Недоразумение.

Натаниэль Абрам Веснински. Рыжий, веснушчатый и слишком низкий для своих восемнадцати, всего 165, будто щенок породы, которую недокормили витаминами. В возрасте 18 лет поступил в университет и вылетел из родительского гнезда в другой штат — аж за тысячу миль от дома, от маминых пирогов и отцовского тяжелого взгляда. Поэтому уже как второй год учится на дизайнера одежды в колледже, о котором мечтал с того самого момента, как впервые увидел показ McQueen по старому телевизору на даче. Сколько раз его валили преподаватели за отсутствие работы в конец дедлайна — даже не сосчитать. То вдохновение приходило в три часа ночи, и он засыпал за манекеном, то наоборот — уходило так далеко, что Нат просто сидел и смотрел в стену, представляя, как шуршит шелк и как падает свет на бархат. Прокрастинация у него была творческой: вместо эскизов он рисовал портреты несуществующих людей в костюмах, которые никогда не сможет сшить. Зато повезло с общежитием. С первого курса он жил один, что не могло не радовать. Комната на пятом этаже, окна во двор, где вечно орали местные кошки, и ни души вокруг. Тишина, позволяющая полностью сосредотачиваться на выполнении домашнего задания, никаких посторонних телодвижений и глупых вопросов вроде «а это что у тебя?» или «ты опять не спал?». Полное погружение. Иногда Нату казалось, что он растворился бы в этой тишине, если бы не Элисон, которая периодически врывалась в его уединение голосовыми сообщениями. Он с детства любил собирать образы для своей матери, когда она шла на какое-либо мероприятие. Мэри была красивой женщиной — высокой, статной, с тонкой талией и длинными коричневыми волосами, которые Нат не унаследовал от нее. Она позволяла ему хозяйничать в своем гардеробе, и маленький Натаниэль мог часами перебирать ее платья, комбинируя шелк с шерстью, атлас с кружевом, пока на полу спальни не вырастала идеальная композиция. Изначально все отшучивались — бабушка качала головой, тетки закатывали глаза, отец вообще делал вид, что не замечает. Но потом мальчик попросил отдать его в художественный кружок, и Мэри, вздохнув, записала сына в студию при местном ДК, где пахло масляной краской и старыми газетами. Там он продолжал развивать свои способности, рисуя все подряд — от натюрмортов до эскизов платьев, которые видел во сне. Натаниэль таскал одежду Мэри и Натана, составляя образ на полу, а после тихо возвращал все на свои места. Отец так ни разу и не заметил, что его дорогой костюм от Brioni лежал вперемешку с маминым вечерним платьем и галстуком-бабочкой, который Нат стащил из дедушкиного сундука. Мама втихую поощряла занятие сына. Главное, чтоб ребенок был счастлив. Она подсовывала ему журналы Vogue, купленные в газетном киоске, и делала вид, что не замечает, как сын перерисовывает модели. Но отец... Веснински-старший был человеком тяжелым. Не злым, нет — просто непробиваемым. Бизнес, доставшийся от его отца, требовал жесткой руки и прагматичного ума. Он был уверен, что из этого не выйдет ничего хорошего, и что на жизнь так не заработаешь. «Рисовать баб тряпки? — морщился он, глядя на очередной набросок сына. — Это не дело, Натаниэль. Это баловство». Перед выпуском из старшей школы, когда Натаниэлю стукнуло семнадцать, отец поставил ему условие. Разговор был коротким, без криков, оттого еще более мерзким. Веснински-старший сидел в своем кожаном кресле, крутил в пальцах авторучку и смотрел куда-то мимо сына. «Или ты бросаешь все это и живешь припеваючи с моим бизнесом, — сказал он ровным голосом, — или от меня ни копейки не получаешь и развиваешься сам. Решай». Выбор не заставил долго ждать. Через месяц он упаковал два чемодана, сел в самолет и улетел в другой штат, даже не оглянувшись на дом. Мать плакала в аэропорту, отец так и не приехал провожать. И сейчас рыжий сидел, как креветка, на холодном полу своей каморки в общежитии. Скрюченный, уставший, с кругами под глазами, которые могли бы соперничать с пандами. Повсюду валялась бумага — обрывки ватмана, клочки кальки, мятые листы с неудачными набросками. Скотч, тюбики клея, карандаши, рассыпанные по всему полу, и, скорее всего, нервы Веснински, которые давно уже были где-то под плинтусом. Сутью задания было сделать любое насекомое из бумаги. Его выбором стала стрекоза. К слову, парень пожалел о своем выборе примерно через час после начала работы, когда понял, что крылья должны быть симметричными, а его руки, мать их, росли не из того места. Он уже перерезал три листа ватмана, порезал палец канцелярским ножом и выпил литр