Кровь с молоком.

Рокот автомобилей был слышен словно из-под толщи воды. В том, что окна в комнате почти все шумоизолировали сомнений не было, как и то, что стекла были довольно плотными и толстыми, но, увы, не всегда можно было просто так заглушить даже свои собственные мысли. Вслушиваясь в визг шин, Вадим задумчиво подпер голову рукой. — Гнев. — Что? — сипит Алтан, с удивлением рассматривая собственную кожу, на которой даже не было следов пота или синяков. Совершенно ничего не оставалось как бы сильно он не сжимал или не царапал. Регенерация — вещь, которую в реальной жизни он почти не замечал. Процесс был медленный, с корочками и, как положено, со всеми вытекающими стадиями. Сейчас же он мог сколько угодно кромсать себя и только проголодаться. — Стадии принятия знаешь? — хмыкает Вадим, переворачиваясь на бок, а после закатывает глаза на вопросительный взгляд Дагбаева. Новая молодежь совершенно не интересовалась такой информацией, как поведение им же подобным вокруг. Хотя, ради приличия, стоило бы согласиться с тем, что и сам Вадим вдумчивым стал только с годами. То ли времена другие, то ли с опытом приходит и не такое. — Подозреваю, что ты на стадии гнева. — Это еще почему? Алтан недовольно закатывает глаза, словно не он чуть не разгромил комнату вокруг себя пару часов назад, пока Вадим не остановил его. Поймал за руки, завалил на кровать и сдерживал, пока не выдохнется. Если бы не тысяча запретов, Алтан считал, что был бы точно спокойней, собранней; если бы ему элементарно дали жить так, как хочет он, а не все вокруг; если бы не надиктовали миллион правил и еще несколько десятков таких «если бы». Вот только выбора у него не было, и из золотой клетки он сам не заметил, как попал в кроваво красную, из которой выбраться даже шанса не представлялось. Все фильмы и книги разом потеряли свой шарм после встречи с суровой реальностью, где кровь добывали исконно гуманным способом, а твой каждый шаг контролировали неведомые хранители, выжидая, когда же можно отрубить твою глупую головешку. В итоге из «Сумерек» и «Реальных Упырей», сомнений в том, чтобы выбрать второе, не осталось уже спустя пару недель. — Наблюдения, — Дракон лишь хмыкает, кладя руку поверх груди Дагбаева и медленно ведет по ней вниз, доходя до живота, на котором прощупывается пресс, и возвращается обратно, так и не дойдя до паха. Вадим, по наблюдениям уже самого Алтана, — жуткий. Он не кажется злым, но и не сказать, что добрый. Его настроение словно зависит от того с кем именно он говорит, а не настоящих испытываемых эмоций. Ухудшает положение лишь то, что и следить за ним поставили Дракона. Может быть, конечно, это лучше, чем тот же Сергей, который не переносил его ни на запах, ни на вкус, но явно хуже, чем спокойная Лера, которая оказывается разбиралась в комиксах, не против была сыграть в приставку и, по словам самой Макаровой, училась на медика вот уже как три раза. Подбадривало лишь то, что Вадим давал ему явно больше свободы, чем кто-либо. Спокойно терпел все выкрутасы, которых было явно больше, чем Дагбаев мог себе позволить. Разрешал оставаться в особняке после пары недель, составляя не такую уж и нужную, но обязательную ради безопасности компанию. Сначала такое внимание со стороны раздражало, да и раздражает до сих пор, стоит только вспомнить, как в первые дни Дракон чуть ли не за шкирку вытащил его из университета, который, между прочим, пропускать было никак нельзя. Постоянная проверка «не слабо ли» ему сделать что-то или, наоборот, не сделать, заканчивая многочисленными шутками, поток которых остановить нереально, даже, если очень постараться. Оказаться с ним в одной постели было сродни одной из таких шуток, но и о том, что существуют вампиры Дагбаев до определённого момента также не задумывался. — Золотко, не отъезжай, — Вадим едва сжимает пальцы, тем самым задевая и сжимая сосок, а после чуть его оттягивает, заставляя почти зашипеть от прикосновения, но потянуться следом. — Видишь, быть таким восприимчивым не так плохо. Дракон улыбается, словно уже понимает, что лишнее напоминание о новой сути влечет за собой последствия. То ли делает это специально, чтобы Алтан выпустил пар, то ли наоборот, потому что эмоциональный наркоман, жаждущий чужих страданий, но не способный получить их от себя самого, это азиат придумал уже самостоятельно. — Может быть хватит? — Дагбаеву хватает секунды, чтобы вновь завестись и перевернуть их с Вадимом, прижав того с кровати, а самому оседлать его бедра. Следующий