Мармеладные акулы и почему это каннибализм, или испанский его особый язык

В принципе, ему не обязательно было это есть. Не обязательно было доедать ту клубнику в шоколаде; с милой розовой посыпкой и корявым почерком на коробке «Для Тино». Не обязательно было съедать тот торт, оставленный на совместный ужин. Коряво вышедший крем, покосившиеся ягодки голубки и не пропитавшийся бисквит не пугали абсолютно, наоборот, скользнули в глотку без всяких затруднений. Не обязательно было съедать три плитки самодельного шоколада с цельным орехом. Не обязательно было доедать тех мармеладных акул, которые принадлежали вообще не Валу. Не обязательно было давиться какой-то плесневелой дрянью: понять, что это, не удалось. Вся поверхность пропиталась тёмно-зелёной оболочкой, но рот всё равно распахнулся, позволяя острым клыкам вонзиться в неприятно мягкую кожицу продукта. Остановиться всё ещё было можно. Эта мысль вспыхивала в голове, когда он «очухивался». Обычно это сопровождалось секундной остановкой, понимаем лишь на одно мгновение, что, блять, Вал творит. Потом он снова тонул пальцами в податливом корже и белом креме, пачкая губы. Когда ком из всего съеденного начал стоять в горле, желудок сковало болью. Руки затрясло: они в ужасе сомкнулись на некогда плоском торсе, и только это ощущение помогло ему остановиться. Помогло оглядеться вокруг. Четыре руки беспокойно забродили по телу, будто впервые чувствовали, и как только длинные пальцы сомкнулись на запястьях и ногах часть его выдохнула. На десять секунд. Вокруг творился ёбанный хаос: шкафы с одеждой распахнуты, вещи валялись почти везде, три зеркала оказались разбиты. Сломанные румяна, размазанная помада, лоскуты неизвестных тряпок и посреди этого балагана он, всё ещё сжимающий грязные руки на себе. Вал зашипел от боли: пронзающая, мерзкая, почти тошнотворная, она свернулась в желудке калачиком, проглоченным им ещё мгновения назад. Блять, что же он натворил. Вал не помнил, как это началось. С чего началось. Возможно, они собирались на свидание. Возможно, нужно было зайти к Вельветт. Возможно, у него были съемки. Это не имело значения, когда у ног валялись дочиста вылизанные упаковки еды, а картинка вокруг плыла. На глаза просто попалось что-то одно, пропало в глотке и всё. Это как ураган: начинается с дуновение ветерка, а заканчивается обломками домов. Всё, что Валу хотелось прямо сейчас – не существовать. И был только один способ добиться этого состояния. Он не помнил, как оказался у двери в туалет, как удивлённо обнаружил, что проход был закрыт, но сохранил в памяти момент ужасающего осознания. Ударило так, что, кажется, было схоже с сотрясением мозга. Это было хуже страха. Хуже всей этой пищи, съеденной им. Осознание, что всё это – может остаться внутри дольше, чем на тридцать минут накрыло волной, и Вал даже не старался выплыть. Не барахтался, не задержал дыхание, просто пошёл ко дну. Кулаки сжались с неимоверной силой, забарабанив в страхе, боли и отчаянии, но предательской двери было наплевать. Её дело – выдержать под приступом ярости. И Валентино сделает всё, чтобы попасть туда, упасть на холодный кафель и возненавидеть всё вокруг ещё один раз. Скрипучий, полный надежды голос умолял, через секунды уже требовал, потом снова просил и в конце начал угрожать. Так, словно кто-то мог его услышать. Будто кто-то смог бы открыть эту херню, и дать, наконец, вывернуть себя наружу. Когда надежда ушла окончательно, и трясущееся тело скатилось по стенке, ручка неожиданно поддалась. Вокс скептически приподнял бровь в немом вопросе; на бёдрах слабо держалось белое полотенце, из душевой кабинки медленно тянулся пар. Вокс всё слышал. Вокс, там, блять, был. Вал не хотел думать, почему забыл, как этот дурак пропал в душе на час. Это не имело значения. Соображать нужно было быстро: поднявшись по дверному косяку, хватаясь двумя парами рук за стены, Вал из последних сил оттолкнул парня с прохода, падая на колени. Было плевать, насколько плохо он сейчас выглядел. Тино не слышал, как Вокс матерится, проходя в комнату, видимо, замечая ебанный бардак вокруг. Всё что его сейчас волновало – два пальца, неприятного входящие в рот. Давят на горло, тянут, издеваются. Валентино не видел ничего больше этой белой плитки и собственной руки. Попытка раз, два, три, кашель, кровь. Четыре, пять, шесть, кашель, рвота. Горло рвало на части. Куски не переваренной, даже не пережёванной как следует пищи, тянулись в унитаз, и туго выходили в некогда прозрачную воду. Они оставались на пальцах мерзкими каплями, и потом тут же брезгливо летели вниз. На белоснежный кафель капали слёзы, вперемешку с кровью, слюной и отходами. Это было настоящей пыткой, прерывающейся на слабые вздохи и всхлипы, но даже когда рвотные массы перестали выходить, телу это не помогло. Словно от тока, Валентино трясся на полу своего злоебучего туалета, молясь, чтобы Вокс просто забыл, что они знакомы в принципе. Чтобы он забыл все сраные угрозы, что Вал сыпал на дверь, пока думал, что всему этому придётся перевариться в его желудке по-настоящему. Слабые пальцы еле-еле дотянулись до слива, и вода неприятно достала до его щеки, оставляя последний «поцелуй», больше похожий на стёб от всего мира. Но стебался тут он, ведь после выблеванного приёма пищи победа принадлежала Тино. Он очищен. Он теперь достоин. Наверняка стоило привести себя в порядок. Хотя бы просто додуматься вытереть рот рукой. Или отползти подальше, чтобы Вокс искал его секунду дольше положенного. Слюни и рвота точно покрывали всё его тело, словно облепили со всех сторон, не давая нормально сосредоточиться на обстановке вокруг. Тино просто понадеялся, что если он обнимет себя крыльями, что если зароется в колени лицом, то Вокс его не узнает. Не вспомнит. Хотя бы сделает вид, что они не знают друг друга. Ну пожалуйста. *** Он помнил. Конечно, Вокс, всё, блять, помнил. И как этот парень полз на четвереньках к унитазу, и как всовывал себе два пальца в горло, и как угрожал двери. И как потом попытался сделать вид, что не знает Вокса абсолютно, как укутался в свои крылья и трясся от панической атаки. Последнее, чего ему бы хотелось – разбираться с этой Валентиновской хернёй. Почему он менее чем за час поглотил откуда-то взявшиеся сладости, зачем выблевал всё это обратно, и что вообще творилось в голове у больной моли, забившейся в угол собственной ванной комнаты. Он молча поднял подрагивающее тело на руки, проходя в комнату. Вал стыдливо прятал глаза, толи от нежелания никого видеть, толи от ощущения сжимающейся руки на его боку. Вокс вздохнул, прежде чем приказать Китти, стоявшей всё это время в углу комнаты, расправиться со всем этим бардаком. Желательно прямо в голове у Валентино. Прежде чем уйти окончательно, Вокс провёл холодным когтём по губам Вала, стирая эту мерзкую дорожку из слюны и рвоты.