Obscure: Выход не предусмотрен

      Первое время в новом доме было похоже на сказку. Я просыпался утром, и солнце уже заливало мою комнату — большую, светлую, с высокими окнами, выходящими прямо на сад. Лучи скользили по полу, забирались на кровать, щекотали лицо, и даже сквозь закрытые веки я чувствовал этот золотой свет. За окном шумели деревья — старые дубы, которые росли здесь, наверное, ещё до того, как построили этот дом. Их ветви тянулись к небу, а листья шептались о чём-то своём, уютном и вечном. Где-то вдалеке блестела вода, а внизу, на кухне, уже гремел посудой Скотт. Он научился готовить, представляете? Раньше мама всё делала, а теперь Скотт стоял у плиты, готовил завтраки, и от этого почему-то становилось тепло на душе.       — Вставай давай, — кричал он снизу, — завтрак стынет!       Я вскакивал с кровати и бежал вниз босиком по натёртому паркету, и мы завтракали вдвоём за огромным столом, за которым раньше, наверное, обедало человек двадцать. Теперь за ним сидели только мы вдвоём, но Скотт всё равно ставил тарелки на противоположные концы — я забирался на высокий стул, болтал ногами и смотрел, как брат наливает мне какао из смешного заварочного чайника в виде пеликана.       — Смотри, — говорил он, ставя передо мной тарелку. — Сегодня эксперимент. Блинчики с творогом и вишнёвым вареньем. Должно быть бомбезно. Я нашёл рецепт в маминой книжке.       Я откусывал, и правда было бомбезно. Мы ели и болтали обо всём на свете. Скотт рассказывал какие-то истории — о предыдущих хозяевах дома, о легендах, которые тут ходили, например про призрака прадеда старого хозяина этого дома в голубой комнате, который выселяет всех новых жильцов, или про клад, зарытый где-то в саду, а ещё про старую служанку, которая будто бы до сих пор бродит по коридорам и напевает песни. А я слушал его, затаив дыхание и был почти счастлив. Почти, потому что мамы и папы всё равно не хватало. Но я старался не думать о них.       — А ты веришь в призраков? — спросил я его тогда, откусывая блинчик.       — Не-а, — Скотт ухмыльнулся. — Призраки — это для маленьких. Мы с тобой теперь хозяева, нам их нечего бояться.       Дом был огромным, я исследовал его комнату за комнатой, а на чердаке даже стоял скелет в шкафу — настоящий, из какого-то старого кабинета биологии.       Кости пожелтели, некоторые были скреплены проволокой, череп скалился пустыми глазницами. Я сначала испугался — заорал так, что Скотт прибежал с первого этажа.       — Ты чего? — он влетел на чердак, запыхавшийся.       — Там... там... — я тыкал пальцем в шкаф.       Скотт открыл дверцу, посмотрел на скелет, потом на меня. И вдруг расхохотался.       — Да это же просто скелет, — сказал он, вытаскивая его наружу. — Привет, Джек, как спалось?       Я смотрел на него во все глаза.       — Хочешь, мы ему шляпу приделаем? — предложил Скотт. — Будет стильно.       И мы приделали. Старую шляпу с пером, которую нашли в сундуке. Джек стоял теперь в углу чердака, как страж, и я уже его не боялся.       В подвал я не спускался, там было темно и сыро, и мне всё время казалось, что оттуда доносятся какие-то звуки. Скотт говорил, что это ветер гудит в вентиляции, но звуки были какие-то не ветряные — то ли шорохи, то ли шаги. Я предпочитал держаться подальше.       Днём мы гуляли по саду. Он был запущенным, заросшим, но от этого ещё более красивым и интересным. Старые яблони, которые давно никто не подрезал, разрослись в разные стороны, кусты сирени дико цвели весной, а дорожки заросли травой так, что их почти не было видно. Среди зарослей мы иногда находили старые садовые статуи — облезлых ангелов, поломанные скамейки и засохшие мини-фонтаны.       — Когда-нибудь мы всё это приведём в порядок, — говорил Скотт. — Будет самый красивый сад в Луизиане.       