Пророчество: Угасшее пламя

      Седло было дрянное. Нет-нет, не по качеству. Кожа отменная, выделка превосходная, качество достойное королевской конюшни. Просто оно было дамское! Тот, кто придумал этот станок для пыток, заставляющий держать обе ноги с одной стороны, явно никогда не проводил в нем больше часа. Спина онемела еще утром, к полудню встала колом, а теперь, казалось, готовилась просто отвалиться. Стелла ехала, вцепившись в луку затекшими пальцами, не смея ни пикнуть, ни возмутиться. Она то и дело ловила равновесие, пытаясь не сползти со всего этого благолепия и не шлепнуться совсем не по-благородному под когтистые лапы своего зверя.       Скрытая под плотной вуалью, она должна была хранить мертвое молчание. Тяжелая ткань сеткой ложилась на лицо, мешая вдыхать горячий дорожный воздух, и каждый вдох отзывался во рту привкусом дорожной пыли и собственного пота ручьями стекающими по лицу. Так было надо.       Терпеть приходилось до скрежета зубов. Потому что седло натерло зад до кровавых мозолей; кожа подпревала и саднила при каждом мерном, раскачивающемся шаге дракса. В довершение всех бед ее, словно куклу, упаковали в «подобающие для леди» одежды: тяжелую голубую парчу, расшитую золотом. Красиво, дорого и абсолютно непрактично для дальней дороги.       Жесткий корсет, который она прежде никогда не надевала, перехватывал дыхание. Только на одной из стоянок, когда сопровождающий отвлекся, Стелле удалось ослабить шнуровку украденным складным ножиком. Стало хоть легче дышать. Совсем чуть-чуть.       По утрам, когда в низинах еще стлался холодный туман, многослойная ткань действительно согревала. Но сейчас, под палящим солнцем, платье превратилось в переносную баню. Кожа под ним распарилась, воспалилась, и там, где ремни корсета и плотные швы врезались в тело, боль стала уже не резкой, а тянущей и настырной. Она зудела, как назойливая мясная муха, от которой невозможно отмахнуться. Хотелось чесаться совсем как блохастой дворняжке, а еще сильнее сорвать с себя все это сияющее благолепие и остаться в одной исподней рубахе.       Но Стелла терпела. Терпеть она умела, ведь жизнь сельской девки не располагала к нежности, о чем свидетельствовали мозоли на ее руках, надежно спрятанные в шелковые перчатки. Но себе она не врала: так долго и в такой нелепой позе ей еще никогда не приходилось сидеть в седле.       И самое горькое — она была здесь не по своей воле. Впереди, покачиваясь в такт шагам своего зверя, ехал ее угрюмый надзиратель. Он вел ее на плаху, исполняя какое-то пророчество, содержание которого она даже не знала. Вел к тому, кому она была обещана в качестве жертвы.       Все случилось внезапно. Три дня назад на рассвете в сонные земли их барона Астерлана въехала пышная делегация. Флаги хлопали, как мокрое белье на ветру, звенела сбруя, фыркали и клацали зубами верховые драксы, а по дворам уже шуршали шепотки добегая аж до слободки: «Из столицы… из самой столицы приехали…»       Стелла в это поначалу вообще не верила. От имперской крепости до их захолустья даже расторопные сенешали, собирающие налоги, добирались добрых два месяца. Путь лежал через глухие леса и опасные нагорья.       Она тогда вместе с Вешкой — закадычной подругой и дочерью конюха — побросали все дела и рванули к замку. Сначала бежали, потом шли быстрым шагом, а под конец крались, прячась за щербатой каменной кладкой ограды. Камни были теплые, осыпающиеся мелкой крошкой и с сухим мхом в щелях, и Стелла прижималась к ним щекой, затаив дыхание, лишь бы одним глазком взглянуть на столичных лордов.       Они не успели к церемонии встречи. Явились к тому времени, когда во дворе уже полным ходом расседлывали чужих драксов — крупных, хищных, породистых, с умными глазами. Возле них суетились слуги, но не местные. В форме единого серо-стального цветах. Выглаженные, вышколенные, но то и дело что-то прорывалась в их облике. Верно, недовольство к простоте построек и удобств, отвращение к местному колориту. Ну и пусть!       — Глянь, как носами водят. Будто им навозом воняет, — прыснула Стелла покусывая стебелек.       — А им и воняет. Куча за драконятней давно размером с гору. Мартусь уже за баней складывает. Ее не видно, но запах тянется аж до баронской светлицы, — отозвалась Вешка, вхожая на территорию замка. Стелла тоже здесь бывала чтобы лечить баронский скот, но в животе все равно щемило от восторга и опаски что их поймают на горячем и выгонят. Негоже слободским болтаться под ногами господ.       Однако это не мешало им шушукаться. Они трещали, как воробьи в кустах. Обсуждали мех на плащах. Совсем не такой, как у местных охотников, а мягкий и гладкий на вид. Клинки странной формы на поясах — короткие, широкие, без камней и вязи. Рисунок медной чешуи на кирасах повторяли те, что были вышиты на стягах: змеи с раззявленой пастью с вырывающимся из нее пламенем. Они долго спорили с Вешкой чей знак: королевского рода или кто-то из приближенной знати. На монетах что были в обиходе был похожий символ. Они смеялись и перешептывались — без смеха было нельзя. Но все равно страх перед столичными пробирал до самых потрохов.       И очень скоро стало ясно: приехали не просто так.       На кухне с утра рубили мясо — столько, сколько обычно заготавливали к большим праздникам. Пекарня работала без остановки, дым из труб стоял столбом. Слуги бегали, спотыкаясь, выполняя распоряжения. Баронский приказчик орал так, что слышно было даже за стеной. А сам барон Астерлан ходил бледный, как снятое молоко, сжимал руки за спиной и кланялся всем подряд.       Удалось подслушать разговор двух стряпух, зацепившихся языками у колодца. Говорили, что лорды приехали решать судьбу земель. Что дело касается крови. Что барон теперь не хозяин у себя в замке — только слушает и кивает. Усерднее собственных слуг. Как оказалось, визит был неожиданным для всех. Никто толком ничего не знал, но от этой неизвестности становилось только хуже.       Самих лордов в тот день Стелле так увидеть и не удалось. Но даже их слуги выглядели богаче, чем их барон в праздничный день, и вели себя вдвое надменнее. И, как она и подозревала, среди пришлых, даже их слуг, не было ни одного человека.       А приезжие смотрели на толпу зевак как на мусор. Не удивительно. Стелла прекрасно знала: их человеческая раса была слаба, малочисленна и ютилась на задворках истории, в то время как турианцы — так гордо называли себя драконолюды — владели здесь всем. Конечно, времена менялись. Людей уже давно не ограничивали в правах так жестко, как при прадедах, и некоторым вроде их барона, за какие-то заслуги, даже позволяли распоряжаться небольшими доменами. Но Астерлан был скорее исключением, крохотным островком человеческой власти в безбрежном море турианского господства. О том, что ей, деревенской девке, выпадет честь стать частью истории драконорожденных, Стелла и думать не могла. А участвовать против своей воли — так тем более.       Среди ночи в их дом ввалились стражники из местных. Ее притащили в замок, где барон лично приказал Стелле «стать хорошей девочкой» и заменить его дочь в «важном мероприятии».       — Что за дело? — прямо спросила она тогда, глядя исподлобья.       Барон ответил коротко и абсолютно не жалея ее чувств: нужно принять участие в ритуале. Стать искупительной жертвой, чтобы зажегся огонь дракона. Так велит пророчество.       «Что за бред?» - подумала она тогда.       Стелла действительно лицом была удивительно похожа на Ливадию, за что деревенские ухажеры, желая польстить, часто называли ее «миледи» или «ваша светлость». Но на этом сходство заканчивалось. Благородная дева Астерлан была стройна, прозрачна и слаба здоровьем. Стелла же была старшей дочерью местного коновала и его незаменимой помощницей: помогала лечить скотину, умела управляться с крупным скотом и даже драксами. Ее пышущее здоровьем румяное лицо усыпали веснушки, а пшеничная коса ниже пояса была толщиной с руку. Крепкая, рукастая, умная, но на горе родителям — невероятно строптивая. В свои восемнадцать все еще ходила в девках и замуж не собиралась.       