пункт, который за собой заметил Алтан — все эмоции стали в два, а то и в три раза ярче. Его можно было разозлить красной тряпкой, расстроить мокрым котёнком на улице и обрадовать конфетой как ребенка. У него словно пропали все возможные ограничители. — Что именно, змейка? — кажется самому Вадиму это все только больше нравилось. И на хватку на шее, и на разозлённый вид ему было абсолютно плевать, лишь в серых глазах заплясали чертята, которых такая злость только подогревала. — Вот это все, — рыкает Драгбаев, наклоняясь еще ниже, — ты который раз изводишь мою нервную систему своими глупыми вопросами, шутками! Ты просто провоцируешь меня, — простынь под ладонями трещит и наверняка затрещала бы и кожа, но, как показала практика, не остается ровным счетом ничего. Поэтому, когда Алтан заканчивает, выпрямляясь и убирая руку с вадимого предплечья, лунки от ногтей затягиваются спустя секунды. — Неправда, — Вадим укладывает свои руки на бедра Дагбаева, а после ведет ладонями вверх по спине, заставляя того опуститься на себя, уже рассчитывая на то, что это всего лишь затишье перед бурей, — тебе нужно выпустить эмоции, как видишь, я тебе с этим услужливо помогаю. Алтан порывается рявкнуть, что это не похоже на помощь совершенно, что вообще-то он в этой ситуации настоящая жертва, что и вампиром становиться никак не хотел, да и затея эта до невозможности глупая и бестолковая, что не обязательно доводить его до белого каления, чтобы он рвал и метал все вокруг, но останавливают его раньше. Вадим медленно целует его в висок, опускаясь поцелуями к шее и едва прикусывая кожу, параллельно с этим продолжая гладить бедра, словно пытаясь его приласкать и успокоить как взбесившегося на красный луч на стене кота. К сожалению, получается вполне себе недурно, внутри вновь все укладывается, оседает где-то внизу, ярость отходит на второй план, помахав перед этим белым флагом. Им словно без всякой вины манипулируют, вот только это все равно не похоже на что-то подобное. — Если тебе станет легче, следующая стадия — это торг, — продолжает Вадик, словно это не его только что обвиняли во всех смертных грехах, хоть и мысленно. Иногда можно и ничего не говорить, чтобы понять какого именно человек о тебе мнения. — И что это значит, — мычит Алтан, все еще не особо понимая продолжить ли ему кричать или все же успокоиться. Сами стадии он знал, кто-то давно рассказывал, пытался то ли успокоить, то ли подбодрить. Но опыт показывал, что ничего подобного не действует, когда ты находишься в агонии. Путей отхода нет, а выход только один, но пройти через него сродни смерти. — Сейчас ты злой, тебе не нравится происходящее, ты пытаешься найти виновных в этом, — только Дагбаев открывает рот, чтобы возразить с тем, что вообще-то так и есть, он себя обращать не просил, а из одной клетки в другую прыгать не собирался, как Дракон продолжает чуть громче, — и я полностью понимаю тебя, выпускать эмоции полезно. — Как тебя обратили? — Алтан едва вздрагивает, слыша, как снаружи хлопает входная дверь, но никуда не двигается. Едва холодные руки, удерживают его на месте и на пару секунд выточенная маска человека слетает с лица Вадима, показывая истинное лицо, чтобы понять насколько опасна ситуация. Благо, ещё спустя секунду все возвращается на круги своя, а во взгляд возвращается жизнь, помогая Алтану вновь расслабиться. Охрана в комнату не зайдет, а сам Вадим залез через окно, стоило ему узнать, что Дагбаев вновь «сбежал». — Это было очень давно. Где-то на периферии сознания крутится, что кроме примерного возраста всех вокруг, определяемого по внешности, особо не ясно сколько им лет. Может быть даже тысячи. — Насколько давно? — уточняет Алтан, хоть внутренне и содрогается. Понимание, что в случае чего ему даже бежать будет некуда, точно не от тысячелетних вампиров, бьет под дых уже который раз. — Знаешь, что спрашивать возраст не этично? Вадим играет бровями, получая за это в плечо, а после Дагбаев скатывается с него, багровея от того, что его кажется воспринимают за ребенка и совершенно не собираются прекращать подтрунивать. Даже на базовые вопросы, которые казалось бы ответить не так сложно, Алтан либо ничего не получает, либо вновь чувствует себя несоизмеримо глупым. В голове проскальзывала идея попросить Игоря поменять Вадима на кого угодно на этой планете, в венах вновь разгорается металл, опаляя этим все внутренности. Но мысль также быстро и обрывалась стоило Дракону начать себя вести чуть более нормально. — Ну, золотко, для