Мистер Уайт приходил теперь почти каждый день. Они со Скоттом закрывались в кабинете на первом этаже и о чём-то говорили. Иногда оттуда доносились голоса, иногда странные звуки, а иногда стояла гробовая тишина. Он часто стал оставаться с нами на ужин. А когда мистер Уайт выходил, он всегда улыбался мне своей странной тёплой улыбкой и гладил по голове холодными пальцами. Я не понимал, что происходит и зачем он к нам так часто наведывается. Иногда, просыпаясь ночью, я слышал, как машины подъезжали к дому и уезжали, хлопали дверцы, звучали приглушённые голоса, но узнавать что-то у брата было так себе идеей.       А потом, когда встал вопрос об учёбе, Скотт объявил, что в школу я ходить не буду.       — Зачем? — спросил он, когда я впервые заикнулся об этом. Мы сидели в библиотеке, и он перебирал какие-то бумаги. — Здесь тебя научат лучше. Я сам займусь твоим образованием.       — Но там дети... — робко начал я.       — А зачем тебе дети? — Скотт поднял на меня свои светло-зелёные глаза. В них было лёгкое удивление, как будто я спросил что-то совсем глупое. — У тебя есть я. Этого недостаточно?       И он действительно занялся моим образованием. Каждое утро после завтрака мы садились за стол в библиотеке, и начинались уроки. Скотт раскладывал передо мной книги, тетради, и мы проходили всё, что положено — математику, чтение, географию, языки. Я старался, потому что хотел, чтобы он гордился мной. А когда я стал чуть старше, главным предметом помимо школьных, стало кино. Он показывал мне старые фильмы — чёрно-белые, немые, те, что крутили в кинотеатрах полвека назад. Объяснял, как операторы строили свет, как двигали камеру, как заставляли зрителя плакать или смеяться.       — Ты должен научиться видеть кадр, — говорил Скотт. — Чувствовать свет, композицию и момент. Камера выбирает, что ты увидишь, а что — нет.       Я слушал и впитывал, мне даже нравилось. Я чувствовал, что учусь чему-то по-настоящему важному. И с годами я оправдал ожидания брата.

      По прошествии лет.

      В один из предрождественских дней мы сидели за обедом и Скотт сказал, что это будет особенное Рождество, он хотел бы, чтобы мы запомнили его навсегда.       — Мы становимся старше, — говорил он, нарезая ломтик сыра. — Всё меняется, люди приходят и уходят, а семья остаётся. Мы должны ценить моменты, когда мы вместе.       Я слушал и соглашался с ним. За окном кружился редкий для Луизианы снег, и весь мир казался уютным.       После трапезы он поехал за ёлкой, а я в это время доставал игрушки и гирлянды, которые мы покупали в прошлом году. Одну пушистую гирлянду я сразу нацепил на Джека, а остальное потащил в свою комнату и на первый этаж. Я развешивал гирлянды на лестнице, когда услышал шум машины и подбежал к окну — Скотт парковался у входа, а в кузове пикапа лежала ёлка. Самая большая и пушистая, какую я только видел. Настоящая лесная красавица, с густыми ветками, пахнущая морозом и хвоей.       — Нравится? — спросил Скотт с порога, втаскивая её в дом.       Я выдохнул:       — Очень.       Мы установили её между кухней и гостиной, около банкетного стола.       — Ну что, — Скотт вытер пот со лба, — приступим?       — Давай!       Мы украшали её вместе, я подавал игрушки, он вешал их на верхние ветки. Нижние достались мне — я старательно размещал шары, чтобы они висели ровно.       Когда стемнело, Скотт включил их, и дом замерцал тысячами огоньков. Тёплый свет отражался в стёклах, на гладком полу и в наших глазах.       — Красиво, — сказал я.       — Очень, — ответил Скотт.       На следующий день Скотт снова достал мамину книгу рецептов, и он начал выбирать, что можно приготовить.       — Индейку будем делать по её рецепту, — сказал он. — Помнишь, какая она была вкусная?       