форма молчания

Я пахну как селфхарм, пахну как очень плохой план Пахну детской травмой и истериками до утра Неловкой паузой, комнатой непроветренной Пахну недоверием к психотерапевтам, и Я пахну как боязнь смотреть тебе в глаза Как много лет искать слова, но так и не сказать Пахну оголённым проводом, паникой без повода Депрессивным городом

Себастьян вернулся за пару часов до отбоя. Прогулка длилась не больше трёх часов — и за всё это время Себастьян так и не сумел порадоваться весеннему вечеру ни на секунду. Как будто радость была где-то рядом, шла параллельной улицей, но каждый раз сворачивала раньше. Ему не понравилось ничего. Улицы Хогсмида казались слишком оживлёнными — люди говорили громче, чем нужно, смеялись не в тему, толкались локтями, как будто им всем срочно было куда-то надо. Воздух был слишком свежим, почти навязчивым. Весна старалась изо всех сил — расправляла плечи, звенела в голосах, пахла чем-то зелёным и новым — и именно это почему-то злило. Слишком рано, слишком неуместно, слишком не вовремя. Конфеты были слишком сладкими, липкими, приторными, оставляющими на языке ощущение, от которого хотелось пить. Сливочное пиво — слишком тёплым. Музыка из лавок — слишком весёлой и навязчивой. Даже витрины раздражали. Слишком яркие. Слишком аккуратные. Слишком нарядные. слишком, слишком, слишком, слишком Как будто кто-то договорился заранее: сегодня всё будет красивым — и точка. И коты. Вот с котами всё было особенно плохо. Они сидели на подоконниках, на бочках, у входов в магазины — ленивые, потрёпанные, абсолютно уверенные в себе. Некоторые даже не удосуживались поднять голову, просто приоткрывали один глаз, фиксировали его присутствие — и снова замирали. Другие смотрели прямо, очень долго и не моргая. В их подлых жёлтых глазах читалось молчаливое неодобрение. Даже не злость — хуже. Осуждение. Такое, какое бывает у тех, кто всё понял, но не собирается объяснять. Может, ему казалось. Но, если честно, сегодня котам он доверял больше, чем себе. Конечно, дело было вовсе не в том, что он сам не мог найти себе место. Это было бы слишком просто. Нет. Это всё коты. И именно их взгляды — цепкие, оценивающие, хитрые — заставили его свернуть не туда. И ещё раз. А потом ещё раз, будто маршрут сам путался под ногами. Заставили зайти в лавку с дурацкими игрушками, где всё звенело, подпрыгивало и мигало. Потом — в магазин сладостей, где запах сахара бил в голову как заклинание. Потом — снова в лавку, потому что он вспомнил одну штуку, маленькую, совершенно бессмысленную, которая обязательно порадует Оминиса. Деньги, которые он откладывал на новый котёл для зельеварения, вылетели так же быстро и безвозвратно, как сопли в платочек — без шансов на спасение и с лёгким ощущением стыда уже постфактум. Серебро звякало в ладони легко и почти с облегчением. Будто монеты сами были рады избавиться от ответственности. Это не импульсивность, сказал он себе. Это стратегический ход. Весёлые штуки. Глупые штуки. Тонна сладостей — таких, от которых слипается рот, першит в горле и ты почти физически чувствуешь, как от сахара в крови тяжелеют вены. Просто подлые дворовые коты. Ничего личного. В медпункт он ввалился, когда солнце уже почти село, оставив после себя тёплый, упрямый свет, который цеплялся за окна и не хотел уходить. Настолько увешанный пакетами с логотипами магазинов, что в коридоре кто-то тихо хмыкнул — Себастьян невольно напоминал рождественскую ёлку, украшенную детьми, которым никто не объяснил, понятие слова «мера». На пороге он споткнулся. Выругался себе под нос — негромко, но с душой, вкладывая в это короткое шипение весь день, и чудом удержал всё в руках. Потом поднял голову. Оминис лежал на кровати. Там же, где и утром; там же, где и днём. Кажется, он остался в той же позе, в которой Себастьян оставил его раньше — словно время здесь не текло, а просто зависло, аккуратно обойдя эту точку стороной. Одеяло было подтянуто чуть выше. Лицо спокойное, но слишком неподвижное. Себастьян расплылся в совершенно довольной, почти самодовольной улыбке — той самой, которая обычно означала, что сейчас будет что-то очень глупое и, скорее