Umkehr

***

      В голову часто приходила щекочущая мысль о том, как это странно – находить в историях чужих людей то, на что откликается собственная душа.       Ведь «чужие» люди были странными, делились с Эндрю странными историями и вызывали у него странные мысли.       Иногда, оставаясь наедине с самим собой и прокручивая услышанное за день, Эндрю выбирал из всех исповедей наиболее интересную и отличающуюся от остальных.       Ведь люди всегда обладали этим странным качеством – отличаться от большинства.       Он считал, что так и должно быть. Изюминка должна существовать и хоть когда-то показываться окружающим.       У паренька, кающегося сейчас за резной стенкой исповедальни, её не было. Но Эндрю слушал. Как всегда. Рассматривал узор на тёмном дереве и заранее думал над ответом.       — Отец, я.. несколько дней назад я подобрал птицу. Соколёнка.       Раздался тяжёлый вздох, юноша по ту сторону собирался с мыслями. Эндрю привык.       — Он упал с карниза, у него было повреждено крыло. Я ухаживал за ним, кормил, прятал в своей комнате. Он научился есть с моей руки и уже почти поправился. Но вчера..       Эндрю задумался, что же могло произойти «вчера». Но ничего особо трагичного не придумывалось. Раненый птенец и? И всё.       — Вчера я открыл окно. Я знал, что он ещё не может летать как следует, но мне так хотелось посмотреть, вспомнит ли он небо. Интерес, глупое любопытство. Он прыгнул на подоконник, расправил крылья.. и упал вниз, во внутренний дворик. Я нашел его разбившимся на камнях.       Паренёк затих. Эндрю ждал. Наверное, это было не совсем правильно, но это были его методы. Привычка, которую он не собирался нарушать.       — Это я его убил? Или.. я просто не должен был его подбирать? Может, лучше бы его тогда съели кошки, но он был бы свободен хотя бы в последний миг?       Вопросы свободы, причём свободы в последний миг, всегда вызывали у Эндрю ощущение смятения.       И вся эта история со смертью птенца.. могла бы лечь в основу жизни каждого. И его, и Аарона, и того паренька за перегородкой. Каждого.       Эндрю заговорил, чтобы отвлечься от масштаба возникшей теории:       — Милосердие не отменяет справедливости. Ты совершил своеволие, поставив свою жалость выше естественного порядка, установленного Богом. Твоя вина – в гордыне, возомнившей себя милосерднее Творца. Впредь не вмешивайся в то, что тебе не принадлежит. Любое действие имеет цену. Ты заплатил за своё спокойствие жизнью птенца. В этом мире нельзя быть полу-Богом. Или ты принимаешь всё – жестокость неба, голод зверей, боль птенца – либо не вмешиваешься и спишь по ночам. Ты выбрал худшее из двух и взял на себя ответственность. И не справился. Больше не бери. В качестве епитимьи.. прочти псалом Miserere. И оставь птиц в покое.       С той стороны было тихо. Эндрю на секунду подумал, что юноша ушёл во время его монолога. Но потом послышалось шуршание ткани и согласное мычание. Было ясно, что на более развернутый ответ не стоит надеяться. Паренёк выдохся.       — Я разрешаю тебя от грехов твоих во имя Отца, и Сына, и Святого Духа. Аминь.       — Отец, а он.. соколёнок будет прощён? Он теперь с Ним?       Это были вопросы травмированного человека.       — Да. Божье милосердие безгранично.       Тишина. Затем послышался еле слышный вздох и облегчённое:       — Благодарю, отец.       Эндрю и сам испытал облегчение.       А особенно после того, как захлопнулась дверь. Вместе с этим звуком на Эндрю навалилась усталость.       Обычный конец рабочего дня. Хотя так не принято говорить? Служение Богу не было принято считать «работой». Но Эндрю считал, просто не кричал об этом в лицо каждому коллеге. Он всегда рассматривал свою веру не так, как остальные в этих стенах.       Около месяца назад, когда его только отправили сюда как «самого лучшего» священника церкви в деревушке возле Рима, ему никто не доверял и не разрешал уходить последним.       А теперь уходить отсюда последним вошло в привычку. Приятную.       Поочерёдно опуская гасильник на свечи, Эндрю проходил между боковыми приделами, останавливался у главного алтаря и иногда всматривался в блики на позолоте рам.       За проведённый здесь месяц Эндрю изучил церковь Святого Стефана так же хорошо, как и их с Аароном квартиру. Впрочем, это не было чем-то удивительным. Наоборот. Большую часть суток Эндрю проводил здесь, а не дома.       Тогда удивительным было то, что Эндрю хорошо знал квартиру.       Эндрю откинул ненужные мысли и проверил лампады.       