трудовик с нюансами

не случилось ровным счётом ничего. и всем отвечаю, что все хорошо. вряд ли ты поможешь, если я скажу. что сегодня все с трудом переношу. в темноте бежать. пока теплится душа. там живого места нет. от осколков, ран и швов. на больничном много дней то, что мы зовем душой.

***

Только четверг. Антон осознаёт, что уже успел исправить свои прогулы, получил оценки, даже сдал пропущенную самостоятельную по химии, которую прогулял, играя с трудовиком в нарды, но делал он это всё через силу. Последний год в школе должен быть самым сложным, по мнению Шастуна. Он таким и является, просто пока что сил нет всё это делать, что-то там учить, решать и конспектировать. Антону бы уехать далеко, чтобы никто ничего не спрашивал, не любопытствовал и не проявлял даже крупицы заботы. Антон бы очень хотел всего этого не слышать, не видеть и не знать, но понимание того, что это и есть его жизнь, даже если иногда нестерпимо сложно — всё это часть пути, который он пытается проделывать на дороге к самостоятельности. А там — общага, учёба и не так уж и просто, но Шастун просто хочет начать всё с чистого листа. Нужно просто капельку потерпеть. Всё это время он ночевал дома, даже не пытаясь связаться с компанией, где он тусил весь прошлый год. Да, он понимал, что ему было бы проще ночевать там, но повторения плохого влияния на его жизнь он не хотел. И именно это удерживало его от звонков. Номера были удалены, но он их знал наизусть. В этом вся паршивость памяти. Даже если ты хочешь что-то забыть, оно всё равно рано или поздно всплывает и теребит раны. То, что тебя топит, часто учит плавать. Вот Антон и пытается плыть. Только не по течению, а напролом. Против него. Школа приветливо показалась из-за деревьев. Не то чтобы Антон был рад идти в это место, но всё же. Это его безопасный клочок земли на планете. Поэтому он шагает вперёд, кивает охраннику и направляется дальше. Расписание утвердили. Антон узнал об этом, как только уселся на своё место. Временное всё это время висело на доске, но он даже не обратил внимание на изменения. Нужно перефотографировать. В первую очередь — для того, чтобы знать, когда он может попасть в мастерскую, сверяясь с расписанием всех остальных. — У нас теперь два урока ОБЖ, но один из них в здании технологии. Антон хмыкает, но не сильно. А только недавно он доёбывался до трудовика с вопросом о том, почему у них всего лишь один урок ОБЖ. Вопрос отпал сам собой. Дима продолжает вещать. — Столько математики даже перед подготовкой к ОГЭ не было. У нас почти всё время матеш и русский. Серёжа вздыхает, обречённо выдавая: — За что мне это, господь? Антону же было немного наплевать. Ему легче было сидеть на матеше и русском, прорешивая варианты, чем что-то там учить и отвечать. Лишнее внимание он не любил, а так — спокойнее. Тебя никто не трогает. Ты никому не нужен. И поебланить можно, и прикорнуть часок другой. Ладно, меньше, но если два урока подряд, то и такое возможно. Он знал это очень хорошо. Но ещё он знал, что нужно учиться, чтобы выпуститься из школы с чистой совестью и съебать восвояси. Жаль, не съебаться в мастерскую. Потому что эти предметы Антон запретил себе пропускать. Ему нужно хорошо подготовиться к профилю для того, чтобы сдать на высокий балл и поступить в другой город, подальше от этого всего. Ему просто нужно начать новую жизнь без запаха алкоголя на каждом шагу, криков и побоев, которые он попросту терпит. Единственная радость для него сейчас — сигареты и мастерская. Простая истина. — Тох, а ты чего думаешь? Будешь на элективы ходить? Ты на какие-нибудь в прошлой школе ходил уже? — Я ещё не думал, что сдавать буду, но попробую литературу и… ещё что-нибудь? — Дима хмурится. — Я просто сам прорешивал и готовился. А на элективы ходил только по литературе, но препод был не очень. Практически никаких знаний и прогресса. Как же сложно говорить. Почему-то. Он на литературу ходил только из-за того, что думал о том, что там будет покой. Но и там его успешно доставали. Об этом другим знать не очень обязательно. — Я тоже думал про литературу, но Позов меня даже подтянуть не