кофе, который остывал быстрее, чем Нат успевал его глотнуть. Абрам сидел на звонке с однокурсницей по имени Элисон. Они болтали уже часа два — она на другом конце общежития, в женском корпусе, тоже с недоделанной работой, но у нее был всего лишь какой-то дурацкий реферат, а не это насекомое-убийца. Как они сдружились, голубоглазый и сам не понял, но был только рад этому. Элисон появилась в его жизни внезапно — просто села рядом в столовой на первой неделе второго курса, спросила, не жмет ли ей эти джинсы, и с тех пор они трепались каждый день. Можно сказать, «те самые подружки-сплетницы». Она знала все обо всех, а он знал все о тканях и фасонах, и вместе они составляли идеальный тандем для обсуждения чужих жизней. — Нат, ты бы видел, что эта дура Лиз надела на пару по истории костюма, — щебетала Элисон в трубку. — Она выглядела как... как пирожок, которому сказали, что он может быть тортом. Этот ужасный розовый... — Элис, у меня стрекоза не клеится, — простонал Нат, пытаясь приладить очередное крыло к тельцу. — Она разваливается. Она меня ненавидит. Я ей не нравлюсь. — Ты ей нравишься, просто она боится своих чувств. Как и ты. Как и все стрекозы в этом городе. Веснински фыркнул, но улыбнулся. Элисон умела его рассмешить даже в самые паршивые моменты. Раздался стук в дверь. Короткий, сухой, равнодушный. Они оба резко замолчали. Натаниэль покосился в сторону двери, застыв с крылом стрекозы в одной руке и телефоном в другой. Сердце почему-то дернулось. Он никого не ждал. Вообще никого. Курьеров не заказывал, друзья не собирались заходить, а вахтерша внизу обычно не поднималась выше второго этажа. — Элисон, — выдохнул он полушепотом, прикрывая трубку ладонью, — если что, похорони меня вместе с этой стрекозой. Мы хотя бы умрем красиво. — Что? Нат, что там? — залопотала Элисон, но он уже не слушал. Он поднялся с пола, хрустнув коленями, прошел к двери, лавируя между бумажными завалами, и открыл. Перед ним стоял блондин. Он моргнул. Потом еще раз. Незнакомец был чуть ниже его ростом — Нат привык, что он обычно самый низкий в любом помещении, но тут разница была едва заметной. Широкие плечи, которые едва помещались в дверном проеме. Руки... боже, эти руки. Под тонкой тканью серой толстовки угадывались мышцы, которые рисовали на плакатах с супергероями. А глаза... Эти карие, нет, скорее карамельные глаза. С золотистыми крапинками, которые ловили тусклый свет коридорной лампочки и почему-то казались теплыми, хотя взгляд был совершенно пустым. А скулы. Эти скулы можно было резать стекло. Это же просто золото, а не модель. Нат почувствовал, как в груди что-то екнуло, и тут же разозлился на себя за эту реакцию. Он выглядит как чучело, а этот стоит тут как с обложки. Но все же, собравшись с мыслями, и мыслей этих оставалось немного, потому что мозг отказывался работать в присутствии такой внешности, пришлось спросить: — Вам что-то нужно? Голос прозвучал выше, чем обычно. Нат мысленно закатил себе пощечину. Молчание, казалось, текло вечно. Парень просто смерил того взглядом. Медленно, лениво, будто оценивал таракана на полу. Прошелся по лицу, по растрепанным рыжим волосам, по старой футболке с пятнами краски, по тапкам с ушами, черт, почему он именно сегодня их надел, по бардаку за спиной. И что, что Натаниэль сейчас выглядел безобразно? В комнате студента-дизайнера и не такой смерч проходил. Это творческий беспорядок, между прочим. — Я тут живу, — все же подал голос незнакомец. Низкий, ровный, без эмоций. — Дай пройти. И, немного толкнув все еще оторопевшего от шока рыжеволосого, блондин вошел. Просто вошел, будто так и надо. Будто имел право. Нат развернулся на пятках, чувствуя, как краска заливает щеки. От возмущения, разумеется. Только от возмущения. — Так! Стоп! — выпалил он, вскидывая руки. — Меня ни о чем и тем более ни о ком не предупреждали! Что за сюрпризы? Ты точно комнатой не ошибся? Он все еще надеялся, что это просто ошибка. Ну мало ли, бывает. Этажом выше, этажом ниже. Сейчас этот Аполлон извинится, развернется и уйдет, и Нат останется один, со своей стрекозой, со своим бардаком и со своим покоем. Ведь соседей ему не нужно было вообще! Тут и так места мало из-за тупого домашнего задания, а еще и это... недоразумение, которое занимает собой полкомнаты и, кажется, половину всего доступного кислорода. — Не ошибся, — блондин огляделся, и на его лице не дрогнул ни один мускул. — Но тебе убраться бы чуток. Или ты эту бумагу ешь? Натаниэль вылетел в коридор, громко хлопнув дверью. Только сейчас он заметил, что на нем