Подрумянь меня нежно

Крыльев взмах один единый разрезает воздух льдиный.

Чёрный ворон грациозной кляксой в облаках летал.

Уж подумают: «Вот птица!», коль узнают небылицу — сказ о том, как птица эта ищет годное местцо: примостить свой клюв чернявый да сомкнуть вконец глаза — отойти в царство мёртвых и не возвращаться с сего дня!

Снегом ветер завивает: воет, стонет и кричит, навевая воспоминания о прошедших днях торжеств.

С порывом холодного ветра чёрное перо задрожало — и в следующее же мгновение оказалось нещадно выдрано и подхвачено снежным дуновением. Оно закружилось на манер бумажного самолётика, заметалось, напоминая скачущий по волнам кораблик, — и поплыло вверх. Но ни на «самолёте», ни на «корабле» — не имелось пилотов; «судно» осталось без кормчего. Перо пролетало над заснеженными домами, школами и бакалеями. Парило над водосточными трубами, вода в которых застыла в безмолвном ожидании. Поднималось всё выше и выше, словно в надежде достигнуть небес, — но вновь оказалось безжалостно сметено метелью. Однако вместо того, чтобы тихо спуститься на снег, его вновь подбросило вырывающимся сладковатым дымом из труб хлебозавода. Чудным образом, не подчиняясь законам физики, пёрышко, пробиваясь сквозь удушающий дым, проскочило туда. Туда — в раскалённую, терпкую пшеницей и вымоченную дрожжами глубину. Оно, будто бившийся в клетке птенчик, шаталось из стороны в сторону, врезаясь в засаленные сажей и жиром стенки. Но путешествие его длилось недолго. Покрутившись несколько мгновений, оно стремительно вырвалось из тёмных когтей тоннеля. И без того давящий воздух обдало жаром печей. По всему периметру — вдоль и поперёк — простирались печки, огромные чаны с сырым тестом и работники в однотипных белых халатах и серых фартуках. Все молча выполняли свою работу: кто-то замешивал тесто, кто-то разделывал хлеб, отделяя одну буханку от другой, а кто-то тайно отлынивал. Этим самым тунеядцем как раз являлся один молодой человек. Звали его Се Лянь. Но для других он был: трутнем, лодырем, бездельником и ленивым лоботрясом. Сам Се Лянь себя таковым, без сомнения, не считал. Он просто умел отстаивать свои права. Если он занял вакантное местечко уборщика — то он будет убирать, но не станет брать дополнительный труд, ему не приписанный. А такое частенько случалось. Приведём пример: Ци Жун втихаря смылся. А так как Се Лянь по бумагам считался двоюродным братом — работа скидывалась на его плечи. Почему? Тут странные правила, удивляться не стоит. Если работник не пришёл — он отчитывается начальству; если же не отчитывается — работу скидывают какому-то другому. Хотя в любом случае её кому-то да припишут. Всегда, когда Ци Жун ускакивал зайцем, работники всем коллективом решали, кому бы прибавить занятости. Выбор раз за разом ухался Се Ляню в руки. Якобы он «ближе всего к Ци Жуну». А если русским языком выражаться, то — «брат за брата — за основу взято». Се Лянь же был не согласен с таким положением вещей. Во-первых: он работает честно. Во-вторых: работает только по своей специальности, подчёркнутой в бумагах. В-третьих: ему хватает денег, заработанных трудом уборщика. Нагло? Нет. Честно. Если постоянно под кого-то подстраиваться — в итоге тебе сядут на шею. Если в детстве Се Лянь вечно всем, как он думал, помогал, то, когда он повзрослел, — взял контроль в свои руки и стал очерчивать границы. Его звали эгоистом, но разве сваливать чужую работу на других — честно? Разве это не эгоистично? Что ж, такова жизнь. Все мечтают иметь деньги, но не все хотят что-то для этого делать. А если же таковые и имеются — ищут лёгкие пути. Один из них — сваливать работу на других под самыми глупыми предлогами. Се Лянь помогал людям, но старался не идти на поводу, если замечал неладное. — Ты чего там застыл, как колосс? — прикрикнул один из рабочих. — Иди делом займись! Се Лянь, примостившись в тени трубы, выглянул из укрытия. — Но я всё сделал… — отозвался он. — В таком случае помоги другим, чтобы быстрее закончить смену. Се Лянь умостился обратно и сказал: — Каждый тащит свою ношу сам. Я отработал свою часть — швабра чистая, пол блестит. Если же я сделаю, как вы сказали, кто-то обязательно решит, что так должно быть. Я не хочу никого вводить в заблуждение. Где-то по стороне неуклюжий рабочий вновь перепачкал пол, поэтому, чтобы к Се Ляню не придирались, — он схватил швабру с ведром и направился на место происшествия. А тот придира лишь зло зыркнул на него, прежде чем раздражённо фыркнуть и пойти прочь. Окунув швабру в ведро, выкрутив и с влажным шмяком бухнув на пол, Се Лянь приступил к работе. Оттирать засаленный маслом пол — что может быть хуже? Се Лянь мирно водил шваброй по полу, погружённый в свои мысли. Как вдруг боковым зрением он заметил, как в чане с тестом мелькнуло что-то чёрное. Нет, не пылинка. Перо. Оно парило кругами над бледным месивом, будто решаясь на что-то. Потом вдруг замерло. Се Лянь замер вместе с ним. И внезапно, словно умерший в полёте журавль, пёрышко кануло вниз — и его тут же заглотило водоворотом. Но этого, казалось, даже никто не заметил. Се Лянь протёр глаза. Галлюцинация? Он вновь смочил швабру и хорошенько выжал. И вдруг по трубам пронёсся скрежет. Чан, из которого по трубам высасывалось тесто после тщательного перемешивания, застыл. Он не гудел. Не барахлил. Просто замолк. Мешалка захлебнулась в белой массе, лопасти, дёрнувшись, встали, из глубин аппарата вырвались снопы искр. — Что там ещё?! — взревел главный. Но машина не слушалась. Она в одно мгновение вновь заработала. Но вместо того, чтобы всасывать тесто, трубы принялись выталкивать его из себя. Чан начал обильно заполняться. Рабочие загалдели. Кто-то помчался к центру управления. Кто-то начал спорить. Кто-то принялся браниться на чём свет стоит. А Се Лянь замер, как выкопанный. Тесто всё поднималось и поднималось. Вот над чаном образовался пузырь, после чего со всех сторон вязкими гребнями полилось это бледное месиво. — Убытки! Какие убытки! — загалдели рабочие, метаясь из стороны в сторону, напоминая безголовых мух. Среди всей этой вакханалии стоял Се Лянь. Он остолбенело наблюдал, как тесто, похожее на мёд, сползает на пол, распластываясь лужей, затем подползает к его ногам. Се Лянь не шевелился. Неожиданно остановившись, тесто замерло в нескольких сантиметрах от его обуви. Если вначале оно, когда подбиралось, выглядело плоским, так как пребывало в полужидком состоянии, то сейчас эта бесформенная лужа принялась всасывать остальное тесто. А место, где как раз оно остановило наступление, образовалось своеобразным эпицентром. Се Лянь отшатнулся. Что-то здесь не так! И действительно, когда эта лужица сформировала что-то похожее на малюсенькое тельце, где-то в её глубинах мелькнул отблеск чёрного. То самое перо! По спине пробежал холодок. Тесто запульсировало. Оно больше не было смесью воды и муки — оно, казалось, стало живой тканью, которая торопливо пыталась обрести форму. И то самое чёрное перо поглотилось ею — будто оно взяло роль сердца. Где-то позади ругались рабочие, громыхали рычагами, пытаясь остановить фонтан из чана. Но для Се Ляня мир вдруг сузился до этого комочка у его ног. «Оно… живое?» Тесто дёрнулось, словно пытаясь вытянуть конечности, но сил на это не находилось. Оно просто бессильно пульсировало, стараясь сформироваться. Се Лянь отбросил швабру. Он опустился на колени прямо в разлитую жижу. — Погоди, — прошептал он. Его голос ему же показался чужим. — Давай, я помогу. Руками в влажных перчатках он аккуратно поддел тело и поднял. Теребя пальцами и слегка оттягивая конечности, он чувствовал, что попал в детство. Тогда, когда он так же забавлялся с пластилином, создавая различные фигурки. Но сейчас — это уже не игра. Он формировал жизнь. Тесто к перчаткам не прилипало, оно доверчиво тянулось к нему, к его теплу, к теплу человеческих рук. Се Лянь взялся оглаживать края крошечной головы, вытягивая уши и черты лица. Линии бровей, носика, небольшого кадыка и пальчиков… Когда он закончил, младенец вдруг вздрогнул. Се Лянь задержал дыхание. И вдруг ЭТО открыло рот.