Сон охотника

«Но во вселенной наряду с горечью существует и сладость, и имя этой сладости — забвение»

Г.Ф. Лавкрафт

      На третью лунную ночь Лео оказывается у открытых ворот Ярнама. Повозки и кареты без лошадей брошены возле ворот, некоторые впечатаны в огромный забор из плотных металлических острых прутьев. Туман растекается по мокрым каменистым неровным дорожкам с местами серо-болотно-зеленых луж. По обе стороны от ворот возвышаются два фонарных столба с двумя расписными фонарями на каждом, но горел бледно-желтым огнем всего один.       Ярнам не стоит на земле. Он врос в землю, как раковая опухоль, впился каменными шпилями в вечно хмурое небо. Воздух здесь это старое прокисшее вино с запахом шерсти, железа и сырости; густой, как сироп, что его приходится не вдыхать, а глотать. Масляные фонари не рассеивают тьму, а обозначают ее границы. Из мрака вырываются влажная брусчатка и точеные физиономии каменных горгулий, скалящихся с карнизов. Дома лепятся друг на друга, как могильные плиты в семейном склепе, черепичные крыши горбятся, как спины огромных испуганных черных котов. Лестницы карабкаются вверх, ныряют вниз, часто ведя в тупики. Словно город спроектирован безумцем-геометром, для которого прямой угол слишком скучен.       Здесь царит вечный темно-бирюзово-синий час, не то сумерки, не то раннее утро, когда ночь выпила краски из мира, но рассвет пока не смеет появляться. Луна слишком большая, близкая, охватившая собой весь Ярнам, в ее свете все ничтожное кажется величественным.       Запах сладковатой пригоревшей крови сочится отовсюду. Продолжительные ливни вбили ее в каменные дорожки, в землю, она стекает по сточным канавам.       Великий Собор не просто возвышается, а нависаем над городом, давя черной готикой и неприступными витражами. Он похож на гигантский трон, на котором зримо никто не восседает, но от него чувствуется пристальный взгляд чего-то непостижимого.       Ярнам замер в состоянии кошмара. Многие попрятались в своих домах, как в деревне, и наблюдают из своих окон, как луна выедает из них остатки разума.       Оказавшись на пороге лечебницы Йозефки, выжившие заперли за Лео двойные двери.       «Единственное спасение — ритуал переливания крови», говорят они, в то время как Лео не сказал им ни слова. Они не видели его лица, не знали его намерений, не догадывались, что у него на уме, но впустили с таким желанием, словно ждали его с самого начала. А может его отчаяние выдавали его глаза? Может быть в них видно, что он умирает, что ищет спасение… здесь.       Тепло, тихие голоса жителей, с интересом разглядывавших его, что-то знакомое, пахнущее спасением. Они снимают с его лица повязку, но Лео закрывает рот и нос рукой, боясь заразить людей. Он толком даже не знает, как передается эта пепельная кровь. Может, достаточно одного вздоха?       — Вам лучше лечь, — тихо произносит незнакомец, держа в одной руке снятую темно-синюю повязку. — Процедура потребует вашего письменного согласия.       Лео садится на операционный деревянный стол и берет протянутое молодым врачом перо, предварительно обмакнутое в бордовые чернила; он соглашается. Если это сохранит ему жизнь, он пойдет на все. Лео расстегивает ремни на плаще, закатывает рукава и укладывается спиной на стол. Тепло, как от костра. Свечи трещат от огня. Он слышит плачь младенца, рыдание женщины и перешептывания, будто бы близко, но на самом деле далеко.       — О, не волнуйтесь, — разливается мягкий голос незнакомца. — Что бы ни случилось… Все это вам покажется дурным сном…       Тишина была первой, что Лео ощутил, выныривая из забвения. Не та тишина, что бывает в пустом доме, а та, что бывает в операционной после последнего удара сердца. Звенящая, стерильная, наполненная запахом спирта и тошнотворной крови. Она хлынула в вены не теплом, а чужим, ледяным, лунным присутствием кого-то, чьего лица Лео не мог разглядеть в мутном мареве, он вливал в Лео не жизнь, а саму смерть. Тело не подчинялось. Склонившись над операционным столом, этот силуэт шепчет слова, которые приклеиваются в подкорку, как смола: «Ищи Бледную кровь».       