Неважно

“Здесь можно играть про себя на трубе,

Но как не играй, всё играешь отбой

И если есть те, кто приходят к тебе,

Найдутся и те, кто придёт за тобой“

— «Скованные одной цепью» Nautilus Pompilius

      Утро неприветливое и холодное ударило обухом. Игорь встал первым, выключил будильник и сел в кровати, не сбрасывая одеяла с плеч. Он с силой провел по лицу, сгоняя желание лечь и проспать до момента пока не расцветет серое небо. Альвина спала напротив, завернувшись в кокон одеяла и зарывшись носом в плюш акулы, которую называла Никитой.        Игорь пересел на край кровати двойняшки и потормошил за плечо.  — Айвуш, подъём. — он говорил тихо, почти ласково, но в голосе всё равно слышались стальные нотки, наследие отца — Сегодня первый день, нельзя опаздывать.  — Мгх… — она пробормотала что-то нечленораздельное в акулу, прячась под одеялом сильнее — Пять минут.  — Нет, вставай давай. Знаю я твои «пять минут», ты снова отключишься на полчаса минимум. — он начал медленно стягивать с неё одеяло        Альвина заворочалась, пытаясь либо отвоевать одеяло, либо прижаться плотнее к игрушке, чтобы сохранить хоть какое-то тепло. Игорь знал, что сестра не переносит холод и резко сдернуть с неё одеяло равносильно пытке. По утрам её сильно знобило и выбраться с кровати, чтобы собраться на учёбу можно было уже считать подвигом. Гром через большое усилие села и тут же дёрнула плечом. Игорь протянул домашний свитер, который когда-то принадлежал старшему Грому, девчонка молча надела его на себя и натянула теплые носки.        Игорь, убедившись, что сестра не ляжет спать снова, вышел из комнаты. Альвина уперлась локтями в колени и уронила голову на ладони. Глубокая ноющая головная боль была частым спутником. Гром потерла глаза и потянулась до боли в пояснице и темных пятен в глазах. Школьная форма, висевшая на дверце шкафа, укором смотрела на неё. Альвина хотела захныкать в голос, порвать её, сделать хоть что-нибудь, но нельзя. Девчонка ненавидела это чёрное платье и белый фартук. Однотипная неудобная ткань, что сковывала каждое движение и делала тебя мишенью. Её она, на удивление, аккуратно сложила и сунула в рюкзак. Переоделась в свободные черные джинсы, такую же футболку и свободную толстовку с капюшоном.        Игорь к этому времени освободил ванную, и Альвина пошла умываться. Из отражения в свете желтоватой лампы на неё смотрела слишком уставшая для своих лет девчонка. Тёмные синяки под глазами залегли глубоко, выдавая постоянное напряжение и отсутствие беззаботного детства. Кто-то мог подумать, что она чем-то вмазывалась на постоянной основе. Губы с содранной кожей почти до мяса и ранками от зубов. Большие тёмно-зелёные глаза блестели недосыпом, краснотой белка и воспалёнными капиллярами. Ледяная вода приводила в чувства, заставляя ёжиться и мыслить трезвее.        Из ванной она вышла через десять минут с более осознанными глазами. Волосы собраны в два объемных колоска ниже поясницы. Из косичек местами выбивались пряди, причёски никогда не держались на ней прилежно слишком долго.        Альвина села за стол на кухне, сложила руки на столе и уткнулась лбом в сгиб локтя, зевая.  — Рота подъём! Вспышка слева! — старший Гром рявкнул на ухо дочери  — Блять! — та подскочила на месте, посмотрела на отца растерянно        Константин довольно усмехнулся в усы, потрепал ту по плечу. Он знал, что его дети матерятся и балуются сигаретами. Он не видел смысла пороть и запрещать. Во-первых, это бесполезно, Громовская порода твердолобая и упрямая, всё равно сделают по-своему. Во-вторых, сам курит и матерится. В-третьих, лучше уж пусть делают они это дома, чем в подворотнях и в сомнительных компаниях.  — Ешьте и в школу. — мужчина поставил перед детьми тарелки с омлетом, колбасой и помидором, после кружки с кофе — Не нарывайтесь на проблемы, хотя бы первое время. Альвина, прежде всего это к тебе.  — Ясно. — буркнула она, ковыряясь вилкой в тарелке        Гром прикрыл глаза, отпивая из кружки кофе и прижимаясь плечом к выступу в стене. Его дети были его продолжением. Все трое прятали усталость, переживания и проблемы за цинизмом и грубостью, но по глазам видно всё, как и по кругами под ними. Константин посмотрел в окно, где небо оседало серой мутью на крышах и блекло-синим свинцом в свете редких фонарей.  — На работе аврал, — скривился мужчина с усталым отвращением — Анубис ещё этот, сука, как призрак. Банды режет налево и направо, на той неделе пришил главаря «Парнаса» и его шестёрок. На днях перебил «Киноплёнку», а там все пацаны вашего возраста и чуть старше. Половина в больничке отдыхают. Пара пацанов в реанимашке откинулось. Люди уже шепчутся, что он не просто убийца, а что-то типо колдуна. Бред угашенного.        Двойняшки переглянулись между собой.  — И никаких улик? — осторожно спросил Игорь  — Нет. — невесело хмыкнул отец, потер усы — Выжившие твердят про каких-то помощников в виде теней. Говорю же угашенный бред.  — А Анубис, судя по всему, бессмертный, как тот чёртов египетский шакал. — бестактно дала циничную оценку Альвина, на что Константин лишь потрепал девочку по плечу и бросил «ешь, пока теплое»       Гром последние пару месяцев почти не ночевал дома. Дело «Анубиса», нового криминального авторитета, который мочил бандитов пачками и оставлял на месте преступлений карты таро с изображением шакала, выжирало из майора все соки. Дети видели отца либо рано утром, когда он на ходу хватал бутерброд и исчезал за дверью, либо поздно ночью, когда он находил силы сходить в душ, поесть и завалиться на диван в гостиной и заснуть. И такие совместные завтраки были чем-то непозволительно роскошным.  — Этот герой убивает бандитов. Вот он герой нашего времени, Робин Гуд девяностых, блять. — старший Гром опустился на стул  — Он убивает и пацанов, пап. — подметил Игорь  — Бандиты, пацаны, — вздохнул майор, махнув рукой — В глазах закона давно не люди. А для таких, как Анубис, вообще расходный материал. — это была такая же циничная оценка, майорская оценка        Альвина ела медленно, без особого аппетита. Перед глазами стоял образ народного мстителя в какой-то мантии и маске древнеегипетского шакала, что отвечал за загробную жизнь. Это казалось слишком уж киношным и детективным, и далёким от их убогой реальности. Мир точно сходил с ума, вставая на руки. Преступники становились жертвами, а маньяк — народным героем.        Константин посмотрел на часы на правом запястье.  — Не опоздайте.        Остаток завтрака прошёл в тишине, каждый был в своих мыслях. Отец бросал короткие взгляды на детей и почти сразу возвращался к своему отражению в окне. На нем не милицейская форма. Обычные синие потёртые джинсы, тёмная рубашка с рестёгнутыми верхними пуговицами и белая нательная майка под ней. Он не был образцовым отцом, часто пропадал на работе, оправдывая это желанием защитить детей от мира, который он видит каждый день, от преступников. Все понимали, что это не так. Константин Гром не мог иначе, не мог закрывать глаза на преступность, в нем сидело обостренное чувство справедливости. А детей… детей он любил больше жизни и всегда старался сделать так, чтобы они ни в чём не нуждались, чтобы в холодильнике всегда была еда и было что надеть. Но как любить правильно его не учили и что делать с двойняшками жена перед уходом к богатому любовнику в Германию не рассказала. Он воспитывал как мог и воспитал одновременно сильную гордость и слишком сильную боль.        Дети ушли первыми. Хлопок двери в который раз поделил один мир на несколько.        У подъезда их уже ждал Шпунько. Как только Громы вышли, он сбросил сигарету в сугроб и спрыгнул с ограждения, расплываясь в привычной нахальной улыбке.  — Ну шо, Громы, пойдём вам наше временное заключение покажу. Только поторопиться надо, первым инглиш стоит, его Флюра Габдуловна ведёт, завуч наш, противная тётка, лучше не отсвечивать лишний раз. — пояснил Игнат        Видеть его в школьной форме было непривычно. Тёмные брюки и пиджак, из-под которого выглядывала белая рубашка, галстука не было. Он, как и Игорь не переносили эти удавки, для них это расценивалось петлёй на шее. На парне была неизменная кепка козырьком назад. Руки в белой кожаной куртке-бомбере с фиолетовыми вставками и нашивками. Слишком уж яркая и чистая для таких улиц, аж глаза режет. И непонятно как Игнат не умудрился её ещё не загваздать чем-то, потому что с пацанами мотался плотно и на все стрелки ходил чаще, чем в школу.        Альвина зарылась носом в свой шарф и глубже натянула капюшон на голову. Шапки она ненавидела и не носила, все ей либо не шли, либо были неудобными, а на платки она брезгливо морщилась. На ногах вместо аккуратных сапожек и туфелек — чёрные кеды.        Снег шёл противный, колючая пыль, что кружилась под ногами, попадала в глаза и колола лицо. Воздух густой и вязкий, как патока, был пропитан угольной копотью, выхлопами ТЭЦ и старых Жигулей. Окна панельных домов смотрели всё также равнодушно и безлико, скрывая слишком много тайн.        Она шла между Игорем и Игнатом, смотря себя под ноги. Рюкзак висел на плече мёртвым грузом. Она бы с большим удовольствием осталась дома в тепле, поспала бы до обеда, чтобы потом снова до поздней ночи писать песни и рисовать эскизы. Музыка была отдушиной, там было всё до боли понятно. Как положить текст, как зарифмовать, как взять и подобрать аккорды на старенькой акустике. Но ей нужно было хотя бы получить доступ к экзаменам и не попасть на учёт за прогулы.        Утро не было спокойнее и безопаснее вечера и ночи, да и день тоже. Всегда и всюду были те, кто мог тебя оставить с банальным вопросом «при делах?», если ты парень. А если ты девчонка… Альвина даже думать не хотела не из-за страха, из-за отвращения к реалиям.        Школьную форму она ненавидела. Платье было коротким. Холодно зимой и не безопасно в любое время. Как красная тряпка для быка.        Здание школы было старым и видавшим многое, мало чем архитектурой отличалась от школы в их районе. Всё под копирку. Они зашли в тёплое помещение, в гардеробе оставили куртки. Альвина уже хотела уйти в сторону спортивных раздевалок, чтобы сменить джинсы с толстовкой на ненавистное платье, но яростный голос, принадлежавший человеку, который привык, что его боятся и слушаются, остановил её:  — Гром, форма где!?        Альвина развернулась нарочито медленно. Посмотрела на женщину перед собой без эмоций. Она была такой же, какой Гром запомнила её пару дней назад, когда с отцом относили документы. Глаза подведены карандашом. Блузка, тёмная жилетка и юбка с одного комплекта. Волосы собраны в пучок. Типичная училка тех лет без каких-то запоминающихся черт, любящая давить учеников своим авторитетом. Она обещала из Альвины сделать нормальную пионерку и комсомолку, а Игорь удовлетворил её, пусть не на сто процентов, но его достижения в шахматах и спорте плюсики в его карму явно принесли и к нему Флюра Габдуловна относилась явно лучше, чем к сестре.        