил убрать Итачи подальше, в храм, чтобы он... ну, знаешь, своей грозной аурой не мешал лорду Каэде пойти на контакт именно с тобой. Каге Гаара и Кабуто не опасны для нас, но оба также будут настороже, присмотрят за обстановкой. А саннин кажется... — Вальмонт умолк, его взгляд упал на Орочимару, и он заметил тот самый, едва уловимый довольный блеск в желтых, раскосых глазах Змея, предвкушающего хаос. — ...Готов наслаждаться всей этой ситуацией, — с легкой иронией закончил парень. Саске лишь хмыкнул в ответ, но некоторые мышцы на его спине под ладонями Вальмонта все же расслабились. Присутствие Какаши-сенсея — опытного, хитрого и невероятно эффективного джоунина — действительно было обнадеживающим фактором. На Наруто, конечно, полагаться было бессмысленно: тот, скорее всего, воспримет все как веселую вылазку, будет с визгом нырять в бассейны и париться до покраснения, абсолютно не смущаясь присутствием множества голых или полуголых взрослых мужчин вокруг. Сам Саске... Саске не любил общественные бани. Горячие источники на природе — еще куда ни шло. Но эти людные, шумные, наполненные паром комплексы... Сидеть на горячих полках в душной парилке, с единственным куском ткани, неловко прикрывающим бедра, слушать бессмысленные, часто пьяные и пошлые разговоры незнакомцев о вещах, которые его абсолютно не интересовали... Это было для него особой формой пытки. И самое главное — Вальмонта не будет рядом. Не будет его тихого, успокаивающего присутствия, его легких прикосновений, его смеха, способного развеять любое напряжение. Мысль об этом заставила что-то неприятно сжаться внутри Саске. «Неужели я уже настолько привык быть с ним, что даже простая миссия вдали от него... пугает? Или скорее огорчает?» — промелькнуло у него в голове. Машинально, почти неосознанно, он поднял руку и положил ее поверх рук Вальмонта, обнимавших его шею. Его пальцы сжали его запястье не сильно, но достаточно firmly, словно пытаясь удержать этот миг, это ощущение безопасности, прежде чем ему придется выйти в недружелюбный, шумный и полный чужих взглядов мир общественной бани. Он закрыл глаза на секунду, просто слушая его дыхание и шум дождя за окном, откладывая неизбежное. — Не бойся, Саске-кун, — прошипел Орочимару, и в его голосе звенела ядовитая, насмешливая нежность. Его желтые глаза блестели от предвкушения зрелища. — Я присмотрю за тобой и не подпущу никаких извращенцев к твоей невинной персоне. Ответом ему стал взгляд. Всего лишь взгляд. Саске медленно повернул голову, и его черные глаза, обычно скрывавшие эмоции, теперь метали молнии чистого, немого обещания мучительной смерти. В них не было страха, лишь ледяная, бездонная ярость, направленная на саннина. Казалось, воздух вокруг них похолодел на несколько градусов. Итачи, наблюдавший за этой немой перепалкой, нарушил тишину своим спокойным, ровным голосом: — Будь настороже. Это всего лишь баня. — Его слова прозвучали не как утешение, а как напутствие перед миссией. Сухое, практичное. — Сосредоточься на цели. Сам старший Учиха тоже не питал особой любви к общественным баням. Уединенные горячие источники — да. Но эти многолюдные, шумные комплексы, где стирались границы личного пространства... Однако операция требовала расширить зону комфорта, впустив в нее не только своих, но и потенциальных противников — представителей семей старейшин. Подобные собрания в банях были на острове обычным делом, способом неформального общения. Император, впрочем, обычно парился лишь с семьей или наложницами в своих личных покоях. Тот же комплекс, куда предстояло отправиться Саске, располагался в глубине сада, рядом с небольшим, искусственным водоемом с прохладной — не ледяной, а именно освежающе-прохладной — водой, куда разгоряченные посетители окунались после парилки. Чмокнув Саске еще раз в щеку, на этот раз в висок, Вальмонт отошел и принялся суетиться. Он достал из комода большое, мягкое банное полотенце, новые, темные плавки, просторную одежду из легкой ткани — штаны и рубашку. Затем добавил к этому дождевик и пару резиновых тапочек. — В бане можешь не снимать плавки, если захочешь, родной, — пояснил он, аккуратно складывая вещи в небольшую дорожную сумку через плечо. — До самого момента, когда будешь мыться в душе, а там, кстати, отдельные кабинки. Вот небольшое полотенце — его носят с собой или повязывают на бедро. А это большое — чтобы вытираться насухо. — Он продолжал комментировать, стараясь