сможет, потому что сдаёт эту химозную химию и биологическую биологию. А я пытался ходить на литературу, но сижу там и ни черта не понимаю. — Серёжа умолкает на секунду и выдаёт ещё обречённее, чем до этого. — Да я и в матеше не шарю. Все эти ваши тангенсы, котангенсы… может, я просто хочу в колледж куда-нибудь на какого-нибудь повара! Антон слегка улыбается. Чудной он, этот Серёжа Матвиенко. Эдик пожимает плечами, когда Поз кидает на него вопросительный взгляд. Допрос продолжается. — Литературу точно, я с 9 класса хожу на элективы. А насчёт второго предмета тоже не уверен. Я бы музыку сдал, но такого предмета нет. Увы. Антон согласен. Там можно было горланить невпопад и было круто. Было заебись. А теперь никаких передышек. Первым стояло ОБЖ. А Антон только об этом вспомнил. Вспомнил, только когда Арсений Сергеевич плавной походкой зашёл в класс. Осталось встать вместе со всеми, а затем сесть и посмотреть на свою тетрадь, в которой красовался домашний конспект. Следующие минут 20 пролетели быстро. Трудовик помучил вопросами, обходя Шастуна стороной, но попросил сдать тетради, чтобы выставить зачёты. А затем включил какой-то ролик на всю оставшуюся часть урока, обещая, что спросит на следующем, о чём был этот самый ролик. Антон лёг на парту, искоса глядя в экран, пока не наткнулся на трудовика, который с хмурым выражением лица смотрел в телефон, что-то печатая. Что там такого интересного? Антон понимал, что пялится, но на автомате начал хмуриться тоже, будто он прямо рядом там сидит и тоже смотрит в телефон. Но это скучно. Поэтому он достал смартфон и включил игрушку, отвлекаясь. Нужно убить время. Он не мог пройти один уровень уже неделю. И это бесило. У него всего пять жизней, а лишних денег на монеты тратить у него не было. Экономия жойская. — Шастун. Парень вздрагивает, поднимая взгляд на учителя, стоящего в метре. И когда только подойти успел? Или это Антон так сильно успел в игру уйти за пару минут? — М? — В экран смотри. — Я и смотрю. — Не в телефонный. — Аааа. Понял. Я просто подумал, что если Вы смотрите в телефон, то мне тоже можно. — Очень логично, учитывая, что я твой учитель, а ты — мой ученик. И мы делимся друг с другом «Сникерсами». И в нарды играем. Да. Антон ещё пару секунд взгляда не отводит. Но трудовик сдаётся первым и уходит на своё место. Приходится начать смотреть в экран. «Не телефонный!» — Шастун поржал про себя, парадируя голос Арсения Сергеевича, и снова лёг на парту поудобнее. В том, что трудовик спросит именно его — сомнений не оставалось. Почему-то Антону казалось, что они с Арсением стали ближе, чем нужно. Нет, не в плане дружеского общения, просто учитель ни с кем здесь больше не болтает, а с Шастуном за милую душу в мастерской, даже если и немногословно, но всё же. У Антона всё заканчивается на «но всё же». Аж бесит. И то, что в нём что-то горит при упоминании о том, что трудовик просто с ним разговаривает, делясь сникерсом, — тоже бесит. Потому что Шастун обещал себе не привязываться к людям, которые хорошо к нему относятся. Нет, он не обещал, что не будет привязываться, если с ним поделятся «Сникерсом», но всё… нет, не всё же. Никаких больше вот этих вот словечек. Просто Арсений Сергеевич кажется ему таким спокойным. И это спокойствие передаётся на уровне молекулярности, даже если это что-то из химии или биологии, да и что говорить? Шастун в этом нихуя не понимает. Или это бредни подростка, которому просто хочется иметь знакомых или людей, с которыми можно поговорить? Не, бред какой-то. Антон такого не ждёт. И ничего не требует. Он просто продолжает ходить в мастерскую. Урок заканчивается внезапно за всеми этими мыслями. А день пролетает ещё быстрее. Антон отмахивается от парней, которые зовут поиграть в футбик, тем, что занят на работе, поэтому быстро съёбывается в сторону утверждённого со следующей недели расписания. Фоткает, сохраняет в папку и смотрит на часы, понимая, что у него ещё есть время. Большая перемена. Ноги сами несут в мастерскую, где он не был с самого понедельника после того разговора. Арсений Сергеевич оказывается в кабинете. Ещё не успел переодеться