всего, неправильное. Он шагнул вперёд и без церемоний свалил все пакеты прямо на кровать, поверх одеяла. Бумага зашуршала. Что-то звякнуло. Что-то подозрительно пискнуло. — Я пришёл тебя развлекать! — объявил он торжественно. А внутри разлилось приятное ощущение того, что, кажется, впервые за весь день ему стало немного легче дышать. Оминис отреагировал не сразу. Моргнул пару раз, будто вырываясь из своих мыслей назад в этот мир. Потом он осторожно сдвинул руку, наткнувшись на бумагу. Пакет шуршал подозрительно громко, как будто тоже был рад появлению Себастьяна. — Ты ограбил Хогсмид? — спросил он тихо, хрипло, но с той ленивой интонацией, в которой уже пряталась улыбка, ещё не оформленная, но вполне живая. — Не драматизируй, — отозвался Себастьян, стаскивая с плеч очередной пакет и кидая его сверху. — Эта деревня вообще теперь торчит мне моральную компенсацию. — За что? — За плохое отношение, — не задумываясь ответил Себастьян. — Там коты. Крайне недоброжелательные. Мне пришлось защищаться. Оминис фыркнул. Не сдержался. Звук вышел короткий, чуть надломленный, но настоящий. — Ты потратил столько денег… из-за котов. — Именно, — гордо подтвердил Себастьян. — И если кто-то будет спрашивать — я героически выжил в схватке с ними. Он склонил голову набок, прислушиваясь к тому, как Оминис тихо смеётся. И в этот момент окончательно убедился, что профессор Шарп со своим котлом подождёт. Он уселся напротив Оминиса без той осторожности, что днём. Не ерзая, не проверяя границы. Просто сел. Как всегда. Как будто это место принадлежало ему по умолчанию, как будто кровать в медпункте изначально проектировали с учётом места для одного конкретного Себастьяна Сэллоу. Коленом он задел одеяло. Локтем — пакет. И ничего из этого не показалось ни глупым, ни неловким. Себастьян чувствовал себя на своём месте — несмотря на то, что кровать была недостаточно широкой и уж точно недостаточно длинной для двух парней, и часть его веса пришлась на вытянутые ноги Оминиса. Это даже не показалось ему проблемой. Мир, как обычно, подстроился сам. Оминис немного поёрзал. Не сразу, осторожно, будто прислушиваясь к телу. Потом с усилием вытянул ноги из-под Себастьяна, освобождая ему больше места, и только после этого медленно принялся изучать покупки пальцами. Шуршание. Картон. Ткань. Что-то мягкое. Что-то явно нелепое. — Это… пищит? — уточнил он. — Только если сжать, — сказал Себастьян с подозрительным воодушевлением. — Очень советую. Оминис сжал. Комнату наполнил резкий, абсолютно идиотский писк — высокий, бесстыдный, неуместный для медпункта и для вечера вообще. Оминис замер на секунду, а потом рассмеялся по-настоящему. Не осторожно. Не вежливо. Смех вырвался сам — дёрнулся, зацепился за раздражённое горло, болезненно кольнул где-то внутри, но не остановился. Он рассыпался, стал громче, шире, чем позволяли стены, и Оминис даже не попытался его сдержать. Себастьян засиял. Не улыбнулся — именно засиял, словно ради этого момента и тащил все это на себе от самого Хогсмида. — О, отлично, — сказал он с откровенным удовлетворением. — Значит, я не проебался с презентом. — Ты принёс в медпункт… — Оминис попытался подавить кашель, вызванный жжением от смеха, — …орущую игрушку. — Во-первых, она не орёт, она выражает эмоции. Во-вторых, ты слышал медпункт по вечерам? Тут скучнее, чем на лекции Бинса. Считай это заботу о твоем психическом здоровье. Он наклонился ближе, зашуршал пакетами и вытащил что-то ещё. — А это, — добавил он с важным видом, — стратегический запас. — Сахар? — Радость, — поправил Себастьян. — Просто форме сахара. Он сунул Оминису в ладонь небольшой завернутый сверточек. Пальцы на секунду соприкоснулись — привычно, без акцента. Как будто так и должно быть. Оминис развернул конфету. Попробовал. Очень сладко. Даже немного слишком. Сахар мгновенно разлился по языку, липкий, навязчивый, почти агрессивный. Но вместе с этим внутри стало как будто легче. Не радостнее, а спокойнее, что ли, теплее. Как если бы что-то тугое, сжатое наконец немного отпустило. Он откинулся на подушку, чувствуя, как тело наконец расслабляется. Как будто всё это время он