Было спокойно. Полумрак придавал опустевшему помещению таинственное, неуловимое движение. Здесь двигался только Эндрю, пара оставшихся языков пламени и едва заметные тени. Воздух остывал, наполняясь густым запахом воска и камня.       Всё было неплохо. Всё было привычно.       С самого детства, проведённого в приюте, Эндрю и Аарон были буквально окружены подобным. Другого выбора, кроме как принять веру и попытаться продвинуться по лестнице жизни за её счёт, Эндрю не видел. Эндрю. А Аарон видел.       Как только они выбрались из приюта (Аарон именно так и называл этот процесс взросления) и переехали в Рим, Аарон попробовал поступить в местный университет. И поступил.       Эндрю искренне был рад за него.       А как могло быть иначе?       И чтобы поддерживать мечту Аарона о получении образования на плаву, Эндрю требовался постоянный заработок. Тут пригодились годы в приюте. Эндрю был рукоположен в сан священника и начал служение в одном из неприметных храмов Рима.       А у него всегда всё получалось хорошо. Не всегда быстро, конечно, но когда-то результат его деятельности обязательно становился идеальным.       Поэтому через время о его успехе узнали. Узнал Рико, один из кардиналов Ватикана.       Конечно, Эндрю согласился на его предложение. В нём были только плюсы.       И на данный момент он так и не нашёл минусов. Здесь было не хуже, чем в том же самом приюте. Или в той захудалой церкви, где начался его путь.       Ватикан был вершиной. И Эндрю её достиг.       Без разочарований не обошлось, но пока Эндрю справлялся и не считал их за минусы. Было вполне очевидно, что в таком месте царил постоянный дух соперничества, жестокости и греха. Обычно самые святые места оказывались далеко не святыми.       Толкнув входную дверь, Эндрю вышел в ночную прохладу.       Сады Ватикана были огромным плюсом. Иногда, заканчивая чуть раньше, Эндрю проходился по нескольким тропинкам, оправдывая себя тем, что это тоже входит в «поддержание порядка». Сады же входили в окрестности церкви.       Эндрю вставил в замок ключ, провернул его с глухим скрежетом, а напоследок подёргал дверную ручку.       Дорога до Апостольского дворца никогда не занимала много времени. Но тем не менее, Эндрю всегда успевал переосмыслить прошедший день, вспомнить и разобраться в услышанных исповедях.       Рико как кардинал-государственный секретарь интересовался только теми исповедями, которые могли как-либо повлиять на его деятельность. Таких «подозрительных» исповедей почти не было. Чаще всего Эндрю просто приходил к нему, говорил, что дела обстоят нормально, а все прихожане рассказывают о мелких проступках, которые ну никак не отразились бы на делах Рико, и уходил.       Особого смысла в этом Эндрю не видел, но выполнял требование. Для спокойствия Рико. И для продолжения своего пребывания здесь.       Он даже толком и не понял, что действительно могло бы обеспокоить Рико (разве что недавняя смерть парочки кардиналов, но люди умирают каждый день, в этом не было ничего сверхопасного). При его статусе и власти он мог опасаться разве что свержения. Хотя Эндрю считал, что такой страх должен быть исключительно у Папы. А Рико даже не метил на его место. Это знал каждый. В отличии от причины.       У Эндрю сложилось впечатление, что Рико не гнался за властью только потому, что хотел действовать из тени.       В этом был смысл.       Всё окружение Рико (и он сам, бесспорно) совсем не вязалось со словом «святость».       Эндрю не лез в их дела, просто наблюдал. По-другому он не мог. Часто в середине его краткой речи в приёмный кабинет Рико входил кардинал Кевин, и до Эндрю уже никому не было дела.       Хотя вот, Кевин. Архипресвитер собора Святого Петра. Эндрю знал совсем немногих, но Кевин казался самым набожным здесь. Все остальные не придавали вере такое значение, как он. Остальные преследовали свои цели, а веру использовали в качестве инструмента для её достижения. А Кевин – нет. И, возможно, за это Эндрю его немного уважал.       Но Кевин не был интересным. Он был слишком открытым, слишком простым, скучным, иногда самодовольным и чересчур драматичным. Из-за этого он нервировал Эндрю, и Эндрю старался не заговаривать с ним лишний раз. Они слишком отличались, а столкновение интересов не принесло бы пользы. Эндрю не хотел рисковать и игнорировал его.       Остальные блеклые слуги Рико его тоже не интересовали.       На самом деле, внимание Эндрю сразу привлёк личный секретарь Рико. Монсеньор Нил. «Падший Херувим» Ватикана. Его Тень.       О нём слышал каждый, и каждый второй из этого множества не хотел иметь с ним ничего общего.       Эндрю пока так и не понял причину. А, возможно, он входил в то малое число людей, которых загадочность Нила завлекла.       