Никто, кроме меня

— Будет уж вам бахвалиться, Есенин. Сергей не смог отказать себе в удовольствии закатить глаза. Маяковский всё равно был у него за спиной и не мог этого видеть. — А вам-то что? — отвернувшись от друзей, спросил Есенин, с вызовом задирая голову. — Я пришёл сюда культурно провести вечер, послушать поэзию, но слышу только вас. Имейте совесть, на сцене выступающий. Дружки Сергея молча наблюдали за их шутовским препирательством. — Значится, я столь хорош, что вам до остальных и дела нет? — задорно рассмеялся Есенин. — Значится, — передразнил его Владимир, — вы слишком шумите. Не думайте, что таким поведением сыщите похвалу от жюри. И, не желая выслушивать ответные остроты, отошёл от компании имажинистов. Сергей легкомысленно махнул на него рукой и возвратился к прерванной мысли. Когда же настал его черёд выступать, он почти выпрыгнул на сцену и радостно обвёл зрителей взглядом. Всех, кроме Маяковского, стоявшего в дальнем углу зала и даже не глядевшего в его сторону. Есенин взял небольшую паузу и начал читать недавно написанную поэму. Краем глаза он подмечал, что почти все судьи слушают его, приоткрыв рот. Счастье поднималось из лесной чащи его лёгких и вылетало из его уст звонкими строками. Сергею нравилось ощущать, как его голос заполняет всю залу, не оставляя никому и ничему другому ни кусочка пространства. Чувствовать на себе взгляды каждого (за исключением пары чёрных глаз). Ловить на крючок чужие улыбки. Когда он окончил читать и нарочито скромно поклонился публике, зал наполнился бурными овациями. Есенин положил руку на сердце и ещё раз кивнул собравшимся. Когда гомон толпы стих, судьи принялись шептаться о чём-то. Спустя минуту из-за стола тяжело приподнялся грузный лысеющий мужчина и, шамкая губами, начал: — Мы благодарим вас, Сергей... Александрович, за выступление. Очевидно, публика вас очень любит, — он оглянулся на собравшихся. — Однако нам печально видеть, как бурно люди реагируют на ваши пошлейшие строки. С лица Сергея слетела улыбка. Несколько членов жюри громко вздохнули. Очевидно, они были не согласны с последними словами своего председателя. — Например, — продолжил тот, — совершенно ясно, что первые строки, я прошу прощения, «пососать у мерина» написаны исключительно для эпотажу. Давайте вспомним, как было у Пушкина Александра Сергеевича... Есенин хотел было ответить на замечание, как вдруг почувствовал на себе чей-то взгляд. Его глаза наткнулись на Маяковского. Тот соизволил уделить внимание своему сопернику и теперь внимательно глядел на него, сдвинув брови. Ну уж нет. Теперь Сергей точно не станет опускаться до жалких оправданий собственных строк. Не на глазах у Маяковского. Хотя Владимир, к удивлению Есенина, вовсе не глядел на него с превосходством. Даже со сцены можно было разглядеть сжатые в линию губы поэта, но больше Сергея поразили его глаза. Маяковский смотрел на него с... беспокойством? Ни с усмешкой, ни с жалостью, ни с вызовом, а с беспокойством? Нет, ему не показалось. Более того, Маяковский чуть кивнул и на мгновение прикрыл глаза. Он что, сейчас подбодрил его? Есенин нахмурился. Неужели этот мужчинка из жюри так его задел, что он теперь готов видеть поддержку даже в чёрных глазах соперника? — А ваша рифма? — не унимался тучный председатель. — Куда она у вас подевалась в третьей части? Со всем уважением, Сергей Александрович, но прочитанное вами не может претендовать ни на какую похвалу. — Сказанное вами тоже не может претендовать ни на крупицу здравого смысла, — вдруг прогремел голос из угла зала. Есенин с недоумением поглядел на своего оппонента. Владимир стоял на прежнем месте и даже не изменил позы, по-прежнему в упор глядя на Сергея. — Если кто-то не согласен с мнением жюри... — Пока что из всего жюри высказались только вы, — перебил его Маяковский, всё же подойдя ближе к сцене и переведя взгляд на выступавшего. — Дайте же и остальным сказать. Толпа перед ним расступалась, глядя с восхищённым благоговением. — Я, например, считаю, что «Сороуст» товарища Есенина заслуживает весьма высокой оценки. Сергей не отрывал взгляда от фигуры соперника. Последняя фраза заставила его прищуриться: что-то смутило его. Что-то Маяковский сказал не так... Или так, но... Проклятье. Пока он размышлял, из-за стола поднялась женщина в годах и откашлялась. — Иван Алексеевич, позвольте мне сказать, — мягко произнесла она и поправила очки. Председатель недовольно кивнул и приземлился обратно на свой стул. Женщина же сверилась со своими записями и принялась