стоял в планке, и только сейчас дал себе отдохнуть. Себастьян был рядом, шуршал пакетами, комментировал каждую глупость. Существовал — громко, живо, неправильно. — Ты знаешь, — сказал Оминис спокойно, почти лениво, — если Блейни это увидит, она тебя выгонит. — Пусть попробует, — фыркнул Себастьян. — Я вооружён. У меня пищащий арсенал, полтора часа до отбоя и врожденное очарование. Он устроился поудобнее, почти развалившись рядом и болтая ногой в воздухе. Комната наполнилась его присутствием — шумным, тёплым и взаправдашне настоящим. Оминис слушал дыхание и движение. Ткань одеяла, шуршащую, когда Себастьян ёрзал. Всё было здесь и сейчас. Ни мыслей о прошлом, ни тревог о будущем. Только этот момент. Этот голос. Этот смех. — Ты вообще в курсе, — сказал Себастьян, разглядывая содержимое пакетов с видом человека, внезапно усомнившегося в собственных решениях, — что я накупил? Хоть бы кто сказал, что это ерунда. — То же мне новость, — отозвался Оминис. — Я вообще смутно представляю, как ты умудрился до своих лет дожить. — О, спасибо, — фыркнул Себастьян. — Я тоже рад, что ты пришёл в себя и снова можешь язвить. Он вытащил что-то мягкое и неопределённой формы. — Это… — он помолчал. — Шапка. Или носок. Или… Вообще без понятия, но вроде прикольно. — Дай сюда, — сказал Оминис. Он ощупал вещь пальцами, медленно, внимательно, как делал всегда. Ткань была странной — пушистой, с какими-то пришитыми элементами. — Это кролик, — заключил он. — Что? — Кролик, — повторил Оминис увереннее. — Очень каличный, но кролик. — Я не покупал кролика! — Ты купил что-то, — пожал он плечами. — А дальше судьба сама решила. Себастьян рассмеялся — громко, без сдержанности, так, что звук отскочил от стен и, кажется, даже заставил медпункт на секунду ожить. — Отлично, — сказал он. — Теперь у тебя есть кролик. Назовешь его Себастьяном? — Ни за что. — Боишься конкуренции? — Боюсь, что он будет умнее. Себастьян театрально прижал руку к груди и упал спиной на кровать. Она оказалась слишком узкой, так что его голова и плечи оказались свешенными с кровати, а сам он со стороны выглядел крайне смешно, словно странная игрушка, которую случайно уронили. — Жестоко. Я принёс тебе радость, а ты меня уничтожаешь. — Ты принёс мне головную боль, — спокойно уточнил Оминис. — И сахар. В основном сахар. Он снова потянулся к пакету, выуживая ещё одну конфету. — Кстати, — добавил он, — если я умру от передозировки сладкого, это будет на твоей совести. — Тогда я поставлю тебе памятник, — без раздумий ответил Себастьян. — С надписью: «Он не знал меры». — Вот брехло. — Ладно, — вздохнул тот. — «Он знал меру, но игнорировал». Они говорили обо всём и ни о чём. О том, что Бинс сегодня снова рассказывал одну и ту же историю, но в этот раз перепутал век. О том, что лестница у западного крыла явно затаила личную неприязнь к Себастьяну. О том, что некоторые заклинания звучат так, будто их придумывали люди с очень странным чувством юмора. О том, что сливочное пиво переоценено, а вот пироги с печенью — нет. Себастьян болтал, перебивал сам себя, возвращался к темам, терял нить и тут же находил новую. Оминис слушал. Иногда вставлял комментарии. Иногда просто улыбался, позволяя словам проходить мимо, как тёплому воздуху. И в какой-то момент он поймал себя на мысли, что он не думает. Не считает вдохи, не прислушивается к телу, не проверяет, на месте ли боль, страх, тяжесть. Внутри было… тихо. Не пусто — именно тихо. Как комната, в которой наконец перестали звенеть напряжённые струны. Себастьян развалился рядом. Такой живой, шумный и настоящий. И этого хватало, чтобы мир казался чуточку лучше. Оминис лёг на подушку, чуть приподняв плечи, и позволил себе закрыть глаза. Тепло от присутствия Себастьяна просачивалось внутрь, медленно, без спешки. В первый раз за долгое время не было ни страха, ни ожиданий, ни тяжести. Оминис позволил себе просто лежать и быть не правильным, просто собой — здесь, в этот вечер, в этой комнате, где пахло йодоформом, полынью и присутствием. Себастьян замолчал на секунду, будто тоже это почувствовал. — Ты чего такой тихий? — спросил он уже мягче. — Думаю, — соврал