Obscure: Выход не предусмотрен

      Я протираю линзу камеры номер 4 уже третий раз за минуту. Пятнышко грязи на экране монитора раздражает меня больше, чем крики, доносящиеся в паре метров от меня. Если картинка будет неидеальной, Директор придёт в ярость, а ярость Директора — это когда мне приходится самому идти в сектора и делать то, что обычно делают «уборщики». Это наказания, о которых даже вслух говорить страшно. Здесь, в Obscure, время течёт иначе. Нет утра, нет вечера. Есть только прямой эфир и технический перерыв. Я работаю здесь... ээ, я даже не помню, сколько. Всю жизнь. Сначала я просто смотрел. Потом мне дали в руки камеру. Теперь я управляю всем процессом съёмок шоу «The Void». Люди попадают сюда быстро. Обычно это те, кто задолжал слишком много денег, или те, кто до последнего верил, что Obscure — не более чем миф из криминальных сводок, придуманный, чтобы оправдать бесследное исчезновение людей. Их привозят с мешками на головах, раздевают, моют и выдают серую робу с номером.       Сегодняшний участник — рыжий парень, Фрей. Тот самый, которого Директор — Скотт, зацепил взглядом две недели назад на кастинге. Тогда Фрейзера привели силой, всего в крови, но он плевал в лица вербовщикам и смеялся им в глаза. Скотт, сидевший в тени, ткнул в экран пальцем: «Этот подходит».       — Кэл, камера 7, план общий, — голос Директора звучит в наушнике спокойно.       Он любит этот момент. Момент, когда человек понимает, что попал в ад.       Ради сегодняшнего шоу мы приехали на окраину Нового Орлеана, на старое семейное кладбище, которое давно ушло под воду наполовину. Настоящий гроб уже был вкопан в землю. ​Я навожу камеру. Фрей стоит в центре, а вокруг него суетится технический персонал в безликих масках.       — Поместите его внутрь, — приказывает Директор.       ​Я слежу за каждым движением Фрея через объектив. Он сопротивляется, когда его толкают к металлическому гробу, установленному под углом. Он кричит, спрашивает, что происходит, а мои пальцы автоматически настраивают фокус. Фрея запихивают внутрь. Металлическая дверь со скрипом закрывается, блокируя его внутри.       ​— Начинаем наполнение, — говорит Директор.       ​Персонал остаётся, слушая команды, а я возвращаюсь в свой чёрный трейлер, припаркованный в сотне метров. Я переключаюсь на камеру ночного видения внутри гроба. Пальцы леденеют на пульте. Из верхней части ящика начинает сыпаться мелкий, сухой песок. Система вентиляции иногда работает с перебоями, и я слышу в наушниках каждый судорожный вздох Фрейзера. Восемь камер, встроенных в стенки, транслируют картинку в Obscure. Восемь камер внутри, и одна снаружи, у края могилы, которая снимала крышку. Песок заполняет пространство быстро. Сначала по щиколотку, потом по колено. Через двадцать минут он уже по пояс в песке. Он не может пошевелиться.       ​— Включи связь, — коротко бросает Директор.       Я нажимаю кнопку модулятора голоса. Мой голос, искажённый до неузнаваемости, демоническим шёпотом разносится в узком пространстве гроба:       — Добро пожаловать в Obscure. Ты хотел внимания? Считай, что тебя услышали. Здесь ты никогда не бываешь один, даже если зарыт на два метра в землю. Постарайся не разочаровать зрителей слишком быстро, Фрейзер.       ​Фрей замирает, песок уже доходит до груди. Я вижу его глаза — огромные, полные животного ужаса.       ​— Слушай внимательно, — продолжаю я, поглядывая на таймер. — Песок наполнит гроб доверху через пятнадцать минут. Ты не задохнешься. Воздух будет поступать. Но ты будешь погребён заживо, — я делаю паузу, а после добавляю, — правила просты. Каждый час, который ты проведёшь здесь, в темноте и давлении, равен одному дню тишины. Удачи, Фрей.       