Подрумянь меня нежно

Всё произошло слишком быстро: авария на заводе, рождение Хуа Чэна, крики начальника, побег — всё это так вскружило Се Ляню голову, что он совсем забыл про того похабника! Выдернув с зарядки наушники, он, едва шевеля дрожащими пальцами, кинулся к Хуа Чэну и напялил их ему на голову. Поскольку стенка была тонкой, звуки в полном составе бились о неё; казалось даже, что комната дрожит в такт тем развратным движениям. Порыскав в карманах, Се Лянь так и не обнаружил телефона, чтобы включить музыку. Руки его задрожали, когда он принялся подушками закрывать уши тому, кто совсем недавно не понимал человеческой речи. Но этот ребёнок совершенствовался гораздо быстрее любых детей и, вместо того чтобы безобразно верещать «мама!», в коридоре он проявил невероятное мужество для новорождённого. Агрессора, в лице которого выступал Фэн Синь, он не побоялся, а ведь любой другой ребёнок расплакался бы от страха! В этот — на дыбы и вперёд! Тихонько наказав не двигаться, Се Лянь приосанился и вышел за дверь. Нельзя было позволить его малышу развратиться в столь юном возрасте! Чиркнув босыми ногами по линолеуму, он уже стоял у двери Ци Жуна. Само собой, ни о какой буйной кошке речи и не шло. В этой комнате жил только юродивый кот, у которого гон двадцать четыре на семь. Вытянув руку, Се Лянь сплёл пальцы в кулак. Вот-вот должен был прозвучать резкий стук, но он трусил. А вдруг тот, кто сейчас… бьётся о матрас вместе с Ци Жуном, окажется говорливым, заметит его, а потом слушок о двух развратных братьях вспыхнет с новой силой! Нет, этого он ни в коем случае не мог допустить! Репутация у них в студенческом кругу и так не сказка, а с подливкой из дополнительной инсинуации она покатится к чертям на вилы! Только эта мысль протекла по венам мозга — стоны за дверью стихли, кровать скрипнула, и двое, кажется, закончили. Слышались лишь судорожные вдохи и шуршание простыней. — С тебя пять косарей, красавчик, — промурлыкал голос. Ох, этот голос с толстым налётом наглости Се Лянь не мог не узнать. — Разумеется, Жун-эр, — ответил второй, более низким баритоном. Что-то зашуршало в его руках, клацнуло, послышался восторженный вопль Ци Жуна и смешок незнакомца. — Это на чай. — В таком случае этот чай очень сладок. Может, по второму кругу? — Нет, — протянул он. — Дома Сюань Цзы ждёт. Не хочу, чтобы эта девка вновь выносила мозги. Судя по звукам, Ци Жун скатился с кровати, сминая простыни. — Ах, ты же бросишь её, не так ли, гэгэ? По комнате пронёсся шлепок, смех незнакомца, резкий «вжух!», будто он что-то встряхнул. Се Лянь вздрогнул и отпрянул от двери. — Жун-эр, так хочешь моего дружка? А как же делиться? В ответ пришло похабное: — Щедрость — слабое звено. Тем более! Принимал бы я тебя, если был бы щедрым? — На то ты и щедрый! — А вот и нет! — рассмеялся Ци Жун. — Я бы давно свалил с того хренового завода и не отдавался бы тебе несколько раз в месяц! Неизвестно, показалось Се Ляню или нет, но ручка двери вдруг дёрнулась, заставив его отпрыгнуть в самый угол. Едва он скрылся, на пороге материализовался высокий мужчина: прямая спина, широкие плечи, длинные волосы, томный взгляд и потная, мерзкая шея, которая сейчас напоминала решето. Он прошёл к порогу и сел на корточки, прежде чем начать обуваться. Се Лянь же стоял в уголке, сбоку. В том случае, если он обернётся на него, его ожидает одно — капут. Пальцы нервно скользили по липкой, потной ладони, сердце билось о рёбра, глаза немигающим взглядом таранили спину мужчины. Но мужчину, казалось, совершенно ничего не интересовало. Кадык его перекатился под кожей, когда он, держа пиджак на плече, поднялся. В это мгновение Се Лянь страстно лелеял желание стать стеной. Но незнакомец, лишь мельком взглянув за спину, бросил небрежное: — Удачи, скареда Жун-эр! Затем открыл дверь и был таков. Тиски, сковывающие грудь, ослабли, и Се Лянь соскользнул по стене. В это же время из бархатной яркой двери выскочил паренёк. Тело его блестело от пота, волосы спутались и щупальцами липли к спине. На бёдрах небрежно висело полотенце, а пупок протыкало серебряное