Оминис и тут же добавил правду: — Но это приятно. Себастьян хмыкнул, ничего не уточняя. Просто остался рядом. И вечер медленно, спокойно сложился во что-то цельное — без надрывов, без пустот, без необходимости быть кем-то ещё. Часы где-то в глубине замка отзвенели своё, и медпункт сразу стал другим: тише, строже, словно сам воздух напомнил, что теперь положено спать. Себастьян вздохнул, изобразив на лице почти убедительную грусть. — Ладно, — сказал он тоном, который означал «я всё понял и, конечно же, ничего не понял». — Я пойду. Веди себя прилично, не устраивай революций и не поджигай ничего. Без меня, понятное дело. — Постараюсь, — отозвался Оминис. Перед мадам Блейни Себастьян попрощался образцово: кивок, пара слов, шаги в сторону выхода. Медсестра, удовлетворённая, скрылась в своих покоях. Себастьян дошёл до поворота. Остановился. И с совершенно честным, абсолютно «я тут вообще ни при чём» выражением лица начал идти задом с чувством глубокого морального превосходства над системой. Он заглянул из-за ширмы и тихо хохотнул. — Не сдавай меня ей. — Посмотрим на твое поведение, — серьёзно ответил Оминис. Они переговаривались почти до полуночи — шёпотом, смехом, короткими репликами, которые не требовали продолжения. Щекотали палочками портреты на карточках шоколадных лягушек, заставляя те возмущённо шипеть и отворачиваться. Меняли местами подписи на флаконах с зельями на тумбочке, придумывая имена вроде «принимать вместо паники» и «от гнева божьего». Считали трещины на потолке — Себастьян вслух, Оминис по памяти, как будто видел их все. Пытались угадать, какие из звуков замка — шаги, а какие просто старые стены, которым не спится. Время текло странно — не вперёд, а вокруг них, как тёплая вода. И в этом странном течении Оминис ловил каждый звук, каждое движение. Он чувствовал, как его тело постепенно отпускает напряжение, которое держало его в плену последние дни. Сердце билось ровно, спокойно, впервые за долгое время без постоянного внутреннего скрежета, без колючей пустоты, без мысли о том, что всё кончено. Себастьян сидел рядом, и его присутствие было как мягкий, постоянный поток тепла: шумный, яркий, не требующий ничего, просто существующий. Оминис позволял себе обращать внимание на этот шум, на смех, на привычную нелепость — и каждый раз внутри что-то откликалось. Ни жалости, ни вины, просто облегчение. Облегчение, которое было настолько редким и чуждым, что даже чуть пугало. — Ты думаешь, — сказал Себастьян, слегка хмыкнув, — портреты шепчут друг другу про нас? — Думаю, — ответил Оминис и невольно улыбнулся, — им просто скучно. Себастьян ухмыльнулся и покрутил палочку, задевая карточку так, что та взвизгнула и отвернулась. — Тсс… — прошептал он, — я только проверяю их терпение. Они учатся терпеть меня. Оминис засмеялся, тихо, почти неосознанно, не заставлял себя смеяться. Он просто слышал, как что-то внутри легло на место, как будто часы замка сбились, но теперь снова начали тикать правильно. Себастьян заметил это мгновение и замолчал на секунду. Он посмотрел на Оминиса с мягкой осторожностью. — А знаешь что, — сказал Себастьян, заглянув Оминису в глаза, — я сегодня вообще не радовался. Совсем. Но вот ты… ты сидишь тут, и мне… легче. И кажется, что можно хотя бы на пару часов забыть, что весь этот мир пытается убить любое настроение. Оминис кивнул, но не сказал ничего. Просто позволил себе почувствовать, что это правда. Чувство было странным: будто мир не требовал от него ничего — ни решения, ни борьбы, ни слов. Он просто мог быть рядом с кем-то, кто позволял ему быть собой. С их смехом и тихими разговорами ночь растекалась по комнате, медленно, как густой тёплый мёд. Каждое движение, каждый взгляд, каждый звук — маленький сигнал того, что мир снова может быть чуть мягче, чуть ближе к норме. Себастьян не думал о времени, не считал минуты. Он был здесь. И этого было достаточно. Через пару часов Себастьян поморщился. — Мне надо в туалет. — Скрестим струи? — хмыкнул Оминис. Себастьян ушёл осторожно, почти бесшумно. Вернулся так же — крадучись, с чувством выполненного долга и лёгкой самодовольной улыбкой. И почти у