Сознание возвращается не вспышкой, а медленным мучительным затоплением. Первое, что он чувствует, это холод; не тот поверхностный холод, что пробивает до дрожи, а глубокий, костный, въевшийся в позвонки за то время, что он пробыл на операционном столе. Он пытается открыть глаза, но веки словно запечатаны. Вдох. Воздух здесь тяжелый, с металлическим осадком. Память молчит, как могила. Он знает, что у него было имя, но словно не хочет его знать, словно если его позовут, он не откликнется, потому что это больше не имеет значения. Лечебница Йозефки встречает Лео воем, сочащимся из стен, из трупов, разбросанных на полу, из твари, терзающей плоть прямо в углу. Кругом все разбросано, какие-то бумаги валяются на полу, все двери распахнуты, а стекла в окнах выбиты, ветер насвистывает знакомую ужасную мелодию. Постепенно все складывается в гнилостную симфонию: запах крови, плесени, сырости и мяса, пролежавшего долго на солнце; каждый звук в лечебнице отдается эхом; где-то далеко мерно капает вода; шорох одежды; полумрак, свет проникает через грязные витражи, когда-то на них были изображены святые целители, сцены возложения рук, теперь в отдельных местах стекла разбиты, кое-где заколочены досками, а багровый свет от костров проникает сквозь щели, окрашивая все багровым цветом.       В метре от операционного стола возле опрокинутого шкафа лежит тело мужчины, простолюдина. Грудная клетка вскрыта зубами и когтями хищника. Ребра торчат наружи белыми обломками, внутренности отсутствуют, только уже подсохшая полость.       Лео поднимается и, через ломоту во всем теле, принимает положение сидя. Он осматривает себя: на нем некогда белая рубаха из грубого полотна, теперь местами серая от грязи и бурая от застарелых пятен; штаны заправлены в высокие сапоги, кожа на них стерта, каблуки истоптаны, но подошва еще держит; на поясе пусто, ни оружия, ни фляги, ни кошеля. Рядом на табурете верхняя одежда, тяжелый плащ из промасленной кожи, какие носят мясники или палачи, чтобы кровь не впитывалась, а стекала; перчатки — кожаные краги, усиленные стальными полосами на костяшках. Все это пахнет потом и кровью, ношенное долго и в бою.       Он одевается без спешки, механически, тело помнит последовательность, поддоспешник и плащ, пальцы сами затягивают ремни и застегивают пряжки. На полу среди слоя бумаг одна перевернута лицевой стороной. Внизу размашистая подпись, а рядом отпечаток пальца. Кровавый. Лео смотрит на свои руки. На правой, подушечке указательного бурый след, совпадающий с отпечатком на бумаге.       Тусклый маслянистый свет от лампы под потолком, выхватывающий из темноты комнату, бардак в ней и лужи крови. Он не один.       Лео оборачивается. На стене, где отблески лампы играют на старой фреске, лицо святого кажется живым. Глаза нарисованы так, словно следят за каждым движением.       В углу, прислоненное к стене, ждет оружие. Лео замечает его не сразу, глаза уже привыкли к красному полумраку, что случайно спутал оружие с деталью обстановки, но потом взгляд находит знакомые очертания. Меч в ножнах. Длинный, чуть изогнутый, с гардой необычной формы, не крест, а нечто более сложное, с рычажками и кнопками. А рядом пистолет. Тяжелый, с длинным стволом и раструбом на конце, словно не пистолет, а миниатюрная мортира.       