вампиров не так важно сколько им лет, тем более, только представь сколько эпох сменилось за это время, столько событий произошло. Не так важна цифра, но знания и опыт. Вадим переворачивает их, целуя лопатки, а после спускается по позвонкам ниже. Взгляд карминовых глаз, обращенный из-за плеча заставляет ухмыльнуться. В силу того же опыта, все эмоции Алтана для Дракона были как на ладони. Слишком легко можно было считать злится тот, радуется ли. Даже заводился Дагбаев с элементарных просьб и фраз, стоило ему только уловить в интонации или жестах насмешку. — Ты просто не хочешь признаваться, что ты старый, — хмыкает Алтан, захлебываясь возмущением, когда в следующую секунду по заднице прилетает шлепок. Он утыкается носом в подушку, едва злостно сопя. — Тогда будь добр и уважай старость, — журит его Вадим, ни чуть не оскорбленный, а после сжимает ягодицу в руках, заставляя кожу покраснеть. Каким образом они перешли границу от «я останусь тут на пару дней и сделаю вам одолжение» до «я не против разделить с тобой кровать», Алтан почти не заметил. Просто в один момент они стали чуть ближе, чем были до этого, а в другой Дагбаев без зазрения совести царапал чужую спину и захлебывался стонами. Может быть из-за быстро сменяющихся эмоций, может быть из-за постоянного давления и желания сделать все по-своему, сойтись с Вадимом было чем-то, что удерживало на весу. Эдакий фактор кого-то рядом одновременно казался непривычным и защищающим спину. — Золото, не отъезжай, — Вадим поджимает губы, приподнимая чужую голову, за что получает по запястью, но лыбится во все тридцать два. — Ну, что такое? — Как тебя обратили? — вновь повторяет свой вопрос Дагбаев и только после закатанных глаз, выгибает спину навстречу, приподнимаясь, словно кошка. — Ведьма, — блондин ухмыляется, получая оскорблений взгляд, а после перекатывает их в сторону, чтобы Алтан в итоге оказался рядом. — Ложись поудобней, время сказочки. Дагбаев хмурит брови, но послушно ложится под бок, кончиками пальцев водя по чужой груди. — Я тогда в раскопках был. Помню, обнаружили часть какой-то посудины, все как полагается: пришли, забрав с собой все инструменты. Ближе к ночи услышал шум, то ли в деревне неподалёку кого-то сжигали, то ли просто прохожей не повезло. Вадим замолкает, хмурясь, воспоминания явно не приносили ему ни ностальгии, ни хоть каких-то положительных эмоций. Алтан читал об этом веке только в книгах на уроках истории, но никогда не думал каково это людям жить в такое время. — Тогда времена неспокойные были, на всех могли наклеветать. Мы с товарищем пошли на крик, чтоб посмотреть что случилось и в случае чего вмешаться, вернулся обратно я уже один. Понять, что его там кто-то нашел для Алтана оказалось не сложным, вся спесь куда-то делась в момент. Он и сам понимал насколько сложно иногда бывает заставить свой мозг выдать хоть что-то, что могло быть помочь вспомнить старое, давно забытое. Тем более, если воспоминания болезненные, тогда даже пытаться казалось делом отвратным. — Но я даже благодарен в какой-то степени, — неожиданно продолжает Вадим, слабо улыбаясь. — Как же мы бы с тобой тогда встретились, — голос настолько подтрунивающе противный, что Дагбаев кривится, а сочувствие смахивает рукой. Может быть из-за многолетнего опыта, то ли из-за смирения, но Вадим пережил. Вначале винил всех кого только мог, повеситься пытался, чуть не угодил в костер по собственной глупости. Стадии принятия на всех работали одинаково. Но нельзя было сказать, что из этого не выберешься, что в конце тоннеля не будет белого света. Он видел несколько примеров, когда «люди» не выдерживали, когда бремя было настолько тяжелым, что кто-то ломался. Почему-то, чтобы сломался Алтан допустить не хотелось. — Ты отвратительный. — Ничего подобного, — Вадим щурится, нависая сверху и убирая со лба Алтана прилипшие пряди. — Это пройдёт, тебе станет легче, торг намного приятней. Взгляд до боли под ребрами понимающий. Каждый из них проходил это, каждому было сложно, а уж с принятием в семью, Вадим мог с точностью сказать, события были нерадостные, но нужные. Иногда глоток свежего воздуха лучше, чем застоявшийся пар. Дагбаев едва кривится, морщась, но стоит чужим пальцам обвести его скулы, крылья носа и пригладить заботливо брови, становится легче. Дышать уже не так сложно и не накатывает медленными тяжелыми волнами истерика, которую остановить куда сложнее, чем бесконтрольный гнев. Наверное, намного лучше, если ты не один, наверное, ему даже повезло.