отвлечь Саске практическими деталями. — Бани тут не совсем классические. Не деревянные полки в жаркой бане, а камень. И не обжигающе жарко, скорее, просто очень тепло и влажно, туман такой густой плывет. Но есть одно помещение, деревянное, с максимально высокой температурой. Лорд Каэде, говорят, обожает париться именно там. Пропотеть основательно. Тебе, возможно, придется притвориться любителем такого, если захочешь к нему подобраться. Он уложил в сумку все необходимое: тапки, чтобы не ходить босиком, маленькое полотенце для этикета, большое — для функционала, расческу, чтобы после привести в порядок свои знаменитые «колючки», сменную одежду, плавки и даже новую мочалку. Лайсерг, видя, как Саске все мрачнее смотрит на собранную сумку, словно она была вещественным доказательством его грядущих страданий, мягко предложил: — Я провожу тебя до самого комплекса, если хочешь. Но еще есть время. Можно сначала зайти всем вместе в храм, проводить их, — он кивнул на Вальмонта и Итачи, — а потом уже тебе идти в бани. Саске молча кивнул, стараясь загнать подальше внутренний протест. Он понимал разумом: это задание. Он ниндзя, и ниндзя должен быть готов к работе в любых условиях, даже если эти условия включали в себя необходимость потеть в обществе незнакомых взрослых мужчин и вести светские беседы. Но понимание не делало задачу приятнее. Его угнетала не столько сама обстановка, сколько причина, по которой он туда идет — призрак его отца и грязные торговые сделки, в которых он, Саске, фигурировал в качестве товара. Мысль о том, что лорд Каэде может смотреть на него не как на человека, а как на выгодное вложение, заставляла его кожу crawl. Это было унизительно и отвратительно. Он предпочел бы открытый бой. Тишину в доме, наполненную лишь шумом дождя и напряженными размышлениями, внезапно взорвал энергичный стук в дверь и громкий, радостный голос. — Ё-хо! Идууу! — Почти сразу же дверь распахнулась, и на пороге появился сияющий Наруто. Его ярко-оранжевая куртка была заменена на простой темный дождевик, а через плечо он перекинул точно такую же практичную сумку, как у Саске, явно собранную с мыслью о банных процедурах. Его глаза блестели от азарта. — Саске, а спорим, ты не пересидишь меня в самой жаркой парилке? Я как-то раз с Эро-сэннином... — Нет-нет, нет никаких споров! — тут же вмешался Вальмонт, его голос прозвучал с неожиданной для него строгостью. Он отложил сумку Саске и повернулся к Наруто, смотря на него с искренним беспокойством. — Долго сидеть в парилке опасно! Вы можете перегреться, получить тепловой удар, это влечёт серьёзные последствия для организма. И спорить, насколько долго можно плавать в холодном водоеме после пара — тоже очень, очень плохая идея. — Он говорил так, словно уже видел, чем закончатся эти безрассудные подростковые соревнования. Он хотел было отойти, чтобы дать Саске пространства, но не успел. Младший Учиха, до этого мрачно молчавший, вдруг резко протянул руку, схватил Вальмонта за запястье и решительно притянул его обратно к себе. Саске обнял его, крепко прижавшись к нему всем телом. Он ткнулся лицом ему в шею, в то место, где пульсировала живая, теплая кровь, и спрятался там, как в укрытии. Затем он поднял взгляд поверх его плеча и уставился на Итачи. В его черных глазах читался немой, но красноречивый упрек: «Ну да, тебе легко. Ты пойдешь в тихий, спокойный храм. С ним. А мне вот идти париться в этой людской душегубке с этим идиотом!» Он прикрыл глаза, ощущая, как Вальмонт, поняв его без слов, тут же обнял его в ответ. Его пальцы мягко вписались в короткие, все еще damp волосы на затылке Саске, нежно их поглаживая. — Саске, всё хорошо, — тихо, почти шепотом проговорил он, и его голос был полным спокойствия и уверенности. — Всё будет хорошо. Это всего на несколько часов. В этот момент дверь снова открылась, впуская новую порцию прохладного, влажного воздуха. На пороге появились Какаши, Гаара и Кабуто. На каждом из них был дождевик, а через плечо — все те же узнаваемые сумки для банных принадлежностей. Они выглядели совершенно по-разному: Какаши — с обычной ленивой беззаботностью, Гаара — со своим привычным невозмутимым спокойствием, а Кабуто — с вежливой, немного отстраненной улыбкой. Но их объединяла одна деталь — все они были явно готовы к предстоящему «банному дню» и своей роли в нем. Их появление окончательно вернуло Саске к реальности. Он медленно, нехотя отпустил Вальмонта, но перед