Я отключаю связь. Песок дошёл до подбородка. Фрей закрывает глаза и делает судорожный вдох, когда песок закрывает часть его лица. Он заперт.       — А теперь покажи зрителям который сейчас час, — голос Скотта снова раздался в наушнике.       Я подключаю ещё одну камеру, стоящую около мониторов и на нём отображается чат «The Void». Десятки сообщений несутся с бешеной скоростью:       x_Snuff_x: «ставлю 5000$ что сдохнет через 2 часа»       User279202: «давай, рыжий, держись!»       GhostInTheShell: «Эй, Фрей! Как там погодка? Слышал, в Чикаго сегодня дожди, а у тебя — песчаная буря!»       Blood8Lust_: «Вы видели его пальцы? Он уже содрал кожу о крышку. Снимите крупнее!»       0Vinsent_03: «Обожаю этот момент, когда песок касается подбородка. Этот инстинктивный задир головы... чистый кайф».       — Наш рекорд был 9 часов, да, Каэль? Озвучь ему, что если он побьёт рекорд, то получит специальный... бонус, от Директора.       Бонус. Из его рта даже это не звучит как что-то хорошее. Я снова приникаю к мониторам. Если я не дам ему надежду, он сгорит слишком быстро.       ​— Фрей, — мой голос через модулятор звучит как скрежет металла по стеклу. — Слышишь меня? Директор азартен сегодня. Наш рекорд — девять часов. Если ты продержишься десять, ты получишь особый бонус. Личный подарок от Obscure. Десять дней тишины и... кое-что ещё.       Фрей не отвечает. Он дышит мелко, экономно. Умный парень. Он понял, что каждое лишнее движение заставляет песок уплотняться вокруг грудной клетки, превращаясь в тиски.       Я откидываюсь на спинку кресла и делаю глоток холодного кофе. Мои руки по-прежнему дрожат. Я привык. Я пытаюсь убеждать себя каждый день, что я привык. Я должен быть привыкшим. Я — Кэл Кроуфорд, лучший оператор Obscure, и я снимаю как ломается человек, которого Скотт выбрал своей новой игрушкой. ​      А потом, когда всё закончится, я буду тем, кто смоет с него этот песок. Я принесу ему воды, вколю успокоительное и буду сидеть рядом, пока он будет метаться в лихорадке, в своем «номере», который на деле просто чуть более комфортная клетка.       ​Это и есть моя жизнь в Obscure. Скотт ломает кости, а я склеиваю осколки, чтобы завтра он мог сломать их снова. Проходит второй час. Чат неистовствует.       Void_Watcher: «Смотрите, он замер. Он вообще дышит?»       William34: «1000$ на то, что у него начнется паническая атака на третьем часе. Никто не выдерживает давление песка долго».       K1ll_Confirm: «Слишком долго! Дайте ему разряд тока через корпус, пусть подергается в песке».       ​Я увеличиваю громкость в своих наушниках. Тихий, свистящий звук воздуха, проходящего через трубки вентиляции, и ритмичный стук. Это Фрей. Он бьётся затылком о заднюю стенку гроба. Не сильно, просто чтобы не провалиться в забытье. Чтобы чувствовать, что он ещё здесь.       ​На четвёртом часе начинаются судороги. Я вижу это по тому, как дрожит поверхность песка. Его мышцы затекают, кровь застаивается. В тёплой влажности Нового Орлеана под землей душно, и песок начинает впитывать пот Фрейзера, становясь тяжелее, как мокрый цемент.       ​— Кэл, дай крупный план на датчик пульса, — командует Скотт.       Он наверняка сидит в своём кожаном кресле, потягивая дорогой виски. Его не волнует, что человек внизу чувствует, как его рёбра медленно трещат под весом тонны песка.       ​Я перевожу камеру. Пульс — 140. Фрей на грани.       ​Шестой час. В чате затишье, зрители ждут развязки.       SilentScreamer: «Давай, рыжий, не смей подыхать так скучно. Где слёзы? Где мольбы?» ​      Я смотрю на Фрея и чувствую, как у меня самого не хватает воздуха. Я знаю, что сейчас происходит в его голове. Сначала темнота кажется просто отсутствием света. Потом она начинает обретать форму. Она становится липкой, густой, она лезет в рот и уши. Галлюцинации туманят рассудок.       — Его сознание плывет, Скотт. Если он сейчас отключится, он захлебнётся рвотой или просто перестанет дышать под этим весом.       ​— Смотри на график, Кэл, — голос звучит лениво, на заднем фоне слышен звон льда о стакан. — Зрители любят этот пограничный этап. Видишь донаты? Они платят за этот бред. Оставь его в покое.       ​Я смотрю на монитор номер 4. Фрей выгнул шею, пытаясь найти хоть миллиметр свободного пространства. Его лицо, серое от пыли и пота, кажется маской из античного театра. На восьмом часу пульс внезапно падает до 50. Это шок. Организм просто сдаётся, замедляя все процессы, чтобы выжить ещё хотя бы немного.       ​Девятый час. Рекорд почти побит. В чате хаос, цифры ставок мелькают так быстро, что их невозможно разобрать.       ​— Десять часов, — объявляю я в микрофон на исходе десятого часа. Мой голос дрожит, и никакая модуляция не может скрыть этот страх. — Время вышло, Фрей. Слышишь? Ты это сделал. Ты свободен.       ​— Кэл, заканчивай трансляцию на высокой ноте, — командует Скотт. — Дай финальный кадр могилы и то, как ты его вытаскиваешь, и уводи эфир в черноту.       Я срываю наушники и вылетаю из трейлера в душную, влажную ночь Луизианы. ​      Техники уже работают. Гидравлические устройства скрежещут, вытягивая металлический ящик из липкой грязи. Когда крышку откидывают, песок высыпается на землю тяжёлым, влажным комом, Фрей вываливается следом. ​Я первым оказываюсь рядом. Его кожа ледяная, несмотря на жару. Я судорожно очищаю его рот от песка, пальцы натыкаются на сгрызанные в кровь десны.       — Дыши, чёрт тебя дери, дыши! — я давлю на его грудную клетку, чувствуя, как хрустят затёкшие хрящи.       ​Наконец, его тело содрогается. Фрей делает резкий, хриплый вдох, и его лёгкие расправляются с мучительным звуком. Он открывает глаза — мутные, подернутые белой плёнкой шока. Он хватает меня за запястье, и его хватка на удивление сильна. ​      — Десять... — шепчет он, выплевывая песок. — Десять... — он улыбается с ухмылкой, и говорит, перед тем, как отключиться на несколько секунд, — какой... мой бонус?       Я подхватываю обмякшее тело Фрея, он весит слишком мало, почти ничего. Когда я несу его к санитарному модулю, я чувствую, как его голова бессильно роняется мне на плечо.       ​— Всё хорошо, — шепчу я ему на ухо, зная, что лгу. — Я здесь. Ты в безопасности. ​      Я укладываю его на коричневые простыни в своей комнате после осмотра, вместо того, чтоб отнести в номер. Мои руки в песке и его поте, они пачкают дорогую ткань, но мне плевать. Я достаю ампулу со снотворным. Это единственное милосердие, которое я могу ему предложить.       ​Когда игла входит в вену, Фрей на секунду фокусирует на мне взгляд. Он хватает меня за рукав и прижимается. Я замираю, боясь шевельнуться, пока препарат не начинает действовать. Его веки тяжелеют, и он проваливается в глубокий, тяжёлый сон. Я осторожно высвобождаю руку. Моё сердце колотится так же бешено, как его пульс на мониторе час назад. Я не должен был приносить его сюда, в свою комнату. Это нарушение протокола. Это слабость.       ​В наушнике, который я так и не выключил, раздаётся тихий щелчок. Скотт всё ещё на связи.       ​— Десять часов... Впечатляюще, Каэль. Я даже немного разочарован — я ставил против него на восьмом, — в голосе Директора слышится усмешка. — Передай нашему счастливчику, когда он соизволит проснуться: его бонус — пятнадцать дней. И личное разрешение Директора на прогулки во внутреннем дворе, под твоим присмотром, конечно же.       Я чувствую, как по спине пробегает холодок. Пятнадцать дней вместо десяти. Свободные прогулки. В Obscure ничего не даётся даром.       ​— Я понял, Скотт, — отвечаю я севшим голосом.       ​— И Каэль... — Скотт делает паузу, и я почти вижу его холодную улыбку. — Зайди ко мне через час.