перечислять достоинства выступления Есенина, аккуратно указывая на слабые мест без ненужной грубости. За ней поднялся следующий член жюри, а за ним и ещё один. Сергей значительно расслабился и даже позволил себе подмигнуть одной из участниц комиссии. Сцену он покинул с овациями, и его сразу же обступили товарищи. — Как ты их, а, Сергун! — Этот старый буржуй совсем страх потерял! — А ловко ты, Сергуха! — Может, даже призовое место заберёшь! Есенин мягко улыбнулся им, отпивая из бокала. — Раз даже Маяковский тебя похвалил, то победа точно у тебя в кармане! Надо же, всё-таки, он нормальный мужик, раз твой «Сорокауст» оценил. И тут что-то щёлкнуло в голове Есенина. Что-то, заставившее его буркнуть что-то своим товарищам и нырнуть в толпу. Ну, конечно. Как же он сразу не понял. — Маяковский! — он схватил поэта за рукав, привлекая к себе внимание. Владимир с удивлением поглядел на него, но Сергей не дал ему и слова вставить. — Так вы читаете меня! Я ведь не сказал название поэмы, когда вышел. Вы узнали... Он перевёл дух. — Вы узнали... — повторил он, силясь подыскать слово. Но Маяковский освободил его от этого труда. — Да, иногда попадается что-то из вашего, — будто невзначай бросил он. Владимир так и не предпринял попытку высвободить рукав пиджака из хватки Есенина. — И сколько из «попадающего» к вам вы запоминаете наизусть? — Не льстите себе, Сергей, — усмехнулся Маяковский. — У меня просто хорошая память. Он с теплотой поглядел на Есенина. И как Сергей раньше не замечал, что в этих чёрных глазах нет ни намёка на злость? И чего он сам себя глыбой кличет, если от глаз этих костёр можно разжечь даже из мокрых от дождя веток?.. Он отпустил, наконец, чужую руку. — Как скажете, — фыркнул. Есенин уже намеревался развернуться и уйти прочь, как вдруг Владимир резко привлёк его к себе. От неожиданности Сергей чуть запутался в собственных ногах, но его удержала железная хватка. — Что... — только и прошептал он. — Аккуратней, Есенин! — сквозь зубы пробурчал Маяковский. Только сейчас Сергей заметил, что не он едва не натолкнулся на паренька, разносившего бокалы с напитками. — Ох, благодарю, что бы я без вас... Пузырьки выпитого шампанского явно ударили ему в голову. Иначе откуда внезапное желание не отрываться от твёрдой груди футуриста? В нос ударил запах чужого парфюма, смешанного с табаком. — Сергей? Есенин всё же твёрдо встал на ноги. Маяковский смерил его тем же обеспокоенным взглядом, что и несколько минут назад. — Отчего вы сами не выступаете сегодня? — невпопад спросил имажинист. — Оттого, что выиграл это состязание в прошлом году. — Да? А мне казалось, вас обошёл Северянин. — Сергей, Северянин уже несколько лет как уехал. — Что вы говорите... — Почему вы так смотрите? — вдруг спросил Маяковский. — Как? — опешил Есенин. Нет, нет, дело явно в проклятом шампанском. Маяковский не ответил. Лишь улыбнулся. Как-то по-человечески улыбнулся. И почему все эти годы, что они знакомы, Владимир скрывал от него эту улыбку?.. А у Маяковского сегодня день не задался. Сначала он получил письмо от издательства, отказавшего ему в печати новых стихов, потом у Лили закончилась тушь, а в довершении всего он ударился локтем о ручку двери, когда выходил. Локоть, кстати, всё ещё тихонько ныл. Но, завидев Есенина, Владимир отчего-то ощутил, что ему стало легче. Всё в мире может пойти наперекосяк, но, пока можно лаяться с Серёжей обо всяких глупостях, жить ещё как-то можно. Маяковский привык, что Есенина все хвалят. Поэтому, когда председатель стал грубо отзываться о его поэме (которую Владимир прочёл сразу, как она появилась в печати), он был неприятно удивлён. Как это? Кто это? Кто это смеет ругать Есенина в обход меня? И вовсе Владимир не хотел геройствовать. Просто вдруг захотелось поставить на место противного старикашку, который в прошлом году и ему самому немало гадостей наговорил. — Володя, — позвал его Есенин. — Не стоило вам, конечно, заступаться. Я бы и сам... — он замялся. — Но спасибо вам. И поглядел с такой благодарностью, что Маяковский был бы не прочь ещё раз на этого председателя гаркнуть. Если бы только Серёжа снова на него так посмотрел. — Не стоит, — с напускной беспечностью ответил Владимир. — В конце-концов, только я могу ругать ваши стихи. Прошу вас это запомнить. Он потрепал Есенина по плечу и добавил: — А если кто-нибудь другой решит на вас взъесться, так ему и передайте. Дескать, единственный, кто в праве судить и ругать меня, — это Владимир Маяковский. Сергей улыбнулся, глядя ему в глаза. — Обязательно.