Альвина хотела ответить что-то колкое, что могло бы вполне её отправить в кабинет директора в первые же минуты прибывая. Она уже открыла рот, но вмешался Игнат, что мягко и настойчиво отодвинул подругу за свою спину. Он глянул на рыжеволосую мельком, взглядом и жестом говоря «ща я всё порешаю». — Тю, Флюра Габдуловна, вам тоже доброе утречко, — Игнат улыбнулся самой невинной улыбкой из своего арсенала — Чего такая хмурая, утро только, никто ж даже провиниться не успел, а на девочку зря батон крошите. Форма с собой, ща она пойдёт и переоденется. На улице, сами понимаете, не до показа мод. Холодно. Да и время неспокойное, новости все смотрят, про этого Анубиса. Девчонка одна, хоть и под нашим с Игорьком крылом, но лишнее внимание ни к чему.        Бустер никогда не терял своей харизмы и говорил обаятельно, втираясь в доверие и заставляя проникаться. В этом у него был талант, он умел забалтывать и брать, что ему надо. Женщина сначала хмурилась, потом лицо немного смягчилось, она даже пропустила мимо ушей как он разговаривал одновременно с уважением и панибратством. В какой-то степени даже её растрогала такая забота о подруге.  — Ладно, Шпунько, бог с тобой. Но чтоб через пять минут была в форме и без опазданий, у меня ещё урок с вами.        Она ушла. Стук её каблуков был громким и устрашающим. Альвина в который раз скривилась. Она умела молчать, но вопрос только в том с каким выражением лица она смолчит. Мимика часто её предавала, живя отдельной жизнью.        Ещё через десять минут Альвина была в форме и сидела за партой, как порядочная ученица, ожидая звонка на урок. Чувствовала она себя скованно. Одежда мешала ей свободно двигаться, завязка фартука не давала дышать полной грудью. Было душно. Она поёрзала, закинула ногу на ногу и уставилась в окно. Игорь сидел перед ней, Игнат на соседнем ряду напротив. Флюра Габдуловна зашла в класс со звонком, все в кабинете встали по инерции и привычке больше, нежели из уважения. Откровенно, эту женщину из учеников никто не переваривал и желал никогда её не видеть.        Урок английского шёл спокойно. Альвина слушала вполуха, выводя линии в черновике, зарисовывала квадратики на манер шахматной доски. Минуты тянулись нудно. Голос завуча стал ещё одним фоновым шумом, от которого голова болела сильнее.        В отражении стекла, напротив которого сидела, она видела просто уставшую девчонку, убитую этим серым днём сурка. Её жизнь не была жизнью по протоколу, ей никогда не внушали мысль «ты девочка, ты слабая и вообще твоё место на кухне, а из обязанностей рожать, стирать и борщи варить». Отец воспитывал её ровней брату, себе, их Громовой породе. У неё не было матери, которая бы заставляла носить платья, вести вебя интеллигентно и заниматься хозяйством. Был только отец, который учил с детства стоять до последнего, не показывать слабость и бить. Отец ставил её у груши, учил, ставил удар, показывал куда бить, рассказывал про болевые точки. И Альвина била. Чётко, сильно, правильно. Если драки случались, то у неё никогда не было порывов схватить за волосы, выцарапать глаза. Константин ставил детей в спарринг, конечно, не до травм и крови, просто для отработки и закрепления, он не тиран. Да бывало, что кто-то из двойняшек мог задеть свою половину, но не критично. А Игорь всегда был ответственным за сестру, он это знал и без отца с малых лет. Он был старше её на несколько часов и негласно нёс бремя старшего брата, которое сам и нацепил на себя. Был и дядя Федя Прокопенко, что разделял воспитание Грома-старшего и не делил детей друга на мальчика и девочку, для него они были равны. Но была и тётя Лена Прокопенко, что всегда пыталась двойняшкам дать хоть какую-то женскую любовь и ласку, она не пыталась заменить мать, знала, что это невозможно, но хотя бы просто дать понимание, что она есть и не бросит. Альвину она учила быть девочкой ненавязчива, просто давала духи, какую-то косметику, перебирала вместе с ней гардероб, вместе готовили, когда она приходила в гости.        Размеренный голос Флюры Габдуловны стал почти истеричным и злым.  — Суворов!        Альвина посмотрела сначала на учительницу, после на источник такой реакции. В класс влетел запыхавшийся пацан. Школьная форма сидела небрежно, рубашка чуть помята и торчала из-под ворота пиджака, галстук отсутствовал. Короткие темные волосы. Глаза карие волчие, но была в них какая-то наивная верность к миру, в котором он обитал, от чего он одновременно вызывал умиление и раздражение. Волчонок совсем, что ещё не знает всех законов стаи на собственной шкуре и верит в эти правила. На левой скуле ссадина с расцветающим красно-фиолетовым синяком. Острые скулы. Плечи были напряжены, руки в карманах брюк.  — Извините, — бросил он больше для формальности и заполнения тишины, нежели из раскаяния — Дела были.        Он прошёл мимо парт. Салютовал Бустеру, но смотрел на двойняшек Гром. Те смотрели, не опуская глаз. Вызова не было ни у одних, ни у второго. У Громов молчаливое принятие и предупреждение, что лучше не трогать. У Суворова анализ. Его тёмные глаза цепкие чуть сузились — анализ, оценка, вывод. Он улыбнулся, но улыбка до глаз не дошла. Он сел за парту за спиной Альвины с видом будто действительно решал дела государственной важности, а не просто проспал будильник. Перед её глазами всё ещё стоял взгляд этого пацана. Она уже видела такое и ни раз. Тяжёлый и пронзительный, будто знающий уже все слабые места, страхи, тайны и грехи. Он дал оценку новеньким, и непонятно как обернётся это потом.        Марат Суворов, Адидас-младший. Такие тоже могли быть проблемой для чужих и выгодой для своих. Громы чувствовали его взгляды Марата, он переводил с одного на другого. И был интерес. Чужаки, что смотрели, как равные. За такое рано или поздно придётся ответить, но не в стенах школы, а где-то там, среди однотипных дворов и гаражей-ракушек.        Урок продолжился в относительном спокойствие. Флюра Габдуловна вернула себе самообладание, видать привыкла к подобным выходкам Суворова. 