Потому Стелла была категорически не согласна и с решением барона и, не стесняясь, высказалась. За это ее потащили в драконятню — и там, при свете пляшущей лучины, на глазах благородных драксов столичных господ, щедро всыпали плетей. По ягодицам и вдоль спины.       Когда ее, уязвленную и дрожащую от ярости, вернули в замок, она все еще пыталась ерепениться. Но барон был скор на расправу и по его знаку отправили за ее отцом.       — Если не выполнишь миссию, если рыпнешься или попытаешься сбежать, — прошипел Астерлан тогда, — твоего отца казнят. А пока он будет гнить в подземелье до назначенного срока.       Стелла поникла. Барон точно знал, как приструнить таких, как она. Отца она любила, а без него ее семья обречена на нищенское существование.       Ей выдали платье: богатое, тяжелое, совсем не по ее фигуре. В нем было неудобно абсолютно все. От запах благовоний, от которых першило в горле, до плотной ткани. Тесное, еще и спеленутое поверх корсетом, которых она отродясь не носила. На голову накинули вуаль, чтобы вид был «подобающий». Стелла тогда едва не расхохоталась в лицо пожилой турианки-служки: подобающий кому, интересно? Ну, конечно скрыть подмену, а как иначе? В таком виде ее и выдали лордам. К ее удивлению, в путешествие выдвинулись их лишь двое. Свита осталась в замке.       Теперь, сидя в седле, она чувствовала, как свежие рубцы от плетей, заново растертые жесткой кожей и парчой, пульсируют при каждом шаге дракса. Проводник впереди ехал молча и оборачивался только на подозрительный шум в чаще. Смотрел он все время хмуро и будто недовольно. Еще и казался бесконечно уставшим — будто его самого тяготила эта поездка. Будто на него тоже взвалили неподъемную ношу — доставить «жертву» к сроку.       Стелла зло подумала, что он всяко был в лучшем положении. С ним до конца жизни в худшем случае останется чувство вины. А ее лишат самой жизни. И ни за что!       Вот только, как бы она не злилась на судьбу, но Стелла почти сразу поняла: спутник ей достался странный. И чем дальше они ехали, тем меньше ей нравилось его поведение.       Точно не из слуг. Это было видно сразу. Слуги так не держатся. Она видела как ведет себя челядь приезжих лордов: в них не было достоинства, только спесь пополам с лакейством. Но и той простой, грубоватой вольности, какая была у деревенских, особенно слободских, тоже не наблюдалось. Выводы напрашивались сами собой. Неужели кто-то из знати?       Рассматривать его было неудобно: мешала собственная плотная вуаль и его глубокий капюшон, который он носил, снимая в редких случаях. Да и вообще он все время был занят. То отлучался в деревню на рынок, что располагался на тракте: за провизией и кормом для драксов, то молча возился с лагерем. Делал все без лишних слов в ее сторону. Редкостный молчун. А ее, казалось, вообще большую часть дороги считал пустым местом и не замечал.       С виду — турианец как турианец. Светлокожий разве что. Такие были редкостью. Его чешуя отливала бледным, почти холодным серебром. Высокий, худощавый, даже слишком. Но лицо… Лицо цепляло взгляд, стоило приглядеться. Его костяная маска была устроена странно: нос не прямой а каплевидный, и надбровные пластины не нависали привычными дугами, а плавно сходились с лобной костью срастаясь, образуя узор, похожий на лист. И все это придавало чертам не суровость, а какую-то непривычную цельность. Почти изящество. Височные отростки гребня тянулись длинно, почти сравнявшись с теми, что росли на макушке, и вместе создавали подобие короны.       Впрочем, Стелла не спешила делать из этого никаких выводов. У турианцев чего только не бывало: формы пластин, гребней, костяных наростов порой так различались, что диву даешься. И это у местных. А у чужаков-то, поди, еще больше разнообразия. И после пары дней наблюдений все же решила: этот турианец — не простой. Точно из лордов. А в столице, как знать, и не такое драконьей кровью замешивают.       