тапки с ушами и старая футболка с пятнами краски. Ну и плевать. Не на свидание вышел. Вахтерша сидела на своем посту с неизменным вязанием. Увидев взъерошенного рыжего, она даже бровью не повела. — Здравствуйте, — Нат выдохнул, пытаясь успокоиться. — Там это. У меня в комнате парень. — Парень? — она отложила журнал, который читала. — А, ты про соседа? — Какого соседа? — у Ната дернулся глаз. — Мне полтора года говорили, что я живу один! У меня там творческий процесс, там стрекоза недоделанная! А этот... этот вошел и стоит как памятник! Женщина вздохнула с усталым спокойствием человека, который видел и не такое. — Распоряжение было. Ремонт в другом крыле, временно подселяют. Ты не бузи. Парня зовут Эндрю, он с юрфака. Тихий вроде, не жаловались на него. — Да мне плевать, какой он! Я один хочу жить! — Нат запустил пятерню в волосы. — Совсем один! Понимаете? Тишина, пространство, никаких посторонних! — Понимаю, — кивнула она, возвращаясь к журналу. — Только жизнь — она про соседей. Иди, разбирайтесь. — А если я не хочу разбираться? — Хочешь. Иди давай. Нат постоял еще секунду, понял, что больше ничего не добьется, и поплелся обратно. В голове крутились варианты, как он сейчас зайдет и расставит границы. Четко и жестко. Он толкнул дверь и вышел. Спустя время в коридоре зашаркали шаги. Ручка дернулась. Нат влетел обратно, уже открыл рот, чтобы выдать все, что думает о незаконном заселении, но замер на полуслове. Сосед сидел на полу у двери. Прямо на своем рюкзаке. Спина прямая, взгляд пустой, устремленный куда-то сквозь стену. Он даже не повернул головы на звук. Абрам моргнул. — Ты чего на полу сидишь? Молчание. Секунда. Две. Три. — Места много, — голос у этой недо-модели оказался низким и ровным, без эмоций. Он все еще смотрел в стену. — Ну так сядь на кровать, — Нат кивнул на заваленный лежак. — Только вещи уберу сначала. Эндрю наконец повернул голову. Взгляд у него был тяжелый. Не злой, нет. Как будто ему вообще все равно. Как будто Нат для него — пустое место. Мебель. Натаниэль почувствовал, как злость сменяется каким-то неловким замешательством. Он ожидал спора, препирательств, может, даже попыток договориться. А тут просто... стена. — Ладно, — Нат неловко переступил с ноги на ногу. Тапки с ушами смотрелись особенно нелепо под этим тяжелым взглядом. — Я сейчас уберу. С кровати. — Угу. Недоразумение, по мыслям рыжего, отвернулся обратно к стене. Разговор был окончен. Он даже не спросил, где голубоглазый был и что узнал. Ему было плевать. Он постоял еще пару секунд, чувствуя себя неуклюжим идиотом, потом быстро подошел к кровати и начал сгребать вещи в охапку. Свитера, джинсы, журналы, эскизы — все полетело на стол, на стул, на подоконник. Лишь бы освободить место. Стрекозу он взял особенно аккуратно и поставил на тумбочку. Последний штрих. — Свободно, — буркнул он, не оборачиваясь. Эндрю молча поднялся. Подошел к кровати. Скинул рюкзак с плеча. Достал из него серый плед, сложенный квадратом. Расстелил поверх матраса. Один угол подвернул идеально ровно. Никаких подушек, никаких лишних вещей. Лег и отвернулся к стене. Нат стоял посреди комнаты и смотрел на него. Не достал ничего из вещей, просто лег и выключился из реальности. — Эй, — позвал Нат. — Тебя вообще как звать? — Веснински уже и забыл, что вахтерша сказала ему имя, но познакомиться то в любом случае нужно. Пауза. — Эндрю. — Я Натаниэль. Молчание. — Приятно познакомиться, Эндрю, — добавил Нат с легкой издевкой. Ответа не последовало. Парень даже не пошевелился. Только ровное дыхание. Нат постоял еще немного, потом фыркнул и вернулся к своей стрекозе. Сел на пол, скрестив ноги, взял недорезанное крыло и попытался вернуться в рабочее состояние. Но мысли разбегались. Из угла доносилось ровное дыхание спящего (или притворяющегося спящим) человека. Холодильник гудел. Нат резал бумагу и думал о том, что вахтерша сказала про жизнь с соседями. И что жизнь эта, кажется, будет очень длинной и очень неудобной. В какой-то момент он случайно уронил ножницы. Лязг получился громким, как выстрел. — Не шуми, — раздалось со стороны кровати глухое, без поворота. Нат вздрогнул. — Я и не шумлю. Работаю. — Работай тише. И снова тишина. Такая плотная, что хоть ножом режь. Натаниэль посмотрел на широкую спину в серой толстовке, на светлые волосы на подушке, он все-таки подушку достал, пока Нат не видел, и впервые за вечер ему стало не по себе. Не от того, что в комнате кто-то есть. А от того, что этот кто-то вел себя так, будто его здесь нет. И Абрам не знал, как с этим быть.