колечко. Шурша бумажками в руках, Ци Жун усмехнулся уголком губ. — Хренов жеребец-осеменитель. Чёрта с два ты в следующий раз не заплатишь вдвое… Он осёкся, нахмурился, потом взвизгнул: — Нет, вдвое больше! От его визга стены задрожали, лампочка зашаталась, где-то даже посыпалась штукатурка. Разгневанный сосед снизу вновь принялся колотить по потолку шваброй. — Вот трутни поганые! — подпрыгнул в испуге Ци Жун. Потом, сплюнув, топнул в ответ. — Не дают мне порадоваться! Наблюдая всю эту ахинею в прямом эфире, Се Лянь почувствовал, как мышцы заныли, слёзно умоляя остаться на месте и не подавать признаков жизни. Но у судьбы на него были другие планы: подпевая бессмыслицу, Ци Жун обернулся на него — и полотенце соскользнуло с бёдер. Се Лянь пискнул и в ужасе закрыл лицо руками. — Ах! — пропищал Ци Жун и развёл губы в кривой усмешке. — Ах, старший братюня! Он несколько раз подпрыгнул, не замечая, что полотенце валяется на полу. — Братюня, ты вернулся! Се Лянь развёл пальцы, желая убедиться в кое-чём. Но в следующую же секунду снова зажмурился — до боли в веках. — Ци… Жун, — прошипел Се Лянь. — Оденься! Небрежно мазнув взглядом по полотенцу, Ци Жун раздражённо прищёлкнул языком. Кончиком пальцев ноги он подкинул его в воздух: белая ткань проплыла перед его лицом и покорно, с помощью небольшой поддержки, обвисла на поясе. Горделиво расправив плечи и не скрывая ехидной ухмылки, Ци Жун прогарцевал мимо Се Ляня, целеустремлённо направляясь в сторону душа. Полотенце с трудом держалось на бёдрах, при каждом движении незаметно соскальзывая. Се Лянь невольно опустил взгляд ниже. По ногам, из-под полотенца, прозрачно-белой полоской потекла струя. Се Лянь вылупил глаза с новой силой, вжимая ладони в лицо. Он словно этим действием предпринял попытку размозжить себе череп, лишь бы не видеть всего этого разврата. — Ци! Жун! Ты!.. Ты мне!.. Он не закончил: язык завязался в несколько крепких узлов, прежде чем слова слетели с губ. Но Ци Жун лишь бросил через плечо: — Спокойно, братец, всё намази. То есть вместо того, чтобы работать, этот блудный сын спит с мужчинами, очерняя их репутацию? Так ещё и говорит: «спокойно, братец, всё намази»??? Се Лянь всем нутром ощутил, как обжигающее чувство, так долго скрываемое глубоко внутри, вырывалось наружу бульбашками кипятка, обжигая горло. Он хотел крикнуть, хотел схватить того за скальп и хорошенько встряхнуть, хотел влепить брату по лицу, хотел, чтобы тот одумался и наконец-то раскрыл глаза. Но он лишь бессильно сжимал кулаки и в обиде губы. На самом деле он просто хотел сделать Ци Жуну больно. Но лишь потому, что хотел, чтобы тот стал относиться к вещам с большей внимательностью и трепетностью. Едва он подумал об этом, в голове снова всплыл фрагмент сцены: Рука отвелась на отлет, тяжелое дыхание, казалось, могло придавить одним своим дуновением, всё вокруг почернело: стены виделись иссохшими, хлипкими, лампочка в коридоре тускло подсвечивала, но не могла развеять этот давящий мрак. Когда она качнулась снова, свет неприятно замигал, лизнула тень ладонь по-новой, а пятна залегли опять. Вскинутая ладонь, рассекая спертый воздух, обрушилась на щёку Ци Жуна с оглушительным, хлёстким звуком, оборвавшим всякое дыхание. Голова неестественно развернулась, локоны скрыли вульгарно-измазанное косметикой лицо, затылок с глухим стуком пустышки вмазался о стену. Люстра скрипуче качнулась, когда пальцы Се Ляня въелись в жирные патлы брата: сомкнулись захватом на затылке и вздернули тело вверх. Ци Жун пискляво заверещал; локоны проехались по губам, размазывая помаду по щекам. В тот момент Се Лянь в самом деле почувствовал небывалую эйфорию, в особенности, когда рывком приблизил лицо и вгляделся в эти эгоистичные, наглые глаза. Однако стоило ему ослабить бдительность и развернуться, пальцы тут же ослабли и тело, будто тряпичная кукла, выпало из рук. В проёме двери стоял Хуа Чэн. Он не вмешивался, не говорил, не шумел — он неподвижно стоял и смотрел. И от этого Се Лянь почувствовал себя не хуже той самой куклы, валяющейся под ногами: ноги ослабли, руки