Лео подходит ближе. Пальцы ложатся на рукоять меня, и в этот момент происходит странное. Впервые с момента пробуждения он чувствует что-то парящее и теплое внутри. Оно разливается от пальцев по всей руке к плечу и груди. Биение сердца становится ровнее, а дыхание успокаивается. Наконец Лео вынимает меч из ножен. Лезвие тускло блестит в свете лампы. По кромке зазубрины, видно, что мечом работали часто и жестоко. Пальцы находят на гарде кнопку сами, приводя в движение механизм рукояти, активируя шестеренки, пружины и хитроумные замки. Сталь поет, трансформируется и перестраивается. Лезвие утолщается, выдвигаются дополнительные зубья, и вот в руке не меч, а чудовищный огромный тесак, которым можно рубить конечности, как ветки. Таким же щелчком меч трансформируется обратно.       Пистолет тяжелый и неуклюжий. Барабан пустой.       Лео закрепляет меч на поясе справа, пистолет слева. Кобура сидит как влитая, словно он всю жизнь пользовался этим оружием.       В конце коридора тяжелая дубовая дверь, обитая полосами ржавого железа. Лео идет к ней медленно переступая лежи застоявшейся крови и обломки мебели. Под ногами хрустит битое стекло. Рука ложится на засов. Металл холодный, шершавый от ржавчины, но двигается легко. Где-то в глубине сознания пульсирует одна мысль: «Это уже было. Ты уже стоял перед этой дверью. Ты уже открывал ее. Много раз. Ты всегда ее открываешь». Засов со скрежетом отодвигается. Дверь тяжело распахивается наружу.       Первый шаг на каменную лестницу лечебницы встречает Лео не ветром, а металлическим запахом бойни, смешанный с дымом погребальных костров. Вместо неба над Ярнамом серая непроницаемая пелена вечных сумерек, сквозь которую пробивается одна лишь луна. Туманные улицы завалены мусором, трупами и телегами.       Вой. Множество глоток, воющих практически в унисон, захлебывающихся собственной яростью. Хруст. Что-то ломают, крушат, разбивают. Крик. Человеческий, предсмертный. Чавканье. Дым, гарь, жженое мясо.       А над всем этим запах цветов. Где-то в палисадниках еще цветут розы, их аромат смешивается с местным смрадом.       Улица перед лечебницей узкая, заваленная мусором. Опрокинутые телеги, разложившиеся трупы с отсутствующими конечностями, некоторые без голов, некоторые без лиц. Твари обглодали их, оставив мышечный слой.       Вдали за крышами полыхает костер. Его свет багровым заревом тянется к ночному беззвездному серому небу, дым словно образует эту тягучую серость.       Лео делает шаг; и сразу же движение на периферии зрения, слева, в подворотне. Тень словно бы отделяется от стены и обретает объемную форму. Человекоподобный зверь в лохмотьях, в которых отдаленно угадывается приличный костюм. Лицо заросло шерстью, среди которой проглядываются два мутных стеклянных глаза, в которых не осталось ни разума, ни памяти. Зверь поднимает голову, чуя незнакомца. Секунда — и тварь прыгает.       Время сжимается. Лео не думает, его тело работает быстрее. Рука крепче сжимает меч, палец нажимает кнопку трансформации еще в воздухе, и клинок встречает тварь в боевой форме. Тяжелый, зубастый и смертоносный.       Удар.       Зверь не успевает взвизгнуть, меч входит в плоть, разрубая ключицу, грудную клетку и позвоночник. Туша разваливается на две половины еще в полете, падая по обе стороны от Лео и заливая пепельной кровью вымощенную булыжником дорогу.       Оглушительная тишина. А после Ярнам взрывается воем. Десятки глоток взвывают о смерти твари. Справа, слева, сверху — отовсюду. Они знают, что все началось. Из подворотни тем временем выползает еще одна, чуть меньше остальных, больше похожая на ребенка. Из разбитого окна второго этажа выпрыгивает третья, приземляется на четвереньки, ломая кости нижних конечностей, но не чувствуя боли. Из-за телеги поднимается четвертая, огромная, с раздутыми мускулами, с головой менее человеческой и более звериной, напоминающей волчью. Окружают. Подступают. Скалятся. Лео встает в стойку, держа меч обеими руками. Кольцо сжимается. Где-то в вышине, на шпиле одной из башен, зажигается одинокий огонек. Лео делает вдох, выдох. И бросается в бой.       Ночь только началась.       И где-то здесь незримо присутствуют они.