Я не помнил, но всё равно кивнул.       — Картошку с розмарином, гумбо — продолжал он. — Из салатов что-то простенькое, на десерт пирог ежевичный, и печенье. То, с корицей которое и с орешками.       Мы возились на кухне весь день. Я чистил картошку, резал овощи, помогал с тестом. Скотт колдовал над индейкой — нашпиговывал её чесноком, натирал специями, поливал маринадом. Пахло так, что у меня текли слюнки.       Вечером зашёл мистер Уайт, постоял в дверях, посмотрел на нашу суету и принялся нам помогать.       — Хлопочете, — сказал он.       — Готовимся, — ответил Скотт. — Завтра будешь?       — Конечно.       Я не очень обрадовался. Мистер Уайт всегда заставлял меня чувствовать себя неловко. Но я промолчал. Он помогал нам резать овощи, и я украдкой наблюдал за ним — как ловко его пальцы управляются с ножом, как он сосредоточенно смотрит в доску. Иногда он ловил мой взгляд и улыбался, и я поскорее отворачивался. На само Рождество мистер Уайт не пришёл. Скотт сказал, что у него дела, что он передал подарок и извинения. Я не расстроился, наоборот, даже обрадовался — мы останемся вдвоём.       Вечером стол ломился от еды.       — Садись, — Скотт указал мне на место.       Он сел напротив, разлил по бокалам какой-то тёмный напиток. Мне налил чуть-чуть, почти на донышке.       — За нас, — поднял он свой бокал. — За наш дом. За то, что мы есть друг у друга.       Мы чокнулись. Я сделал глоток и закашлялся — напиток оказался жгучим, обжигающим горло, оставляющим после себя горьковато-сладкое послевкусие с привкусом трав.       — Что это? — прохрипел я.       — Сазерак, — улыбнулся Скотт, — взрослый напиток. Ты же уже почти взрослый.       Я вытер слёзы, выступившие на глазах, и улыбнулся в ответ. Мне было приятно, что он считает меня почти взрослым.       Я отрезал себе крыло индейки, когда брат вдруг спросил:       — Помнишь маму? — вдруг спросил Скотт.       Я замер с вилкой и ножом в руке.       — Иногда, — ответил я осторожно, — не очень хорошо.       — Я тоже, — сказал он тихо. Его голос изменился — стал мягче, почти печальным. — Иногда мне кажется, что я их забываю.       Я молчал, потому что не знал, что говорить.       — Они бы тобой гордились, — продолжал он, — ты очень смышлёный вырос.       — Спасибо, — прошептал я.       — Это правда. Давай выпьем.       — Я не хочу, Скотт, извини, — мне совсем не понравился этот странный напиток и меня уже подташнивало.       — Выпей ради меня. Я хочу, чтоб ты допил.       И я послушался его. Затем он вышел из дома, сказал, что ненадолго, а на деле вернулся спустя час. Я уже успел помыть грязную посуду, когда услышал как входная дверь открылась.       — Я же тебе сказал, что родители бы тобой гордились, — он зашёл на кухню, с подарком и улыбнулся. Его зрачки были немного больше, чем обычно, — к слову, я хочу чтоб ты и дальше продолжал заниматься тем, чему я тебя учу.       Скотт протянул мне большую коробку, перевязанную чёрной лентой. Я разорвал бумагу и замер — внутри лежала новая профессиональная камера. Намного лучше той, что он давал мне раньше.       — Скотт... — выдохнул я.       — Ты заслужил, — перебил он. — С этой камерой ты сможешь снимать настоящее кино. Ты готов.       Я смотрел на камеру и чувствовал, как глаза щиплет, и от счастья, и от благодарности, и от того, что он верит в меня.       — Я... — голос задрожал. — Спасибо.       — Иди сюда, — он раскрыл объятия.       Я подошёл и обнял его крепко-крепко, прижимаясь лицом к его плечу.       — Я люблю тебя, — сказал он в мои волосы.       — Я тоже, — ответил я, — у меня тоже есть подарок.       