Каждый вечер, когда Эндрю приходил к Рико, Нил сидел в тени, смотрел на него и внимательно слушал. Он всегда молчал, и Эндрю иногда ловил себя на мысли, что буквально сгорал от любопытства и желания услышать голос человека с такой неземной внешностью, как у Нила.       С ним не могло быть всё так просто. Эндрю не знал, что именно имел в виду, но чувствовал, что был прав.       До истины он, конечно, вряд ли докопается.       Но ожидание простой встречи с Нилом и осознание, что Нил обращает на него внимание на этих встречах, вызывало внутри Эндрю эмоции, выделяющиеся на фоне его обычного, апатичного существования.       И Эндрю, завернув за угол, вернулся к мыслям о прошедшем дне.       Почему-то ещё, помимо заевшей исповеди юнца с птицей, сегодня Эндрю запомнилось отчаяние пианиста. Бывшего пианиста, наверное. На днях у него должно было быть важное мероприятие, выступление. От которого зависела вся его дальнейшая жизнь. (Эндрю помнил, как с каждым словом голос человека надламывался). Но он сломал палец. Кость не треснула, а раздробилась. Никакого шанса на восстановление не было. Ни на скорейшее, ни на какое-либо другое.       La vita è quella cosa che accade mentre tu fai altri progetti.       Неужели и «это» – воля Божья? Неужели я так расплачиваюсь за свои грехи?       Вопросы отчаявшегося ещё гудели в голове. Возможно, потому что Эндрю ему сочувствовал. Он многим мог посочувствовать, как оказалось.       Всю жизнь в приюте он стремился к безразличию.       И где он был сейчас?       Секундная слабость и только. Так он успокоил себя и задумался о «подозрительных» прихожанах.       Поднимаясь по серым в полумраке ночи ступеням и дожидаясь, пока швейцарские гвардейцы откроют бронзовые врата Апостольского дворца, Эндрю сделал вывод, что сегодня таких не было. Да и в целом за последнии дни. Рико просто был параноиком.       Коридоры уже не вызывали такого восхищения, как в первые дни. Да и в такой час освещение было редким (о-о, чистая экономия, потому что никаких важных гостей, на которых требовалось бы произвести впечатление, в ближайшие часы не ожидалось), так что разглядеть искусные детали дворца было трудно.       Перед дверью в кабинет Рико Эндрю замедлился, поздоровался с двумя гвардейцами. Он знал их в лицо, но не имел ни малейшего понятия об их именах.       — Его Высокопреосвященство ждёт вас.       Один из них открыл дверь, впуская Эндрю внутрь.       Рико сидел за рабочим столом и не поднял головы, пока Эндрю не остановился в паре метров от него.       — Ваше Высокопреосвященство.       Сегодня не было Нила. Ни на его привычном месте – в кресле у книжных шкафов – ни где-либо ещё. Эндрю полностью осмотрел комнату и мог не сомневаться, что сейчас здесь был только он и Рико.       Эндрю не показал возникшего беспокойства.       — Отец Эндрю.       Раз Нила не было, Эндрю не хотел здесь задерживаться.       — Сегодня было принято двенадцать исповедей. Ни в одном из всех случаев не было выявлено признаков утаивания информации, связанной с крупными финансовыми операциями. Прихожане в основном жаловались на бытовые проблемы: боялись болезней и переживали за будущее своих детей. Также обратили на себя внимание три исповеди мелких служащих, которые воровали канцелярские принадлежности. Возможно, это говорит о их плохом финансовом положении или скрытом недовольстве на работе.       Рико кивнул и снова вернулся к рассматриванию бумаг на столе.       — Это уже не моя зона ответственности. Прекрасно. Благословение моё с тобой, отец Эндрю. Можешь идти.       Эндрю так и сделал.       За то короткое время, что он разговаривал с Рико, гвардейцы ушли.       После тихого щелчка закрывающейся двери коридор погрузился в тишину. Только едва слышно потрескивали лампы. Эндрю не стал зацикливаться на этом звуке и начал идти.       Наверное, Аарон его заждался.       Повернув за угол, Эндрю замер. И мысленно поблагодарил Бога за то, что другой человек обладал такой же быстрой реакцией. За то, что они не столкнулись.       С Нилом.       Тот стоял, словно вырос из самой тени. Его тёмная сутана сливалась с камнями стены.       Эндрю отступил на шаг и незадумываясь произнёс:       — Ваше Высокопреподобие.       Он хотел, чтобы Нил ему ответил.       Такая внезапная встреча должна была обязательно к чему-то да привести.       Хотя бы к исполнению маленького желания Эндрю.       — Смотри под ноги, Эндрю, — Нил говорил тихо. И в его голосе слышалась лёгкая хрипотца, как если бы он часто говорил шёпотом. — Стены имеют уши, а пол – внезапные повороты.       