***

      Но утро начиналось не у всех так беззаботно. На другом конце города царила совершенно иная атмосфера, пропитанная запахом гнилостной сладости, пыли и плесени, чего-то металлически-солёного.        На другом конце города располагались цеха старого химического завода, который закрылся ещё лет пятнадцать назад. Просто стало нечем платить зарплаты сотрудникам и на эксплуатацию оборудования тоже не было финансов. Теперь эта бетонная махина с несколькими цехами прорастала мхом, травой и кустами. Стекла почти везде выбиты, а те, что уцелели, покрылись слоем чего-то чёрного, что не отмыть даже при сильном желании. Большинство оборудования вынесли: что-то на память, что-то за копейки сдали в цветмет, что-то перепродали на рынке. Ржавые реакторы и переплетение мёртвых лабиринтов труб, где тени ложились криво, пряча следы бойни. Капли воды с высоты разбивались о бетонный пол, поднимая пыль и разнося эхо. Осколки стекла и бутылок, шприцы хрустели под ногами. На стенах и колонах граффити. Место облюбовали местная шпана, торчи и пьянчуги без места жительства, пока их не выгнали наркодиллеры. И сейчас было страшно.        Не так давно это место облюбовала банда «дети Армана» с главарём Арманом, наркобарон, бежавший со своими шестёрками подальше родных земель, чтобы продолжить раскручивать свою сеть уже здесь. Несколько месяцев пару коллег Грома готовили акты и собирали материалы, чтобы накрыть и закрыть этих «детей Армана», но не успели. Анубис сработал быстрее.        От нарколаборатории не осталось ничего: всё разбито, разломано. Среди груды тел, разбросанных по цеху в неестественных позах и с ужасом в не закрытых глазах не было ни самого Армана, ни веса. Воздух, слишком спёртый для такого помещения и густой, сейчас пах не сыростью и плесенью, а густым сладковатым дурманом порошков, гари и кровью. Тела вывезли ещё пару часов назад, потребовалось много машин. Константин насчитал штук тридцать следов от мела, которым обводили изуродованные и окровавленные тела. Пятна крови до конца не просохли, тёмные и густые, почти как гуталин, разносили запах металла на весь цех, перебивая даже горелую химию.        Анубис. Его след. Рваные раны, особая жестокость, граничащая с безумием. Он едва ли не разрывал жертв на куски, оставляя зияющие раны и торчащие кости из плоти, рваные сухожилия. И ужас на лицах бандитов, который не исправит ни один патологоанатом и судмедэксперт. Вчерашние бандиты — сегодняшние жертвы. Это была слишком тонкая и жестокая издёвка. Робин Гуд девяностых, сука.  — Всё молчишь? Немой свидетель? Ну это нормально, это хорошо. — раздражённо-взвинченый голос Прокопенко эхом раздававался по заброшенному предриятию, как его шаги — Я на тебя все дела братиков твоих повешу, — он подошёл к единственному уцелевшему каким-то чудом участнику банды — С них-то вон уже, — махнул куда-то в сторону, указывая на контуры мела — Не спросишь, а тебя на три пожизненных.        Парень, привязанный цепью к стулу, дрожал. То ли от пережитого ужаса, то ли от давления со стороны и холода от стен, то ли от всего сразу. Он был не старше двадцати пяти, пацан ещё. С высветленными почти до жёлтого волосами, испуганными, но наглыми карими глазами. Одет просто, как все пацаны его возраста, олимпийка и треники, на ногах поношенные кеды. Таких Гром и Прокопенко видели почти каждый день. Молодые пацаны, что приезжали кто на заработки, кто учиться, а потом желание больших и быстрых денег сносила им башню и затмевало последние принципы и остатки разума.  — Я в последний, сука, раз спрашиваю, — Федя схватил пацана за ворот олимпийки и с силой тряхнул — Что тут произошло?! И куда делся Арман? — Прокопенко рявкал  — Федь, погоди. Не лютую. — Гром был спокоен и холоден, он всё это время сидел рядом на деревянных коробках и курил — Давай сам, — Федя развернулся, развел руками, мол, ну давай, попробуй разговорить сам  — Мадик, поймите, мы вам не враги.  — заговорил Константин почти сопереживающе, делая шаги к парню. В его пальцах всё ещё тлела сигарета — Мы просто хотим узнать, кто убил Ваших друзей. И если Вы нам поможете, то велика вероятность, что мы найдем и разберемся с теми, кто это сделал.  — Да что ты с ним как с разумным?! — рявкнул Федя, отбрасывая сигарету, что закурил минутой ранее. Он схватил пульт от крана и взметнул руку с ним в воздух — Знаешь сколько весит эта штука? — он обвёл над головой пацана       Он сидел под каменной плитой, что была обмотана поржавевшими цепями к консольному крану.  — Не, не напрягайся. Я подскажу, дохрена она весит!        Нервы и терпение Прокопенко сдавали. Это было видно по его резким движениям и нервозности в интонациях, что прыгали от рычащей до возмущённой. Мужчина нажал на кнопку, но кран никак не отреагировал. Видать за годы механизм проржавел и отказывался выполнять свои функции.        Парень опустил голову, сжав зубы и зажмурив глаза. Константин пытался вразумить друга и напарника, но тот отказывался приходить в обычное состояние.  — Федь, Федь… — продолжал Гром тихим тоном        Замерли оба, когда раздался звон цепей и оглушающий грохот за спиной Прокопенко. Гром посмотрел за спину товарища, откуда поднимался столб пали бетонной крошки и грязи. Парень затих на какое-то время. Лопнули цепи соседнего крана, обрушив что-то металлическое на землю.  — Я только… — Прокопенко на секунду растерялся — Припугнуть хотел…  — Мадик, его лучше не злить, — Константин снова вернулся к выжившему — Он неуравновешенный. Его три раза с ментовки выгоняли. Помогите нам, а я попробую договориться с этим джентельменом, — он звучал нарочито вежливо        Мадик медленно поднял голову на майора.  — Значит он хороший коп, а он плохой. — прошептал парень, а после его губы начали растягиваться в надменной усмешке — Права качать будете по подъездам, когда отлавливать будете шпану, что за асфальт пиздится.        