Я сбегал в свою комнату и принёс рисунок. Там был наш дом — таким, каким я его видел из сада. Свет в окнах, деревья, звёзды над крышей, и две маленькие фигурки у входа — мы со Скоттом. Он долго рассматривал рисунок.       — Спасибо, Кэл, я сохраню его.       — Извини, что я не могу подарить тебе что-то более ценное, — сказал я, уткнувшись в пол.       — Ты мой самый главный подарок, — его голос стал каким-то другим. Густым, тягучим, как тот сазерак, от которого у меня до сих пор немного кружилась голова.       Я поднял на него глаза. Его взгляд скользил по моему лицу, задерживался на губах, на шее, опускался ниже. Зрачки его были огромными, чёрными, почти не осталось той зелени, которую я так любил.       — Скотт? — позвал я. — Ты в порядке?       — В полном, — ответил он. — В полном порядке.       Он шагнул ко мне ближе и я почувствовал его запах.       — Знаешь, — сказал он, беря меня за плечи, — я так долго ждал этого момента.       — Чего?       — Твоего взросления. Ты становишься таким... хм, красивым.       Я замер. Он никогда не говорил мне ничего подобного.       — Скотт, может, ты устал? Может, тебе прилечь?       Его руки скользнули с моих плеч на спину, притягивая меня ближе. Я упёрся ладонями ему в грудь, пытаясь сохранить дистанцию.       — Что ты делаешь?       Он проигнорировал меня, только наклонился и поцеловал меня в шею. Я дёрнулся, как от удара током. У меня в голове что-то кричало, что это было неправильно. Но тело отказывалось слушаться — то ли от выпитого, то ли от шока, то ли от того, что это был Скотт, мой брат, единственный человек, который у меня остался, и я привык подчиняться ему во всём.       — Скотт, не надо, — прошептал я. — Пожалуйста.       Одной рукой он продолжал прижимать меня к себе, другой — скользнул под мою рубашку. Пальцы были горячими, шершавыми, они гладили мою спину, поднимались выше, опускались ниже, и от каждого прикосновения по коже бежали мурашки.       — Скотт...       Он зажал мне рот поцелуем. Я не знал, что так бывает, и не знал, что братья могут целовать друг друга в губы. Это было влажно и горячо — его язык проталкивался внутрь, а я стоял, как статуя, не в силах пошевелиться. Он оторвался от моих губ, тяжело дыша.       — Ты даже не представляешь, как долго я этого ждал, — повторил он. — Как долго я смотрел на тебя и думал об этом.       — О чём? — голос мой был тихим, с учащённым дыханием.       — О тебе.       Он развернул меня и прижал к столу, а я упёрся руками в стол, рядом с остатками нашего ужина.       — Скотт, не надо, пожалуйста, не надо...       Он задрал мою рубашку, дёрнул её, пуговицы разлетелись по полу, запрыгали по паркету и исчезли под мебелью. Я слышал этот звук — стук пластика о дерево — и не мог поверить, что это происходит на самом деле.       — Не дёргайся, — прошипел он, прижимая меня к столу всем телом, — слушай меня и всё будет хорошо.       — Я не хочу...       Он ударил меня по лицу. Голова мотнулась в сторону, в глазах потемнело, на губах появился привкус крови.       — Я сказал — не дёргайся.       Я замер. Одной рукой он держал меня за затылок, прижимая щекой к холодной поверхности стола, другой — спустил мои штаны вниз, вместе с бельём. Я почувствовал холод воздуха на коже, и мне стало так стыдно, так страшно, что я зажмурился. Я почувствовал прикосновение сзади и резкую боль, отчего я закричал, я не смог сдержаться, потому что она была такой невыносимой, что я просто открыл рот и заорал. Он зажал мне рот ладонью, придавил голову к столу, не давая пошевелиться.       — Тихо, — шептал он. — Тихо, тихо, тихо...       Я смотрел на крошки, прилипшие к влажному столу, на свои пальцы, вцепившиеся в край стола так, что побелели костяшки. Он двигался во мне толчок за толчком, ритмично и тяжело. Каждый отдавался болью во всём теле, каждое движение разрывало меня изнутри болью. Я слышал его хриплое и частое дыхание.       — Ты мой, — шептал он. — Всегда был моим, и всегда будешь.       Пирог расплывался перед глазами. Я перестал видеть всё, перед глазами были только тёмные пятна на светлом фоне. Слёзы застилали зрение, капали на стол, смешивались с разлитой жидкостью и крошками. Одной рукой он продолжал зажимать мне рот, другой — шарил по моему телу, сжимал, мял, оставлял синяки. Потом схватил за волосы, оттянул голову назад, выгибая меня.       — Посмотри на меня, — потребовал он.       Я не мог. Я смотрел в потолок, на трещины, которых раньше не замечал, на люстру.       — Я сказал — смотри!       Он дёрнул волосы сильнее, и я зашипел от боли. Повернул голову, насколько мог, и встретился с его глазами. Они были безумны. Совершенно безумны — огромные зрачки, дикий блеск и ничего человеческого. Я смотрел в глаза брата и не узнавал его.       — Вот так, — выдохнул он. — Смотри на меня, пока я беру тебя.       Он входил в меня снова и снова, а я смотрел в его безумные глаза и чувствовал, как внутри меня что-то умирает, что-то стирается, словно карандаш ластиком.       Потом он перевернул меня и я оказался на спине, на том же столе, грязный, раздавленный, с задранной рубашкой и спущенными штанами. Что-то хрустнуло подо мной и впилось в мою спину, отчего я завыл. Я вырвал руку из хватки и просунул за спину, доставая осколки тарелки и раздавленные куски картошки. Скатерть скомкалась подо мной, а он раздвинул мои ноги и вошёл снова. Он двигался во мне и говорил, говорил, говорил:       — Ты мой маленький брат... мой самый любимый... ты даже не знаешь, как я тебя люблю... как мечтал об...       Я перестал слышать слова. Только звук его голоса, низкий, вибрирующий, въедающийся в мозг. Одной рукой он сжимал моё горло, другой он шарил по моему телу, сжимал соски, царапал кожу.       — Ты красивый, — шептал он. — Такой красивый. Я хочу, чтобы ты всегда был таким.       Я почувствовал тёплую вытекающую влагу изнутри и замер, просто лежал и смотрел в потолок, пока он выходил из меня, пока вставал и поправлял одежду. Он вышел из кухни и я слышал его шаги на лестнице, потом хлопок двери наверху. Я лежал на столе, смотрел в потолок и не мог пошевелиться. Люстра мерцала огоньками, отражаясь в моих глазах, которые уже ничего не видели. Потом до меня дошло, всё сразу — боль, стыд, ужас, осознание того, что только что произошло. И меня вырвало прямо на стол, на остатки еды. Меня рвало снова и снова, спазмами, от которых тело выгибалось дугой, а из глаз лились слёзы, смешиваясь с рвотой, с кровью из разбитой губы. Я не мог остановиться. Меня трясло, колотило, зубы стучали так, что казалось, сейчас раскрошатся. Я лежал в этой луже, в этой грязи, и не мог встать.       — Тш-ш-ш, — раздался голос Скотта за спиной и я вздрогнул, — всё хорошо.       Он взял салфетку и начал аккуратно, нежно вытирать моё лицо. Стёр дорожки от слёз, вытер разбитую губу и промокнул подбородок.       — Пойдём, — сказал он. — Пойдём, я уложу тебя.       Он поднял меня на руки, прижал к себе, и я чувствовал тепло его тела, его запах, его дыхание. Он понёс меня наверх. в свою спальню. Я никогда раньше не был в его спальне. Она пахла им — его одеколоном и кожей. Он положил меня на кровать, на мягкие простыни, укрыл одеялом и лёг рядом, обнял, прижал к себе.       — Спи, — прошептал он мне в ухо. — Всё хорошо. Я рядом.       Он медленно и успокаивающе гладил меня по голове — так же, как мама когда-то. Я закрыл глаза, слёзы всё ещё текли, но я уже не чувствовал их.       И только много лет спустя, когда в мою жизнь ворвался рыжий мальчик с бирюзовыми глазами, я вдруг понял, что ластик стёр не всё. Что-то осталось. И это «что-то» теперь не давало мне покоя.