в комбинезон, попивая чаёк. Интересно, он, как и все трудовики, любит выпить? Или этот стереотип обошёл его стороной? В любом случае, Антон очень надеялся, что это лишь стереотип для Арсения, потому что в прошлой его школе трудовик бухал по чёрному, пока его не уволили, а там уже и Антон перевёлся. О судьбе следующего трудовика он уже не знает, да и не хочет. — Шастун, уроки закончились. Чего здесь шастаешь? — На работу рано ещё. Можно я здесь посижу? — А домой? Антон поджимает губы, садясь на парту, и отвечает: — Не хочу домой. Арсений Сергеевич хмурится, но кивает. — Сиди. Только через полчаса здесь будет орава в виде 6 «А» класса, состоящая из маленьких возбудителей хаоса. — Буду знать. Арсений задерживает на нём взгляд, но Антон уже не смотрит в ответ, пересаживаясь на стул. Всё как обычно. Сложенные на стол ладони, лбом в них же, глаза закрыть. Ему бы не уснуть, поэтому приходится приподняться и поставить будильник. Лучи солнца приятно греют спину, поэтому в сон начинает клонить ещё быстрее. И если бы не урчание в желудке, которое в этой прекрасной тишине пронеслось по всему помещению оглушительно громко, Шастун так бы и продолжил валяться. — Шастун. — Парень почти цокает. — Поел бы лучше. — Не хочу. Антон даже взгляда не поднимает. — Я слышу. — А Вы не слушайте. — Иди поешь. Перемена же. Тем более — тебе на работу ещё рано. Надеюсь, тебе не на ту, где я тебя больше не хочу видеть в одиннадцать ночи? — Арсений Сергеевич. — Что? — Вам так это всё важно? Я Вам никто, Вы мне тоже. Чего привязались? Вроде получилось не грубо. Трудовик хмыкает особенно неожиданно. Антону кажется вдруг, что у его хмыканий есть своя градация. — Антон, почему же никто? Я твой учитель, а ты… — Ваш ученик. Я помню. Арсений Сергеевич разводит руками. — Ты всё сам знаешь. — Вы издеваетесь? Взгляд всё же приходится поднять. Арсений смотрит на него спокойно. Снова. Он всегда такой спокойный. Антону аж страшно. Не блевово, а больше в юмористическом подтексте. Главное, что самому Антону тоже ничего так. Спокойно. Но не тогда, когда его отвлекает от такого вот нужного сна. Голод он, кажется, готов пережить, а вот отсутствие сна сказывается на всей жизни. И нет, Антон, не специально не упомянул о том, что еда нужна для того, чтобы поддерживать жизнь. Просто утром он есть не хочет, днём забывает, а вечером возвращается поздно и уже тоже не хочется. И ему нормально. — Вот Вы поели? — Да. Ещё час назад. — Вот и хорошо. А я посплю немного, если позволите. — Позволю. — Шастун победно улыбается, но улыбка эта меркнет в следующую же секунду. — Если поешь. Антон неожиданно злится. Неожиданно встаёт. Неожиданно хватает рюкзак и плетётся к выходу, раздражённо цепляясь за ручку деревянной и дряхлой двери. Как такие ещё остались вообще? Ему не хочется выслушивать вот эти нотации по поводу и без повода. Он не за этим сюда пришёл. — Антон, у тебя какие-то проблемы? Антон почему-то прыскает от смеха и поворачивается к Арсению Сергеевичу, ловя его скептически настроенный взгляд. Вот что за человек такой? — Вы сейчас как в рекламе. Ставки на спорт! Джой казино. Или что-то там ещё. Трудовик почти закатывает глаза, но спрашивает слишком серьёзно. — Я не интересуюсь, потому что мне интересно. Я интересуюсь, потому что интересуюсь. — Ловко Вы… — Антон хмурится. — Арсений Сергеевич, Вы что за человек вообще? — Я? Я трудовик. — Ясно. Антон хмыкает, почему-то оставаясь на месте. Когда на тебя смотрит весь класс — это стрёмно. Когда на тебя смотрит преподаватель по ОБЖ и трудам — это пиздец. Но Антон не любит, когда к нему в душу лезут, даже если этот вопрос прозвучал совершенно безобидно, да и спросили-то, не интересуясь. — Всё нормально. Нет у меня никаких проблем. Я просто не успел поесть. И мне на работу. Если Вам будет спокойнее, я перекушу по дороге. Я могу быть свободен? — Я тебя и не держал. Антону хочется выплюнуть что-то похожее на «Вы жучара, Арсений Сергеевич», но он лишь глаза закатывает и выходит из здания, направляясь к остановке. Покупает зачем-то «Сникерс», зачем-то берёт в ларьке чай, зачем-то действительно перекусывает. И зачем-то