этим еще раз сильно, почти до боли, сжал его в объятиях, словно пытаясь зарядиться его спокойствием на предстоящее испытание. Он сделал глубокий вдох, выпрямился, и его лицо вновь стало привычной отстраненной маской. Исполнение долга звало, каким бы неприятным он ни был. Группа двинулась к храму, представляя собой странное зрелище: несколько фигур в темных дождевиках, с капюшонами, низко надвинутыми на лбы, пробирались по залитым дождем дорожкам сада. Ливень зарядил с новой силой, и местные жители, мелькавшие вдали под своими зонтами, были уверены — такое ненастье продлится до самого вечера. Для осени в этих краях это было обычным делом. Спасались от сырости и холода тремя способами: купанием в горячих банях, обильной горячей едой и, конечно же, надежными дождевиками. Особое внимание уделялось ногам — их нужно было держать в тепле и сухости любой ценой. Даже в банях на порогах стелили специальные ребристые коврики, чтобы, выходя из воды, массажировать ступни и улучшать кровообращение. Сначала все вместе присутствовали на утренней службе в главном храме. Прохладный, наполненный запахом ладана и старого дерева воздух встретил их тишиной и благоговейной атмосферой. Гостей уже ждала Шенби, облаченная в темную длинную тунику и леггинсы — официальное одеяние для ритуалов. Ее лицо было серьезным и сосредоточенным. — Давление падает, — тихо, но четко объяснила она свою задачу Вальмонту и другим, подошедшим ближе. — Атмосферное. Часа на три мы будем заняты чтением мантры, чтобы успокоить стихию и избежать шторма. Нужно стабилизировать энергию. — Ага, — кивнул Вальмонт, его взгляд стал серьезным. Он понимал важность задачи. Итачи, стоявший чуть поодаль, молча достал из чехла небольшую изящную цитру. Он не был одет в ритуальные одежды, но его присутствие и без того казалось частью церемонии. Он будет играть, пока длится служба, — его музыка, глубокая и проникновенная, должна была помочь в концентрации и усилить эффект от мантр. Саске, мрачный и настороженный, шел по пятам за братом. Он не сводил глаз с окружающего пространства, его взгляд, острый и подозрительный, выхватывал из полумрака храма каждую деталь, каждого человека. Он выглядывал из-под своего капюшона так, словно ожидал увидеть в каждом shadow фигуру лорда Каэде. И, как ни парадоксально, это было вполне вероятно. Храмы на острове были общественными, туда приходили все желающие — от простых рыбаков до знатных старейшин — помолиться, найти утешение или просто переждать непогоду. К ним вышел настоятель — пожилой мужчина с мудрым, спокойным лицом и пронзительным взглядом. Он молча поклонился гостям, и утренняя служба началась. Тишину нарушили первые низкие, протяжные звуки цитры Итачи и тихий, монотонный гул начинающейся мантры. На часах пробило десять. Те, кому предстояло идти в бани — «банщики», — обменялись понимающими взглядами. У них было всего полчаса на участие в службе, чтобы не привлекать лишнего внимания своим отсутствием, а потом — вперед, к банному комплексу, с Лайсергом в качестве провожатого. Сам рыжий «Лис» тем временем стоял чуть в стороне. Он не участвовал в песнопениях, а тихо наблюдал. В его руках была еще одна сумка — аккуратно собранная им лично для Орочимару, со всеми необходимыми банными принадлежностями, которые могли понадобиться его эксцентричному жениху. И Змей, словно чувствуя его взгляд, подошел к нему. Он, никого не стесняясь, абсолютно естественно обнял Лайсерга за талию, прижался к его сильной фигуре и положил голову ему на плечо. Он стоял так, закрыв глаза, пока вокруг звучали древние песнопения и музыка Итачи, полностью погрузившись в момент и в присутствие своего избранника. Для постороннего глаза это могло выглядеть как странная привязанность, но для тех, кто знал, — это была тихая, но твердая демонстрация верности и глубокой привязанности, не знающей границ и условностей. *** Тишину храма, нарушаемую лишь монотонным гулким чтением мантры и пронзительными, чистыми нотами цитры Итачи, нарушил легкий шум у входа. Под своды древнего здания вплыла еще одна группа — три молодые женщины в изящных, не по-погодному нарядных дождевиках, с зонтиками, от которых на пол капала вода. За ними следовали служанки, скромно опустив глаза. Войдя в храм, барышни откинули капюшоны назад, и под ними открылись ухоженные, красивые лица с безупречными прическами. Их взгляды скользнули по залу и почти сразу же нашли Шенби. Все три девушки, как по