Как выглядят Истинные Драконы на самом деле, Стелла не знала. Короля она не видела ни разу — в их захолустье ни он, ни его родичи не появлялись ни в турианском обличье, ни в истинном. А картинки в старых книгах врали безбожно: малевали то крылатых драконолюдов, то каких-то нелепых ящериц, больше похожих на пугало для непослушных детей.       Деревенские смотрели на ее нездоровую, почти болезненную тягу к этим легендам косо: мол, негоже девке из простых о высоких материях грезить, лучше бы училась шить, готовить да за скотиной ходить. Родители лишь вздыхали, списывая все на детскую блажь, которая пройдет вместе с прыщами. А бабка, пока была жива, и вовсе насмешливо фыркала, вколачивая во внучку суровую правду жизни: сюда никто не сунется из высокородных — ни лечиться, ни жениться, ни даже просто мимо проезжать.       А вода, как говорится и камень точит. Со временем Стелла поверила, смирилась и убедила себя, что Драконы — просто красивая сказка, выдумка, чтобы держать народ в подчинении и покорности. Что-то далекое, эфемерное и совершенно не имеющее отношения к ее настоящей жизни, где пахло полынью, навозом и потом, а не магией древней расы. ​      Но жизнь странным образом подкидывает случаи один причудливее другого. И вот в ее захолустье прикатили столичные. Целая делегация с золотыми нашивками и надменными выражениями на костяных масках. Ее любопытство обернулось отчаянием и страхом. А теперь она тащится в неведомую даль, покорно следуя за одним из них, будто привязанная, чтобы исполнить пророчество, содержание которого знала лишь в самых общих чертах.       Больше всего ее настораживало даже не лицо турианца, скрытое капюшоном, а то, как он двигался. Слишком осторожно, скупыми, выверенными шагами, будто каждое движение стоило ему непомерных усилий, которые он упорно не желал показывать. Он не сутулился и не прихрамывал. Двигался вроде как обычно. Но в этой обычности чувствовалась внутренняя скованность, как у того, кто несет на себе неподъемный груз.       Да, еще его голос. Когда он изредка отдавал команды драксам, тот звучал низко, как и положено его расе, но пусто. В нем не было той вибрирующей силы, того густого турианского рокота, от которого у Стеллы обычно пробегали мурашки. Голос словно глох на выдохе, как у чахотного. К тому же он часто кашлял. Сухой и болезненный кашель тревожил ее лекарское чувство. У него были все признаки поражения легких. Хотя какая ее в этом забота? Вот еще!       «Какая же это несправедливость…» — думала она, глядя в его широкую, неподвижную спину. Он был болен, а она здорова. Он будет жить, а она умрет. От этого в груди поднималась горячая ярость.       За что? Почему именно она? Мысль о том, что ее жизнь — простая, понятная, честно прожитая — должна оборваться из-за слов древних жрецов, колупала изнутри будто тупым ножом. Ее везли на бойню без суда, без вины, без права возразить. Как скотину. Отчаяние сжимало горло, и Стелла злилась, на судьбу, на пророчество. И особенно — на этого молчаливого конвоира. Потому, что он был ближе всех. И был участником всего этого.       «Раз уж мне суждено сдохнуть в конце этого пути, — раздраженно думала она, глядя в его спину, — неужели нельзя было прислать кого-нибудь менее мрачного?»       Его постоянная угрюмость, эта болезненная, давящая тяжесть, которую он будто носил с собой и источал вокруг, окончательно вгоняли ее в безысходность. Она не так хотела закончить свою жизнь. Не в тишине, пропитанной чужим унынием. Пусть без поддержки близких, но хотя бы с каплей сочувствия и тепла. С ощущением, что происходящее невероятно важно. Но это нисколько не ощущалось. Только и оставалось любоваться спиной конвоира и изредка слышать его кашель. Мог бы хоть раз обернуться и изобразить подобие любезности, а не тащить ее за собой, как мешок с крупой. ​      Но Стелла боялась расспрашивать его на редких остановках, опасаясь ляпнуть глупость и раскрыть свою подмену раньше времени. Имя свое он, кстати, тоже не потрудился сообщить, словно она была недостойна даже такой малости. Он вел ее, не считая нужным пояснить, куда именно они едут и, самое главное, сколько еще рассветов ей осталось увидеть, прежде чем мир для нее погаснет навсегда.