раздаёт листовки до 22 вечера, потому что так нужно. Антон вообще многое делает не потому, что он сам этого хочет. Грустная правда жизни, ёмаё. Благо, трудовика не встретил. Не то чтобы он пиздов получить от него боится, он его не имеет права трогать, но злить его не хочется. Антон пиздит как дышит. Хочется. Ещё как. Но это не так срочно. И не в данных условиях. Когда холодно, темно и хочется спать. Антон снова отложил в свой сейф пару купюр, понимая, что между курткой и ботинками выберет именно куртку. Потому что ботинки ещё протянут, а вот с такой работой он себе всю задницу отморозит в своей потрёпанной старой. Он уже вырос из неё, стал выше, даже если оставался таким же худющим. Плюсы покупки именно куртки — на лицо. Хотя на лицо — говорят, не все любят. Антон никогда не любил таких шуток. Но не мог не пошутить, потому что юмор — прекрасная защита от внешнего мира, когда всё кругом рушится. Так было во все века и времена, хоть Шастун и не жил в других веках, кроме этого. Домой он возвращается нехотя. Но хотя. Потому что, во-первых, он замёрз, а во-вторых, там снова пьянка, которую он увидел ещё с улицы. Он подумал уже о том, что нужно переждать, но ледяная дрожь и простуда в ближайшем будущем отбили желание стоять и морозить задницу. Он просто ещё не знал, что надо было бы и подождать. На пороге его встретила целая ругань. Антон даже не успел испугаться, когда рюкзак дёрнули на себя. Единственная реакция — защита. Потому что там всё, что он отложил. Там всё, что ему необходимо для жизни. И он не мог позволить всему этому просто рухнуть. Но он проебался. А потом долго всматривался в лицо матери, которая копалась в его рюкзаке, пока его держали за шею, прижав к стене. Вырываться не было сил, но он пытался, криками не боясь поднять соседей, потому что тем уже давно было наплевать. Все знали о том, что в этой квартире живёт пьянь. — Отпусти, блять, меня! Не смейте трогать мои вещи! Ему ничего не сказали. Как и всегда. Антон молча терпел всё, что видел и чувствовал, потому что уже давно перестал бояться. Ему было даже не страшно получить серьёзную травму. С его отношением к себе — это не то, чего стоит бояться. Это совершенно не то, чего стоит опасаться, когда вокруг куча проблем, которые окружают его каждый чёртов день. Какие-то просто стоят в сторонке, какие-то наотмашь по лицу, а какие-то просто маячат рядом, но не прикасаются. Даже если он обесценивает, это не значит, что… ладно, он обесценивает абсолютно всё, что с ним связано. Антон долго всматривался в потолок своей комнаты после того, как его весьма ощутимо потрепали. Лицо не тронули. На том спасибо. Но как же было, блять, обидно. В его комнате тоже был бардак. Все его деньги забрали, а осознание начало накрывать ближе к утру, пока Антон по-прежнему лежал на полу, смотря в потолок. Когда рассвет вступил в свои законные права, он зашёл в ванную, пользуясь случаем, и осмотрел себя на наличие видимых повреждений. Морщась от боли в рёбрах, парень оглядел шею, которую сжимали слишком сильно. До такой степени, что остались следы. У него всегда на такие случаи одна последовательная цепочка действий: следы на шее — водолазка с горлом и толстовка наверх; следы на руках — рукава; следы на лице — по возможности замазать тональником; следы на душе — прижечь сигаретами. Антон смотрит на своё лицо, дотрагивается до ещё не зажившей губы и выдыхает, пряча эмоции в себе. Где-то глубоко. Там, где никто не достанет. Даже он сам. Но слёзы подступают неожиданно резко, что замки срывает. Приходится быстро умыться, привести себя в порядок и уйти в комнату, чтобы ничего не натворить. Теперь ему оставалось лишь поспать несколько часов, собраться и пойти в школу, где нет никаких проблем, кроме домашки и заботливых трудовиков. А всё остальное — он переживёт. Наверное. Если не потеряет веру в то, что всё ещё наладится. Там живого места нет. От осколков, ран и швов. Его душа на больничном на вечной основе. Ему бы бежать в темноте куда-то далеко. Но он может лишь закрыть шторы и закрыть глаза, чтобы хотя бы на ничтожное мгновение забыться в импровизированной темноте сна.