команде, сделали изящный, отточенный реверанс в ее сторону. Та, что была посередине — самая яркая и с уверенным взглядом, — произнесла звонким, но почтительным голосом: — Приветствуем вас, наследная принцесса. Шенби медленно повернулась к ним. Ее лицо оставалось спокойным, но те, кто знал ее лучше — как Вальмонт или Итачи, — могли заметить, как в глубине ее глаз на мгновение мелькнула быстрая, почти неуловимая тень досады и усталости. — Наложница Мэйлин, наложницы Ки и Фукуа, — ровным, безразличным тоном перечислила она их имена и статусы, кивнув в ответ. Две другие девушки, Ки и Фукуа, держались вместе, их позы были скромнее, а взгляды — менее напористыми. Они казались более тихими и, видимо, хорошо ладили друг с другом. Их реверанс был таким же почтительным, но менее демонстративным. Наруто, никогда не видевший ничего подобного, уставился на девушек с нескрываемым любопытством, оценивая их внешность. Он уже собрался помахать одной из них рукой, но был резко остановлен локтем Вальмонта. — Не разглядывай их так, — тихо, но строго прошептал ему синеволосый парень. — Это наложницы из гарема моего дяди, императора. С ними так нельзя. Тем-временем Мэйлин, закончив формальности с Шенби, словно только сейчас «заметила» Вальмонта. Она повернулась к нему, и ее выражение лица изменилось — стало мягче, но в этой мягкости сквозила легкая, почти издевательская снисходительность. — Первый принц, доброго утра вам, — произнесла она, сделав еще один реверанс, на сей раз чуть менее глубокий, чем тот, что был адресован Шенби. На острове многие знали, что некоторые обитательницы гарема императора, особенно амбициозные вроде Мэйлин, «недолюбливали» Вальмонта. Вернее, не хотели признавать его статус первого принца и наследника, считая его чужаком, назначенным вынужденно. Сам парень, казалось, не обращал на это никакого внимания. Он лишь вежливо кивнул в ответ, но его взгляд тут же метнулся к Саске. В его глазах читалась немая, отчаянная просьба: «Не реагируй, пожалуйста. Не поддавайся на провокацию. Все в порядке». Он знал, как легко вспыхивала ярость его возлюбленного при любой реальной или мнимой угрозе в его адрес. Пока Мэйлин с нескрываемым интересом осматривала собравшихся, ее взгляд упал на Лайсерга. Она снова сделала изящный реверанс, на этот раз более формальный. — Старший принц И. Лайсерг, все еще смущенный тем, что Орочимару буквально «прилип» к нему, лишь формально кивнул в ответ, стараясь сохранять достоинство. И словно специально, заметив новых зрителей, саннин выбрал этот момент, чтобы наклониться и оставить нежный, но отчетливо видимый поцелуй на обнаженном участке шеи своего жениха. — Орочимару! — прошипел Лайсерг, резко ткнув его локтем в бок, его уши пылали румянцем смущения и ярости. Итачи, наблюдавший за всей этой сценой со своей обычной проницательностью, не упустил ни одной детали. Он заметил разницу в обращении Мэйлин с Шенби и с Вальмонтом. Этот тонкий, но четкий акцент на статусе, эта демонстративная почтительность к одной и снисходительная вежливость к другому. Она словно хотела всем показать: Шенби — настоящая кровь, истинная наследница, а Вальмонт — так, временная мера, назначенный вынужденно, и его положение не стоит принимать всерьез. Взгляд Итачи стал чуть холоднее, а пальцы, перебирающие струны цитры, замерли на мгновение, издав тихий, диссонирующий звук. Он ненавидел такие игры. Наложницы, закончив с Шенби, плавно переместились по залу. Их взоры упали на Гаару, стоявшего чуть поодаль со своим обычным невозмутимым спокойствием. Все три девушки синхронно сделали еще один реверанс — на этот раз формальный, подчеркнуто почтительный, без тени снисхождения. Они четко признавали его статус Пятого Кадзекаге дружественной страны, демонстрируя знание дипломатического протокола. Когда они отошли, чтобы получить благословение у настоятеля в короткий перерыв между мантрами, Вальмонт наклонился к Саске и остальным, его голос стал тихим, поясняющим шепотом: — Мэйлин — старшая дочь лорда Каэде. Ки — племянница леди Уя, главы семьи архитекторов. А Фукуа... она из Деревни Скрытого Камня, и она единственная среди них шиноби. Саске резко повернул голову, его взгляд пристально устремился к Мэйлин. И в тот же миг, словно почувствовав его взгляд на себе, она обернулась. Их глаза встретились — ее уверенный, слегка насмешливый взор и его темный, подозрительный. Он быстро отвел глаза, но мысль уже работала. — Но тогда... — он