Константин выпрямился, сохраняя самообладание. А Федя поднапрягся, зная своего друга. Гром начал искать что-то по карманам, заставив мужчину напрячься. А Мадик наблюдал с ехидством.  — Не с того мы начали, — Гром держался дружелюбно, но Фёдор знал, что это ненадолго — Сигарету хочешь? — он протянул сигарету парню, дождался когда он зажмет фильтр губами, и поднёс горящую спичку        Мадик плюнул сигарету в лицо Грома и задул спичку. Константин замер. В глазах за секунду гнев сменился на холод.  — Соси жопу, мусарня. — произнёс Мадик и рассмеялся звонко и нагло  — Что он сказал? — прошептал Константин, отойдя к другу  — Соси жопу. — повторил тихо Прокопенко  — Не показалось, значит. — вздохнул Константин — Хороший и плохой коп, говоришь? Ошибаешься.        Всё произошло за долю секунды. Сильный удар всей подошвой ботинка пришёлся в грудную клетку пацана, выбивая из него захлёбывающийся смех и хрип.  — Мы оба плохие. Один хуже другого. — он стоял над парнем — У тебя десять секунд. — он выхватил пульт из рук Феди, склонился над Мадиком, грубо сжав пряди его волос и придавив голову в бетон. Нажал кнопку, в этот раз нужную, бетонная плита пролетела вниз на пару метров, он остановил её. Звенья жалобно звякнули и затрещали, сам кран опасно заскрипел — Кость, успокойся! Мы так недоговаривались! — попытался вмешаться Федя  — Постой в сторонке. — будничным голосом попросил он, которым обычно разговаривает с детьми и шутит с Прокопенко        Тот на пару мгновений замер, сделал шаг назад. Костя вновь запустил механизм в действие, плита опускалась медленно, как хищник готовящийся нанести один смертельный удар из засады.  — Эй! Ты чего беспределишь, ментяра?! — Мадик занервничал, голос срывался на истеричный фальцет. Он беспомощно дергал руками, надеясь вырваться из путов цепей и хватки Грома. Не осталось никакого пацанского гонора и тех ухмылок. Только страх пацанёнка, которого поймали с паличным  — Ты выбор сделал. Я тоже. — он ощутимо приложил его головой о бетон, поднялся и отошёл, отбросив пульт далеко в сторону — Ты лучше сдохнешь здесь, чем будешь на мои налоги на нарах спокойно жиреть, — впервые за это утро в его голосе прорезались те стальные рычащие ноты, которых боялись абсолютно все  — Кость, у тебя это… опять это самое… — попытался вразумить Фёдор, но снова замолчал и замер, когда друг поднял на него пистолет и щёлкнул предохранитель  — Отошёл. — всего одно слово, от которого даже у Феди все сжалось внутри, а в глазах впервые за долгие годы мелькнул страх и ужас, пока в глазах напротив лишь холодная решимость человека, что пойдёт на всё ради цели  — Останови! Останови! Прошу! — Мадик рыдал в голос, трясся и беспомощно дёргал руками и ногами, пытаясь спасти свою жизнь        Плита была слишком близко. В считанных сантиметрах от момента, когда от парня останется мокрое пятно и груда раздавленных внутренностей. Константин отошёл, присел на корточки чуть дальше, чтобы не задело.  — Ну. — требовательно прорычал майор        Прокопенко схватился за пульт, нажал кнопку. Кран никак не отреагировал. Федя, матерясь под нос и проклиная Грома, нажимал на кнопку дергано, постоянно смотря на плиту. А Костя в это время допрашивал парня.  — Я всё расскажу! — взвизгнул тот        И в этот же момент плита с грохотом опустилась вниз, разбиваясь и поднимая новый столб дыма и пыли. Прокопенко с опаской обернулся назад. Замер. Тишина была зловещей и давящей. Сначала сквозь пыль образовалась фигура Грома, а после раздался истеричный смех и плач Мадика.  — Гром, ты долбанулся совсем?! Какого хера ты творишь!? — завопил Федя, размахивая руками и едва ли не хватаясь за голову  — Да нормально же всё. — улыбнулся Гром  — Ты отбитый! И план твой отбитый! — не унимался Прокопенко — Иди нахрен!        Федя ушёл, его шаги гулом раздавались в коридоре. Костя пытался остановить друга, но тот лишь послал того куда подальше и был прав. Чёртовы безумцы Громы. Настоящие Дьяволы.  — Ну, я весь во внимании. — Костя вернулся к Мадику  — Вы не понимаете во что ввязались… Хотели добраться до правды, а теперь он доберётся и до вас. Он знает прошлое и видит будущее. Его боятся, его уважают. Он всё знает. И про то, что я рассказал… — голос парня срывался — Вы уже на прицеле! Вы уже мертвецы! И ты, и друг твой! И дети твои! Все вы сдохните!        Мадик начал говорить что-то несвязное, на непонятном языке. Его тело сводила судорога, а глаза закатывались. Это длилось пару минут, пока изо рта не пошла пена.  — Э, э, не отключайся, пацан, слышишь? — Гром ощутимо похлопал того по щекам, пытаясь привести в чувства        Прошупал пульс на шее, его не было. А на шее, под челюстью воспаленный след от инъекции.  — Сука! — зарычал Константин от бессилия, ударив кулаком по бетону

***

      День не мог быть хуже, по крайней мере так думал Константин до момента, пока Хмурова не вызвала его к себе на ковёр. Здание ГУВД Казани было таким же серым и обветшалым, как и многие здания этого города. Местами на фасаде ползли трещены, лепнина обрушалась.        Коридоры и кабинеты пахли растворимым кофе, стопками пыльных бумаг с делами, о которых давным давно позабыли, убрав в дальний ящик с пометкой «ну когда-нибудь точно да», дешёвым одеколоном. Из изоляторов временного содержания разило перегаром и потом. И сюда, в эти прогнившие стены, где каждый второй был оборотнем в погонах и волком в шкуре овцы, люди несли свою боль, как в больницу. Только боль тут не редко лечилась криком и кулаками. Эти стены видели множество криков и слёз сестрёр и матерей. Видели как «доблестные» служители закона чиркают в бумажке, приписывая какому-то пареньку убийство с разбоем, хотя на нём максимум пару хулиганств и вымогательство мелочи у младших, просто, чтобы дело закрыть и получить премию за раскрываемость. Видели и прожённых пацанов, кто сдавал своих же, но вчера ещё громче всех кричал про единство братства и понятия до гроба.        