повисли, а голова… голова осталась пуста. Но самое страшное было не это. Самое страшное произошло тогда, когда Се Лянь сделал шаг в его сторону. Хуа Чэн тут же отпрянул на два. Ещё шаг. Хуа Чэн сделал три. Эти пять беззвучных шагов, сопровождаемые легким хрустом суставов, казались громче любых слов. Лицо Хуа Чэна ничего не выражало, но Се Лянь ощутил, как того пронизывает горькое чувство ужаса и разочарования. И от этого становилось больно. Консульсивно замотав головой, Се Лянь прогнал видение. Теперь он снова стоял в коридоре, снова сжимал пальцы, терзая ногти, и сдерживался изо всех сил. Где-то в ванной зашумела вода, врезаясь о кафель тяжёлыми каплями, забряцала мыльница, а он продолжал стоять на месте. То видение показало ему истинную природу вещей. Се Лянь понял — это не он сдерживал себя — это Хуа Чэн удерживал его от ошибки. Развернувшись на пятках, он направился обратно в комнату. Надо бы Ци Жуна отчитать по поводу работы, но у Се Ляня не было настроения. Да и знал он, что если увидит это лицо ещё хоть раз — точно не выдержит. Приоткрыв дверь, он ловко ковырнул внутрь и повернул замок, отрезая шум приглушенным хлопком. Едва развернувшись, Се Лянь узрел такую картину: Хуа Чэн сидит на кровати в ярком пальто, в тех самых наушниках, которые чудным образом сползли на шею, и молчаливо смотрит на него одним единственным глазом. — Ты… — Се Лянь осекся, сглотнул вязкую слюну, прежде чем спросил неуверенно. — Т-ты ведь всё слышал?.. Если он всё слышал — это могло сказаться на психике, тем более учитывая, что он, можно сказать, ребёнок, а дети тяжелее переносят травмы. Губы Хуа Чэна открылись, закрылись, потом и вовсе сжались: но ясно было одно — его это не удивило. И это заставило Се Ляня вздрогнуть. Если Хуа Чэн знает, что значит «гон» у его братца, значит ли это, что есть многое другое, что ему известно, несмотря на то, что тот недавно родился? Однако как он мог знать «подобное», если даже найти, в какой рукав просовывать руку, он не смог? Но… также стоит упомянуть, что когда он заботливо повязывал шарф на шею Се Ляня, проблем, что конкретно перевязывать, не возникло. С этого напрашивался весьма разумный вывод: в прошлой жизни Хуа Чэн не был человеком. Но почему он знал, как завязывать шарф, а как дошло до пальто — всё — умения иссякли? Вероятнее всего, он где-то это увидел. Да и учитывая, что родился он не без начинки, скорее всего, перед перерождением, перед тем, как приземлиться в чан с тестом, он всё же что-то, но видел. Но также это могло означать, что воспоминания из прошлой жизни переводчески всплывали в памяти. Довод всколыхнул душевный покой Се Ляня, что он и не заметил, как Хуа Чэн стянул пальто, подошёл к шкафу, видимо, намереваясь повесить. Придя в себя, Се Лянь быстро выхватил его у него с тихим «прошу прощения», открыл дверь и выкинул пальто к бархатистой двери. По стечению обстоятельств, Ци Жун как раз выходил из душа, когда на него налетело что-то с огромными зелеными крыльями и душистым оперением. — Ох, мать! — взвыл он, ухватив «летягу» за уздцы. Ногти впились в воротник и отстранили от себя названного гостя. Глаза ещё не успели привыкнуть к свету, как соседняя дверь захлопнулась, оставив Ци Жуна в недоумении. Стоило рассмотреть вещицу, глаза его округлились, а губы исторгли: — Так это моё старое пальто ещё со хреновой школы! Ох ты ж ё, откуда оно вообще свалилось? Несколько раз встряхнув найденное, Ци Жун обнаружил, как от шерсти из изнанки посыпалось много сухих, колючих крошек, а с оперенного воротника упало несколько полосок, шириной с мизинец, напоминающих червей. — Какой придурок в нём кувыркался? — не удержался от комментария он.

***

Вручив Хуа Чэну мягкую, домашнюю одежду, Се Лянь уже не утруждал себя в вечном переодевании своего малыша, хоть и против этого ничего не имел, даже лучше сказать: он хотел переодеть Сань Лана, но тот почему-то воспротивился. «Избегает прикосновений?» — предположил он, укладываясь на раскладушке. Хотя это и не удивительно, после услышанного, но всё же чувство, вспыхнувшее слабым огнем, разгоралось всё сильнее…