не стал озвучивать вопрос до конца, но остальные поняли его без слов. Если у лорда Каэде старшая дочь уже в гареме императора, как заложница или инструмент влияния, то кого же он тогда сватал за Саске? Какую еще дочь? Вальмонт, улавливая ход его мыслей, так же тихо ответил: — Младшую. Ту, что училась в Академии Деревни Скрытого Камня. Она прибыла на остров только недавно, на корабле с дядей Лайсергом. На его корабле. Пазлы складывались в мрачную картину. Лорд Каэде не просто торговал — он вкладывал своих детей в ключевые точки влияния, как стратегический ресурс. В этот момент Мэйлин с двумя другими наложницами, получив благословение, снова приблизились к Шенби. Старшая дочь Каэде говорила сладким, почтительным, но до тошноты фальшивым голосом: — Наследная принцесса, ваш жених не участвует в службе? Мы не видим его здесь. Шенби взглянула на нее с той же плохо скрываемой досадой. — Он у источника, вместе с Сайкеном, — ответила она коротко, надеясь положить конец расспросам. Но Мэйлин была настойчива. — Мы слышали, что старший принц получил предложение руки и сердца и... — она сделала искусную паузу, полную намеков, — первый принц тоже, ваш жених? - Ее взгляд скользнул по Вальмонту, а затем Итачи, стоявшего рядом. По правилам этикета, она намеренно вынуждала его представить своего спутника, проверяя статус их отношений на публике. Вальмонт, сохраняя ледяное спокойствие, мягко отступил к Итачи. — Да, — сказал он четко, чтобы слышали все присутствующие. — Познакомьтесь, мой жених, Итачи Учиха. Затем он положил руку на плечо стоявшего рядом Саске, собираясь представить и его. — И моя половина... Но Мэйлин, игнорируя Саске, как незначительную деталь, тут же сделала глубокий, почтительный реверанс именно перед Итачи, признавая его формальный статус. — Старший хранитель, моё почтение, — произнесла она с подчеркнутым уважением, которого только что не додала Вальмонту. Неловкую паузу, возникшую после ее демонстративного жеста, неожиданно заполнила тихий, но четкий голос Фукуа. Девушка из Скрытого Камня улыбнулась искренней, доброй улыбкой, которая немного разбавила напряженную атмосферу. — Надеюсь, дождливая погода не испортит впечатление гостей о нашем острове. Тут правда чудесная природа и воздух, —сказала она, и в ее словах не было ни капли лести или скрытого умысла, лишь настоящее гостеприимство. Когда наложницы со своими служанками, наконец, удалились, сделав прощальный, чисто ритуальный реверанс, в храме, казалось, все разом выдохнули с облегчением. Напряженная, фальшивая атмосфера рассеялась, уступив место привычной торжественной тишине, нарушаемой лишь завыванием ветра и шумом дождя снаружи. — Почему эта курица так презирает тебя? — громко, нисколько не стесняясь, спросил Наруто, тыкая пальцем в сторону уже удаляющейся фигуры Мэйлин. Он мог быть не самым проницательным в тонкостях этикета, но даже он прекрасно уловил пренебрежительные нотки в ее поведении и явные намеки. Вальмонт фыркнул, но не с обидой, а скорее с легкой усталой иронией. Он был слишком привык к этому. — Причины две, но одна центральная, — начал он объяснять, понизив голос, чтобы его не слышал настоятель и другие случайные посетители. — Наложниц в гареме дяди пять. У каждой есть одна главная цель — родить наследника. Именно сына. Считается, что соединение энергий Инь и Ян во время зачатия дает острову особую, полноценную защиту. Шенби уже есть, она дочь императрицы Сирены, и ее статус наследницы престола никем не оспаривается. Девчонки вроде Мэйлин сосредоточились на втором по значимости месте — матери будущего сына. Если родится дочь, она будет просто принцессой, не более. А вот сын, да еще и с даром голоса, как у меня или Шенби, автоматически станет наследником. Его мать получит совершенно иной статус, привилегии и... огромные плюсы для своей семьи. Ведь в жилах будущего правителя будут течь и ее гены. А значит, им очень нужно, чтобы место наследника оставалось... вакантным. Дядя же в этом плане смотрит на качество крови и силу дара, что жизненно важно для острова. — Вальмонт сделал паузу, собираясь с мыслями. — Из всего нашего рода самый сильный голос был у моей мамы, двоюродной сестры императоров. Он передался мне, хотя, по праву крови, я всего лишь двоюродный племянник. Я мог бы быть просто лордом или герцогом, не более. Но дядя сам назначил меня первым принцем, так как я первый мальчик из следующего поколения, да еще и с наследием