Но был тут и другой кабинет. С табличкой Елена Александровна Хмурова, глава милиции. Её кабинет был скорее не лечебницей, а настоящей камерой пыток, где воздух был самым густым и пропитанным запахом каких-то удушливо-сладких дорогущих духов, что въелись намертво, запах от которых даже не перебивали такие же дорогие и крепкие сигары. Хмурова была женщиной лет пятидесяти с выцветшими голубыми глазами, что казались больше из-за линз очков. Взгляд надменный и жёсткий, не прощающий слабости. Суровые черты лица не говорили о справедливости и желании навести порядок. Её лицо редко посещала улыбка. Эта дамочка хотела власти и чтобы все ходили под ней. И Константин Гром, пожалуй, был самой главной занозой в заднице, что мешала удобно сидеть в мягком кресле. Она называла его самовольным одиночкой, а методы — партизанщиной. А Гром предпочитал реальные дела с реальными раскрытиями, а не бумажную волокиту и первого попавшего под горячую руку подростка за решёткой.  — Последнее предупреждение, Гром! — Хмурова шипела, едва не брызгая слюной на стол — Твоё счастье, что свидетель твой был вусмерть обдолбанный и подох там же. — её прокуренный голос гулом заполнял кабинет       Гром стиснул зубы, честно сдерживая себя, чтобы не наговорить, что он думает лично о главе милиции и большинстве её подчинённых. Перед глазами всё ещё лежал Мадик, что заходился в предсмертных конвульсиях и кричал про проклятие и его детей. И тут же перед глазами всплывали его двойняшки, которых он когда-то носил на руках, которые приходили спать к нему, потому что им приснился кошмар и за окном дождь страшно стучит по окну.  — Мне нужны люди. — глухо, но твёрдо произнёс Гром  — Костя, тебе не люди нужны, а раскрытие реальных дел. — нарочито тяжело вздыхает глава милиции, махнув рукой, будто отгоняя назойливую муху — По улицам банды из подростков на перевес с монтировками ходят, их уже под сотню! А ты за каким-то призрачным Анубисом гоняешься! Не надоели эти детские мультики, а? — Я уверен, что этот Анубис имеет отношение минимум к шести группировкам, — Костя двинулся к столу бесшумно — включая «Киноплёнку», ту самую банду подростков. — руки упёрлись в стол, он наклонился, смотря исподлобья — И включая перестрелку на улице Ранещева, возле школы.  — Это там где твои Игорь и Альвина учатся. — не вопрос, факт. А на губах противная насмешка        Гром не отстранился, смотря прямо в глаза начальницы. Внутри клокотала знакомая ярость, что требовала выход, но не могла найти его.  — Теперь ясно, чё ты как с цепи сорвался. — хмыкнула она, затушив сигару в пепельце и надушившись духами, от которых хотелось задержать дыхание        Он смотрел на женщину пристально, сжимая руки в кулаки.  — Завтра ты будешь заниматься нормальными делами, ловить малолетних преступников, иначе я лично отправлю тебя в больничку на Волкова, понял?  — Понял. — буркнул Гром        Он держался, чтобы не швырнуть ей в лицо папку с фотографиями, на которых были размазаны внутренности того, кто ещё вчера считал себя криминальным королём Казани.  — И да, Кость, — окликнула его Хмурова напоследок — Про банды малолеток подумай посерьёзнее, расставь приоритеты. Дети у тебя хорошие, в тебя оба. Игорь ведь не из робких пацанов, как бы он на проблемы не нарвался и потом его не нашли где-нибудь с пробитой головой. А Альвина твоя, — Хмурова делает небольшую паузу, упиваясь тем, что в глазах майора на секунду дёргаются зрачки — Девчонка красивая, но за языком не следит. А ты сам знаешь, в какое время живём, маленькая девочка без защиты — расходный материал. Будет печально, если её нагнут, как суку где-то в подворотне. А для девочки это сломаная жизнь, она ж потом будет не нужна ни одному нормальному мужику. — в голосе нет сочувствия, лишь холодная циничная констатация факта       Он развернулся и вышел из кабинета, оглушающе хлопнув дверью так, что та рисковала быть вырваной с петель. На секунду представил, что там стоит Хмурова, ему хотелось стереть эту гадкую ухмылку с её лица.        Его, майора с двадцатилетним стажем, отчитали, как школьника, что неудачно покурил в туалете. Ему, Константину Грому, у которого ослиная упёртость в крови, предложили не раскачивать лодку. Мол, Анубис — проблемы криминальных авторитетов, пусть сами и решают, а нормальным майорам надо заниматься реальными делами — накрывать группировки подростков и отправлять за решётку, а не гоняться за ряженым сказочным злодеем в маске шакала. Только вот Константин не был нормальным майором, и сидеть в душном кабинете и допрашивать очередного пацана о стрелках и сборах он не будет, когда в городе проблема серьёзнее подростковых делёжек. По тону Хмуровой Гром понял всё: ей не нужен шум, не нужен майор, что копает слишком глубоко и ищет правды, что видит сквозь стены и действует самовольно. Только вот этот сказочный злодей оставлял после себя реальные трупы людей — истерзанные, изуродованные и вскрытые, как для мумификации, и с древнеегипетскими символами из крови жертв на стенах и карту таро с изображением шакала. Это было нагло и дерзко, это и бесило Грома.        Пальцы до побеления сжимали папку с документами. Шаги тяжёлые разносились по пустому коридору. Игорь и Альвина его самая сильная боль и тяжкий крест, который он нёс и не жаловался. И она, эта надменная тётка с прокуренным голосом и тошнотворным шлейфом духов, смела ему что-то говорить про его двойняшек. Хмурова знала куда бить, чтобы сделать больно. И Константина бесило, что он не мог ничего сделать. Он — майор, а она — глава милиции. Силы не равны.        Уличный воздух был намного приятнее смрада кабинета Хмуровой. Ноги сами понесли на задний двор, где были припаркованы служебные жёлтые с синей полоской Москвичи, Жигули и пару УАЗиков. В углу, под навесом была импровизированая курилка с лавочками и столом из дсп с пятнами от жестяных банок, что служили пепельницами. Атмосфера здесь была иная и осязаемая: сигаретный дым, хриплый смех, байки из опыта и нецензурная брань на все лады. Здесь собирались все опера и майоры разных возрастов и мастей: прожённые, как их тут называли, старики, что за век своей службы видели многое и их эмоции давно покрылись слоем льда и цинизма, и молодняк, совсем ещё зелёные в чистенькой форме, что они таскали с гордостью, и принимали повадки старших. Константин прошёл мимо коллег, сел и закурил.  — Лучше бы ты с такой скоростью рапорты заполнял, — пробубнил мужчина, даже не смотря на Смирнова, что крутил беретты — О, светыч наш, — довольно улыбнулся Юра, засовывая пистолеты в кобуру и садясь напротив        Смирнов выглядел так, будто только вышел с подпольного казино с неплохим выигрышем, и был вообще не из их мира, где менты делились на оборотней и героев. Тёмно-каштановые, почти чёрные волосы, достающие почти до челюсти были уложены назад, но пару прядей выбивалось. Глаза чистые и ярко-голубые, но взгляд тяжёлый, он видел и знал больше того, что говорил, видел насквозь. Вокруг глаз едва заметные морщинки. Короткая аккуратная бородка, переходящая в усы. На нём драповое чёрное пальто из качественной шерсти, под ним такой же пиджак из грубой ткани, простая чёрная рубашка и тёмно-серый галстук. Чёрные идеально сидящие брюки и кожаные ботинки. Мастер стрельбы по-македонски и обладатель обширных связей в преступном мире, о происхождении которых никому не распространялся. Он был идеальным, харизматичным и опасным, чуждым, но своим.        Сейчас кошачья ухмылка Смирнова раздражала не меньше самодовольной морды Хмуровой.  — Чайку попить с Хмуровой не остался? Говорят, чай у неё воняет теми же духами, что и её начальственный зад.        Юра засмеялся с той самой хрипотцой, от которой сходили с ума многие женщины их отдела. Гром невесело хмыкнул, закуривая вторую сигарету. Первая затяжка была долгой, будто желал выжечь изнутри и сегодняшнее утро, и слова начальства про детей на пару с кабинетным смрадом. Кто-то из молодняка тоже засмеялся, но, поймав взгляд Грома и Смирнова, тут же стих, потупил взгляд и пробормотав что-то про рапорты, спешно засеменил к выходу.  — Юрк, помоги Анубиса поймать, — произнёс Костя, чуть прищурив глаза — Надо раскопать, кто из наших местных авторитетов следующий в очереде на убой. У тебя ж уши везде есть. Проси, что хочешь.        Смирнов засмеялся с хитрицой и какой-то насмешливо-снисходительностью в голосе, какая была присуща только этому наглому и вездесущему лису.  — Не-е-е, Кость, — покачал головой мужчина, бросив на товарища взгляд, где плясали озорные чёртики  — Я так и думал. — уголок губ Грома дёрнулся в подобие ухмылки  — Я тебе уже помог раз, — голос Юры приобрёл редкую ему твёрдость, где не было места обычной бархатности, лишь сталь —  Свёл тебя с пацаном, что ворожил на картах таро. И чем это кончилось? Мой информатор теперь в Казанке с дыркой в мозгах и без языка кормит рыбок, аккурат под Ново-Савиновским мостом.        Фёдор Прокопенко появился грузно, принося с собой ощущение сильной усталости и чего-то тяжёлого. Он сел на другой конец лавки, молча пожал протянутые руки молодых оперативников, закурил. Тяжело и долго, выдохнул дым. Прокопенко был ещё одним феноменом Казанской милиции. Серые глаза холодные, но не бездушные, умеющие сопереживать и чувствовать, выдавать его эмоции и переживания. Лицо ещё одна карта прожитых лет и перенесёных историй. Глубокие носогубные складки, морщины на лбу и между бровями от привычки постоянно хмурится и быть в напряжении. Тёмные каштановые волосы были уложены на бок, но ветер их растрепал. Ухоженные усы добавляли вес его солидности. Он был человеком, которого время не убило, но явно не пожалело. Упрямый, борющийся за своё. Он не верил в добро, но верил, что не всё так плохо. Он не был идеальным героем. Его имя не мелькало в новостях и заголовках газет, но его узнавали и признавали, чувствовали от него сталь и опасность. И узнавали по взгляду, он смотрел так, будто точно знал, где правда и почему её иногда лучше не искать. На нём простая кожаная куртка коричневого цвета, что видела многое и стала его бронёй от мира. Под курткой слегка помятая бежевая рубашка и расслабленный галстук в полоску. Тёмные потёртые джинсы и ботинки.        И вот за одним столом сидели трое, чьи миры отличались, но были тесно связаны. И эта троица была противным комом в горле многих.  — Федь, чего такой смурной? — усмехнулся Юра  — Денег нет. — тут же отрезал Прокопенко, подняв тяжёлый взгляд на товарища — Да он из-за того казаха, наверное, до сих пор злится. — повёл плечом Константин, затягиваясь сигаретой — Надо было надавить. — Гром обернулся на молоднях и рявкнул — Вы чё уши развесили?        Федя без эмоций смотрел как начала расходиться часть оперативников. Оставались лишь самые смелые, чуть взрослее и старички.  — Так, а чё случилось? — уточнил Смирнов, закуривая сигарету, Marlboro Red       Было странно видеть Грома и Прокопенко, что сидели по разные концы стола и молчали. Константин выдохнул дым, посмотрел в сторону, в стол и прокашлялся, прочищая горло.  — Федь, — мужчина чуть наклонился вперёд, обращаясь к другу, что зло и нервно крутил в пальцах спичечный коробок — Плохой коп из тебя никудышный, ну чё ты дуешься?        Тот выдохнул сквозь зубы воздух и сигаретный дым, швырнул коробок на стол, что тот проехался по поверхности и глухо ударился о жестяную банку. Встал, поправляя куртку жёстким движением.        Фёдор свистнул звонко, что по ушам резануло, поднял руку вверх, привлекая внимание тех, кто не успел уйти и тех, кто остался.  — Мужики, минутку внимания. — он взял со стола старенький чуть потрёпанный временем секундомер на цепочке и уперся взглядом в Грома — У тебя тридцать секунд, чтобы извиниться по-человечески. — не просьба, а заявление, что не оставляло выбора — Или ищи себе нового напарника.        