самой кровати задел горшок. Звякнуло громко. Предательски. Неприлично. Они замерли одновременно. Тишина схлопнулась. Потом раздались шаги недовольные сонные шаги. — Чёрт, — прошептал Себастьян и, не придумав ничего лучше, нырнул под кровать Оминиса. Оминис резко сел, свесил босые ноги с кровати. От этого резкого движения голова закружилась, а невкусный больничный ужин попросился выйти наружу. Медсестра вошла, зевая. — Ты что тут делаешь? — хриплым ото сна голосом спросила мадам Блейни. — Вставал в туалет, — тихо отозвался Оминис. Мадам Блейни беглым взглядом осмотрела палату. Её взгляд зацепился за что-то белое под кроватью. — А там что? — хмуро спросила она, указывая рукой. Себастьян напрягся. В голове пронеслись сто вариантов наказаний, начиная с выговора и заканчивая тем, что декан Шарп будет смотреть на него так. Оминис поднял голову и уставился слепым взглядом прямо на неё. — Я слепой, умирающий со скуки пубертатный подросток, — спокойно сказал он. — И мне вот совсем нечем заняться в одиночестве. Хотите заглянуть ко мне под кровать? Себастьян закусил тыльную сторону ладони, чтобы не выдать себя смехом. Медсестра побледнела. — Ужас какой, — выдохнула она. — Непотребство какое. Она подняла брови, моргнула пару раз и, в конце концов, с хмыком развернулась и пошла к своим покоям. Дверь в её комнату закрылась и тишина вернулась. Из-под кровати высунулась голова Себастьяна. Он схватил Оминиса за ногу и хмыкнул. — Ну что, — прошептал он, — какими непотребствами займёмся? Себастьян держал его за лодыжку теплыми пальцами — легко, почти рассеянно, как будто не до конца был уверен, стоит ли отпускать. Оминис медленно выдохнул. Голова всё ещё неприятно плыла, но уже не так резко. — Если ты сейчас не вылезешь, — тихо сказал он, — я решу, что это новый уровень дружбы и начну брать за него плату. — У меня нет денег, — шёпотом отозвался Себастьян. — Я всё спустил на взятки пациенту. Он выбрался из-под кровати осторожно, но вместо того чтобы сесть, просто — нагло — улёгся рядом, на бок, поперёк покрывала, подпирая голову рукой. Очень близко, как будто имел на это полное право. Оминис чуть повернул голову в его сторону. Замок дышал вокруг них. Где-то далеко скрипнула балка. Где-то щёлкнули часы, отсчитывая время, которое в этот момент почему-то их не касалось. Ночь обняла медпункт плотнее, делая его отдельным миром — маленьким, тёплым, временным. Себастьян молчал. И в этом молчании было больше, чем в любой его болтовне. Он не хотел уходить — не по причине усталости, не из-за темноты или отбоя. Просто знал, что если выйдет за дверь, ночь снова станет длинной и пустой. Он опять будет лежать без сна, слушая сопение соседа по комнате, считая трещины на потолке, чувствуя, как что-то важное остаётся не там, где он сам. Спать без Оминиса у него почему-то совсем не получалось. Он уже почти собрался подняться — потому что так «правильно», потому что так «надо», — когда Оминис тихо сказал: — Можешь остаться, — просто фраза, от которой вдруг стало очень легко дышать. Себастьян выдохнул так, будто всё это время лежал, затаив дыхание. — Я на кресле, — пробормотал он. — Чтобы не было непотребств. — Вот блин, — с иронией отозвался Оминис. Себастьян нехотя перекатился, поднялся и устроился в кресле рядом с кроватью. Неудобно, конечно, зато близко. Так, чтобы можно было чувствовать присутствие. Чтобы слышать дыхание, видеть силуэты, ощущать тепло, которое медленно растекалось от Оминиса к нему и обратно. — Разбуди меня, если начну храпеть. — Ты всегда храпишь. — Клевета, — сонно пробормотал он. Тепло осталось. И смех — тихий, почти ласковый — тоже. И вместе с ними осталось это странное, редкое ощущение того, что мир не нужно чинить, не обязательно его понимать и совсем не нужно удерживать. Иногда достаточно просто быть рядом. А в эту ночь этого оказалось более чем достаточно.

А ты пахнешь как спокойствие, как в голове тишина Ты — как десять часов непрерывного сна Ты — четверг, ты — 16:00, ты — ромашковый чай и покой Вечно плачу, а ты пахнешь как эти шампуни без слёз Как забота, как дом, как способность всерьёз И надолго любить, бесконечно любить