мамы. Её здесь очень любили, слово «двоюродный» просто стерлось, и я, как её наследие, тоже считаюсь практически родным, наравне с Орионом и Эллиной, детьми тети Дианы от другого брака. И вдобавок, по праву силы голоса, я — наследник. А это, как вы понимаете, сильно снижает шансы таким как Мэйлин предоставить своего собственного наследника. Хотя они и так уже неплохо помогают своим семьям, просто находясь здесь при дворе. Наложница Ки — самая старшая, ей двадцать три, потом идет Мэйлин — девятнадцать, и Фукуа — шестнадцать, как Шенби. Вообще-то, они все довольно милые и хорошо ладят между собой. — Ну да, те две — нормальные девчонки, — хмыкнула Шенби, подходя ближе. — Только одна Мэйлин вечно строит из себя королеву и плетет интриги. — Она посмотрела на большие храмовые часы и ее лицо расплылось в хитрой, немного злой улыбке. — Ладно, уже время. Пора нашему младшему хранителю идти... попариться в баньке. Она захихикала, явно наслаждаясь тем, как Саске, услышав это, снова помрачнел и скрестил руки на груди еще туже. Перспектива провести несколько часов в общественной бане, высматривая лорда Каэде, явно не входила в список его любимых занятий. В этот момент Итачи, до этого молча наблюдавший со стороны, внезапно активизировался. Он мягко, но решительно притянул Вальмонта к себе, обняв за талию. Он наклонился и тихо фыркнул ему на ухо, заставляя того вздрогнуть от неожиданности. Когда Вальмонт повернулся к нему с удивленным вопросом в глазах, Итачи легко, почти невесомо поцеловал его в губы. Это был быстрый, но выразительный поцелуй, полный нежности и защиты. «Ты мой», — словно говорил этот жест. «Ты под моей защитой. Не обращай внимания на них». Это была его молчаливая поддержка. Но в глубине своих темных, невозмутимых глаз Итачи хранил не только любовь. Там уже зрел холодный, отточенный план. Он умел действовать продуманно и скрытно. И пренебрежительный тон Мэйлин по отношению к его возлюбленному не остался незамеченным. Он уже придумал, как за нее отомстить. Не грубо, не очевидно, а так, как это умел только он — изящно, безжалостно и так, что виновница даже не сразу поймет, откуда пришел удар. Орочимару не спеша отстранился от Лайсерга, но лишь на несколько сантиметров, чтобы иметь возможность смотреть ему в глаза. Его длинные, бледные пальцы все еще находились на руке рыжего, словно не желая полностью разрывать контакт. В его желтых, раскосых глазах светилась игривая, но искренняя уязвимость. — Не боишься оставлять меня там, в обществе обнаженных тел и всевозможных... развратных соблазнов? — пробормотал он, и в его шипящем шепоте сквозил намек на настоящую тревогу, прикрытый привычной манипуляцией. Они с Лайсергом лишь недавно стали по-настоящему близки, и Орочимару, к своему собственному удивлению, обнаружил, что эта близость значит для него куда больше, чем он мог предположить. Он, вечный искатель новых ощущений, открыл, что самый острый восторг может заключаться не в новизне, а в глубине. Он оказался чутким и внимательным любовником, находя странное удовольствие в том, чтобы доставлять удовольствие Лайсергу. И он понял, сколько ярких, новых эмоций может дать уже, казалось бы, давно изученная и привычная ему процедура близости, когда она происходит с тем, кто видит в тебе не только могущественного саннина, но и человека. Особенно тронуло его то, что для Лайсерга он был первым. Первым партнером, первым по-настоящему глубоким чувством. Это знание пробуждало в Орочимару не только желание «отмечать территорию», — но и какое-то древнее, почти забытое чувство ответственности и желания защищать. И, конечно, жажду продолжения — бесконечного количества раз быть рядом. Лайсерг, глядя на него с той смесью exasperation и нежности, которую может вызывать только Орочимару, покачал головой. На его губах играла улыбка. — Думаю, для них ты сам будешь главной опасностью в той бане, — хмыкнул он, его голос был теплым и полным понимания. Он был наслышан о репутации своего жениха и его... своеобразных методах ведения дел. — Змея среди голубей. Или, точнее, Змея в бане. Орочимару вздохнул, делая вид, что обиделся, но его глаза смеялись. Однако, когда остальные члены их группы начали по очереди подходить к настоятелю, чтобы получить «ладду» — небольшой сладкий шарик угощения в качестве благословения, — он воспользовался моментом. Он резко, но точно притянул Лайсерга к себе, одной рукой обхватив его за талию, а другой — поддерживая