Старички хмыкнули, заинтересованные зрелищем. Среди молодняка пошли шепотки и переглядки — заинтересованные, нервные, непонимающие. Смирнов переводил взгляды с одного майора на другого. Все знали, что Гром и Прокопенко — дуэт, который даже под дулом пистолета не встанет в пару с кем-то другим. Их объединяли не только количество раскрытых дел и годы службы, но и времена, когда те сами были совсем зелёными курсантами академии, что делили последние бич пакеты и сухпайки. Они не были просто напарниками, они были настоящими друзьями и братьями, пусть и не по крови. И сейчас происходило что-то страшное, будто мир переворачивался с ног на голову.        Гром на такое условие даже бровью не повёл, лишь устало посмотрел на друга, поднося сигарету к губам. Но он знал, что перед глазами Феди стоит не та картина, когда Костя выбивал правду из бедного Мадика, а та, когда он, движимый идеями правды любой ценой, перешёл ту тонкую грань, направив дуло пистолета на единственного верного друга и напарника. Только Костя не видел себя со стороны, а Федя видел. Видел жёсткие глаза, что сгустились до цвета свинцового неба, твёрдость руки, что сжимала пистолет и держала палец на крючке. И самое страшное — блестящая поволока в глазах, что была одержима единственной идеей. Прокопенко знал —  друг не выстрелит в него, выстрелит в сторону, в потолок, куда угодно, но не в него. Но от этого знания легче не было.  — Время пошло. — он щёлкнул на кнопку секундомера        Юрий не сдержал короткого удивленного и азартного хохотка. Он наблюдал за этой картиной с тем азартом, за которым коты наблюдают за ящерицей в траве.  — Давай, Гром, я придурок, который не уважает своих друзей. — Прокопенко смотрел требовательно, желая услышать эту фразу из уст друга        Константин чуть удивлённо приподнял брови, наклонил голову чуть в бок, молча спрашивая «Федь, ну ты серьёзно?». Со стороны вся ситуация выглядела абсурдно. Два взрослых мужика, решающие проблему по-детски. Вот они, опытные майоры, способные в одиночку накрыть целую банду голыми руками. Гром покачал головой, произнося:  — Который не уважает своих друзей.  — Ну-у, — протянул Фёдор, жестикулируя — Придурок, который не уважает своих друзей.        Костя метнул быстрый взгляд на Смирнова, тот лишь развёл руками и округлил глаза, подняв брови, мол, давай, как-то сам выкручивайся.  — Ну, это нормально, — Федя щёлкнул кнопку, когда время истекло — Что и требовалось доказать, — театрально развёл руки в сторону — Мужики, кто готов работать в паре с Громом? — он обернулся на коллег        Те лишь поотводили взгляд, кто в сторону, кто в небо. Прошёлся гул, все резко вспомнили о рапортах и выездах. — Ладно! — рявкнул Гром на выдохе. Он, ударив ладонью по столу, поднялся — Ладно, — уже спокойно повторил он — Я придурок! — развёл руками в сторону — И я… — Костя взял паузу, набирая воздуха в грудь — И я очень извиняюсь за то, что направил на тебя пистолет… Заряженный…        На последнем слове замер даже Смирнов. Его глаза неприлично округлились, брови поднялись. Рука с зажатой в пальцах сигаретой замерла в нескольких сантиметрах от губ, что остались приоткрытыми. Кто-то присвистнул.  — Юра, я очень извиняюсь, что ты остался без информатора, — произнёс Гром, но Юрий даже не отреагировал — Из-за моей неосторожности.  — Браво. — тут же отреагировал он — Браво. — он захлопал в ладоши, и не было ясно то ли он издевается, то ли он серьёзно  — Всё? — упрёком спросил Гром — Все довольны? А теперь валите работать, цирк закончился!        Лишние свидетели поспешили разойтись, чтобы лишний раз не попасть под горячую руку Грома.  — Знаешь, Кость, я попробую что-то узнать про Анубиса. — произнёс Смирнов, хлопнув Костю по плечу, перед тем как уйти        Через пару минут на курилке стало тихо, остались только Гром и Прокопенко. Две разные стороны одной медали, которую невозможно разделить на отдельные части. Костя со своим взрывным характером и готовностью рыть зубами и Федя со своими непоколебимыми принципами дружбы и готовностью стоять за своего, даже если этот «свой» — упрямый Гром, которому иногда хочется дать в морду.        Константин опустился на лавку, завёл пальцы в короткие волосы и взъерошил, после провёл по лицу, задержавшись на переносице. Всё это представление стоило нечеловеческих усилий для Грома. Он человек действия и грубой силы, а не слова и дипломатии.  — Смирнову не верь, — выдохнул Федя, садясь рядом и прикуривая новую сигарету — У него свой интерес. Слишком уж он радуется, когда у других дела горят. И слишком хорошо знает, кого и где искать.  — Знаю. — буркнул Гром — Но без него к Анубису не подобраться.        Они помолчали с минуту. Прокопенко нахмурился, сводя брови к переносице и прищурил глаза, будто что-то вспоминая. Глянул на время и толкнул друга в плечо.  — А ты чё тут делаешь? У Игорька что, соревнования отменили что ль?        Костя сначала не понял, его лицо никак не изменилось, но осознание пришло через пару секунд. Он сжал плотно зубы, зрачок дёрнулся. В горле что-то сжалось, а внутри похолодело. Ещё через секунду паника сменилась на холодную ярость к самому себе.  — Блять!.. — на вдохе это получилось хрипло и сдавленно. Грома будто облили холодной водой на морозе — Блять! — он резко подорвался с места и почти бегом направился к выходу, ища в кармане ключи от машины        Он забыл. Снова забыл. Променял просьбу сына на затхлый запах отдела и вонь химии на заброшенной промзоне. И в этот момент он был не майором Константином Громом, легендой и страхом Казанских бандитов, вселяющий ужас одним своим появлением, а просто отцом, который в очередной раз проебался из-за работы и погони за преступниками. И сейчас он надеялся успеть.        А Федя смотрел перед собой, в арку, где пару секунд назад скрылась фигура друга и напарника. Он лишь покачал головой, затягиваясь дымом. И сердце его сжималось тревогой не только из-за друга, что снова мчался на встречу к очередному разочарованию детей, но и из-за дела Анубиса, что с каждым новым случаем затягивало глубже в свою пасть.