Его фразы ложились в тишину, как капли сладкого, испорченного мёда – одновременно притягательные и тошнотворные.       И Нил явно пытался упрекнуть Эндрю.       — Сложно разглядеть то, что прячется в темноте.       — Тогда зачем приближаться к ней?       — Потому что это моё призвание – освещать тьму.       Нил усмехнулся на слове «призвание», и Эндрю пришлось сдержаться, чтобы не добавить в ответ что-то оскорбительное. Он не собирался завязывать конфликт и оскорблять приближённого Рико. Такие проблемы ему были ни к чему.       — Разумеется, — наконец выдал Нил, хотя он произнёс это так легко, будто паузы в их диалоге и вовсе не было. — Благодарю за такой метафоричный обмен любезностями. И желаю спокойной ночи.       Ответа Эндрю не требовалось. Нил обошёл его и бесшумно исчез за поворотом. Действительно бесшумно. Неудивительно, что Эндрю едва с ним не столкнулся. И неудивительно, что Нила прозвали Тенью.       Слово прекрасно вязалось с его личностью. С внешностью – не совсем. А вот с личностью – стопроцентно.       Теперь Эндрю был обречён прокручивать эти минуты весь путь до квартиры.       Потому что даже выйдя на площадь Святого Петра, он всё ещё думал об этом.       Эндрю слышал, что Нил, появлясь вот так, из темноты, на вопрос «кто ты?» любил отвечать: «Местная достопримечательность. Предупреждаю путников об опасных тропах». Так что, возможно, с Эндрю он говорил нормально.       Стало понятно, почему понятие «нормальности» растворялось, когда речь заходила о Ниле.       О нём мало знали, а те крупицы информации, полученные от него же, не всегда стоило принимать всерьёз. Умел ли Нил говорить прямо, без перевода тем, без лжи и иронии? Может, с Рико.       Кто-то говорил, что они были давними друзьями, и поэтому Рико пару лет назад любезно предоставил Нилу местечно в Ватикане. Кто-то считал, что Нил обитал в этих стенах всегда, а в какой-то момент заскучал и решил показаться людям.       Переход из тихого и немноголюдного Ватикана в шумный и оживлённый Рим заставил Эндрю на секунду напрячься и отвлечься от мыслей о Ниле. Требовалось несколько мгновений, чтобы вынырнуть из одного потока и влиться в другой, более уютный.       Улицы Рима по-своему успокаивали. Здесь Эндрю чувствовал явное присутствие людей, но этим людям не было до него дела. Да, может, кто-то и кивнул ему в знак приветсвия или уважения, но не более. У каждого своя жизнь, свои цели, несвязанные с посторонними.       Совсем другой мир.       «Падший Херувим». Кто мог дать Нилу такое прозвище?       Эндрю придерживался той теории, в которой считалось, что Нила и Рико связывали дружеские отношении. И в таком случае было не ясно, почему при всей своей власти Рико допустил, чтобы его друга называли падшим.       Если с Херувимом всё было ясно (действительно чувствовалось нечто божественное, действительно имелся статус), то почему именно падший?       Общайся он больше, чем с одним человеком (с Аароном), тогда, быть может, он бы и знал больше. Сейчас оставалось лишь догадываться.       Логично, что Нил что-то сделал, чтобы заслужить такое имя.       А дальше Эндрю решил, что тратит слишком много времени на пустые размышления. Завтра вечером он снова будет отчитываться в кабинете Рико, снова будет тем объектом, который так заинтересовал Нила.       Ничего не поменялось, а ломать голову повода не было.       Завернув на другую улицу, Эндрю постарался разглядеть в её конце дом с их квартирой. Он пробовал каждый раз и каждый раз видел свет в окне гостиной только тогда, когда добирался до середины.       Иногда там мелькал силуэт Аарона. Если Эндрю всматривался внимательно. Обычно, находясь на таком расстоянии, он уже смотрел прямо или под ноги. Якобы незаинтересованно.       Возле соседнего дома столпилось несколько человек. Эндрю не знал их, и это настораживало.       Поблизости жили такие же священники, как он. И они очень редко приглашали гостей. Поэтому улица была безлюднее остальных.       И повода для праздника сегодня не было.       Приблизившись, Эндрю замедлился и остановился в стороне, чтобы понаблюдать. Теперь он смог разглядеть между движущимися людьми неподвижного.       Мёртвого, в луже крови, в тёмной одежде, с тёмными волосами.       Не Аарон.       Уже хорошо.       Сердце подуспокоилось, гул в ушах стих.       В разговорах суетящихся пока не мелькнуло ни одного имени.       Так можно было стоять бесконечно. Поэтому Эндрю решился пройтись совсем рядом с трупом. Побледневшее лицо было точь-в-точь как у его соседа-священника.       Бывшего соседа, по-видимому.