его за шею. И прежде, чем рыжий капитан успел что-либо сообразить или возразить, Орочимару захватил его губы в жадный, глубокий, полный страсти поцелуй. Он не просто целовал его — он наслаждался им, смаковал вкус его мягких, удивительно сладких губ, вкладывая в этот поцелуй все свое желание, всю свою преданность и легкую, ревнивую тревогу. Когда он наконец отпустил его, Лайсерг был слегка ошеломлен, его лицо пылало румянцем, а губы были влажными и покусанными. Орочимару посмотрел на него с таким обожанием и голодом, что стало ясно: ему в баню теперь хотелось разве что в компании одного-единственного человека — своего рыжего капитана. Все остальные «соблазны» мира померкли в сравнении с ним. Саске, с сумкой через плечо, мрачно накинул капюшон дождевика на голову, пряча лицо в его тени. Он уже повернулся к выходу, готовый шагнуть навстречу своему неприятному долгу, когда его взгляд случайно встретился с глазами Итачи. Старший брат стоял чуть в стороне, его фигура была неподвижной и спокойной, но в темных глазах читалась вся глубина его понимания и твердая решимость. — Помни, — тихо, но так, что слова достигли только ушей Саске, произнес Итачи. Его голос был ровным, без единой нотки сомнения. — Что бы ни обещал отец, какие бы договорённости ни были... мы не позволим этому случиться. Никогда. Это была не просто поддержка. Это была клятва. Обещание, высеченное в камне. Саске молча, коротко кивнул. Этого было достаточно. Между ними не нужны были длинные речи. Затем его шаги замедлились у Вальмонта. Тот стоял у небольшого алтаря, держа в руках небольшой деревянный поднос с тлеющими благовониями и маленькой масляной лампадой, пламя которой колыхалось от сквозняка. Синеволосый парень сосредоточенно следил за дымком, но почувствовав приближение Саске, поднял на него глаза. Не говоря ни слова, Вальмонт окунул кончики двух пальцев в небольшую чашечку с красной краской — синдуром, который использовался для ритуальных отметин. Он аккуратно, с нежностью, которая контрастировала с мрачным настроением Саске, поставил маленькую алую точку прямо в центре его лба, между бровей. — Атун с тобой, родной, — прошептал он, и в его голосе звучала и молитва, и надежда, и бесконечная вера в него. Затем он приблизился еще чуть-чуть и, не обращая внимания на возможные взгляды, мягко коснулся кончиком своего носа переносицы смущенного Саске. Это был их особый, интимный жест, знак глубокой привязанности и защиты. Младший Учиха замер на мгновение, его щеки под капюшоном слегка порозовели. Затем он резко, почти грубо, поправил ремень сумки на своем плече и демонстративно отвернулся, делая вид, что спешит. Вальмонт лишь мягко улыбнулся про себя. Он уже давно знал, что так его «ёжик» скрывает свое смущение и переполняющие его эмоции от любого проявления близости на людях. Он не обижался — он понимал. Вскоре Лайсерг, взяв на себя роль проводника, собрал группу «купальщиков» взглядом. — Пора, — коротко бросил он, направляясь к выходу. Одна за другой, фигуры в дождевиках — Саске, Наруто, Какаши, Гаара, Кабуто и сам Лайсерг — скрылись в серой пелене ливня, шагнув из прохладной, наполненной запахом ладана тишины храма навстречу сырому осеннему ветру и своему заданию. Время мытья, наблюдений и, возможно, разгадок — наступило. За широкой спиной Лайсерга, уверенно шагавшего впереди по мокрой дорожке, неотступной тенью следовал Орочимару. Для саннина близкий контакт на публике никогда не был проблемой — скорее, наоборот, инструментом. Его длинные, бледные пальцы были переплетены с сильными, загорелыми пальцами рыжего капитана, и он не скрывал этого, идя рядом с ним, словно выставляя их связь напоказ как неоспоримый факт. Когда впереди, сквозь пелену дождя, показались низкие, приземистые здания банного комплекса с темной гладью водоема рядом, Орочимару наклонился к Лайсергу и что-то тихо прошептал ему на ухо. Тот в ответ лишь коротко кивнул, его лицо оставалось серьезным. Возможно, саннин напоминал ему быть осторожнее на предстоящем завтраке с императорами и старейшинами — той части операции, что выпала на долю самого Лайсерга. Или просил не слишком скучать без него. Вторую часть их тихого разговора донес ветер, и ее услышали те, кто шел сразу за ними: — Держись настороже, — прошипел Орочимару, и его голос, обычно полный насмешки, сейчас звучал почти серьезно. Его свободная рука с длинными пальцами поднялась и легла на шею Лайсерга, кончики пальцев едва коснулись кожи в почти что ласковом, но предостерегающем жесте. — Не давай приблизиться к себе слишком близко. Лайсерг в ответ фыркнул, но не отстранился. Вместо этого он свободной рукой легонько щелкнул Орочимару по носу — жест одновременно снисходительный и полный неожиданной нежности. — Сам присмотри за Саске получше, — парировал он, его взгляд на мгновение стал строгим. — Нельзя отдавать нашего младшего зятя какому-то пронырливому торгашу. Слово «зять», неожиданно сорвавшееся с его языка, заставило Саске, шедшего сразу позади, слегка вздрогнуть и смущенно отвернуться, пряча лицо глубже в капюшон. Он ничего не сказал, но его шаги замедлились, и он встал чуть в стороне, когда группа приблизилась к массивной деревянной двери комплекса. Лайсерг, дождавшись, пока все соберутся, твердо постучал в дверь. Почти сразу же она отворилась, и на пороге появился слуга в простой, но опрятной одежде. Увидев Лайсерга, он почтительно склонился в низком поклоне, а затем приветственно распахнул дверь перед остальными гостями. — Добро пожаловать в банный комплекс, заходите, пожалуйста, просушитесь. Старший принц, вы с нами? — вежливо поинтересовался он. — Гости на тебе, Марк, — коротко бросил Лайсерг, кивнув в сторону спутников. — У меня другое дело. — Он обвел взглядом всех, его gaze на мгновение задержался на Орочимару, полный безмолвного предостережения, а затем на Саске — с более мягким, ободряющим выражением. Затем он развернулся и ушел обратно в дождь, его силуэт很快 растворился в серой пелене. Орочимару проводил его долгим, задумчивым взглядом, а затем повернулся к группе. Его рука легла на плечо Саске, длинные пальцы сжали его с surprisingly firm grip. — Ну что, Саске-кун, — прошипел он, и в его голосе вновь зазвучала привычная ядовитая веселость. — Идём... попариться. Не заставляй себя ждать. Слуга, низко кланяясь, провел группу по короткому коридору в просторную комнату-предбанник. Помещение было выдержано в спокойных тонах и имело необычную форму полумесяца, вдоль вогнутой стены которого тянулся ряд аккуратных деревянных шкафчиков с номерками. Воздух был теплым и влажным, пах деревом, травами и легкой сыростью. — Пожалуйста, приготовьтесь здесь, — услужливо произнес слуга, жестом указывая на скамьи и шкафчики. — Я покину вас, чтобы не смущать. Если что-то понадобится, позовите. Он уже собрался удалиться, но его остановил спокойный голос Какаши. Джоунин, казалось, просто лениво осматривал помещение, но его вопрос был выверенным и точным: — В бане ещё кто-то есть, кроме нас? Вопрос был более чем понятен. Обстановка предполагала, что с ними будут находиться только мужчины, что, впрочем, мало утешало Саске. Он на примере того же Джирайи и его «исследований» слишком хорошо знал, что встречаются самые разные извращенцы — включая тех, кто питал unhealthy интерес к подросткам или просто любил бесцеремонно разглядывать чужие обнаженные тела. Мысль о том, что на него могут смотреть подобным образом, заставляла его кожу покрываться мурашками. Младший Учиха, мрачно нахмурившись, первым начал раздеваться. Он сбросил с себя мокрый дождевик и повесил его на крючок, затем, не глядя на остальных, снял футболку и аккуратно сложил ее на полке своего шкафчика. Его движения были резкими, вымученными. Он чувствовал себя уязвимым и злым. Гаара, напротив, выглядел абсолютно спокойным. Он раздевался с той же невозмутимой, отстраненной эффективностью, с какой делал все остальное. Казалось, он каждый день посещал общественные бани и парился в компании потных незнакомцев — настолько, естественно, и непринужденно он себя вел. Слуга, застигнутый вопросом Какаши врасплох, замялся на мгновение, но затем почтительно ответил: — Недавно прибыл лорд Каэде с младшим братом. Они сейчас пьют прохладительный щербет и отдыхают в главном зале, ожидая, пока печь лучше прогреется. Эти слова повисли в воздухе, густые и значимые. Члены отряда мгновенно переглянулись, между ними пронесся немой, но понятный всем разговор взглядов. Их цель была уже здесь, на месте. Операция начиналась прямо сейчас. Саске напрягся, как струна. Его поза, и без того скованная, стала еще более неестественной. Его взгляд, темный и острый, метнулся к выходу из предбанника, словно он уже пытался разглядеть сквозь стены фигуру лорда Каэде. Вся его неловкость и раздражение от ситуации мгновенно сменились холодной, собранной концентрацией охотника, учуявшего добычу. Игра началась.