Стражи Эдемского сада

      Здесь не празднуют дней рожденья. Для бывшего доминиона Западной Империи это, в общем, обычно. Если в метрополии год к возрасту человека прибавляется каждые зимние праздники, то глупо было бы предположить, что в колонии будет иначе. Возможно, это к лучшему. Не нужно будет выслушивать льстивые поздравления от посетителей утром, сидеть, будто проглотив кол, на обеде с министрами, главами парламентских партий и крупнейшими бизнесменами днём, тратить драгоценное время с друзьями в ресторане вечером. Да и... что значит день рождения одного (хотя и самого важного в этой половине острова) человека тогда, когда, быть может, уже в пригородах столицы люди умерщвляют друг друга в промышленных масштабах?         Открываю глаза. Перед ними ‒ занимающий почти всю противоположную стену гигантский экран, демонстрирующий карту боевых действий. Пёстрой гадюкой протянулся через него фронт. В последние дни синий бок змеи сделал уж очень крутую петлю, а исхудалый красный... хорошо, что он, вообще, есть. И если ещё несколько недель назад, просыпаясь, я задавался вопросом, обороняются ли мои сторонники или перешли в наступление, в начале этой ‒ удалось ли им ночью удержать позиции, то теперь ‒ насколько они отступили.         ‒ Квадрат A 15, увеличение 3, ‒ командую обновляющейся в реальном времени карте.         Секунда, ‒ и перед моими глазами один из городов центрального округа. Вокруг него скалятся несколько чёрных корон ‒ укрепления. Я ожидал увидеть своих красных воинов, обороняющими их.       Но против всех, даже самых оптимистичных ожиданий сражение идёт километрах в десяти перед укрепрайоном. Даже смертоносную петлю, грозившую сжаться над несчастным Траунсвиллом (а, значит, и окончательно прервать нашу связь с внешним миром) удалось ослабить. Подарка вроде этого я даже не ждал. Если крупнейший (и единственный оставшийся у нас) океанский порт работает, значит, не всё ещё потеряно, не задохнутся заводы и фермы в тесном мешке, не увянут сады, выросшие среди вчерашней гиблой пустыни потом и кровью сотен тысяч людей.         ‒ Общий вид.         Определённо, наши враги были слишком самонадеянны, сосредоточив столь мощные силы на одном, хотя и очень важном, участке. Не то, что прорывов, но даже сколь-нибудь заметных продвижений в глубину по всему фронту за ночь не произошло. Быть может, при такой отсрочке даже удастся...         Впрочем, вздор! В целом даже такая ситуация не изменит ничего. Людей, техники, оружия для полноценного контрнаступления у нас, попросту, нет и взять их неоткуда. Что же остаётся? Мирные переговоры? Ну, во-первых, кто на них пойдёт, если совсем недавно объединённые войска двух Империй проходили по несколько сотен километров за ночь? А сумеем ли мы сохранять хотя бы такое положение достаточно долго для того, чтобы они поняли, что это время закончилось? И даже если (если! ) ответом на оба вопроса будет «да», то какие там будут обсуждаться условия? Вновь стать колонией Запада или сателлитом Востока? Может быть. Возможно, даже удастся отстоять какую-то часть независимости. Но откровенно протекционистские по отношению к компаниям Империй тарифы, ограничения и запреты загубят всё то, что создавалось последние десять лет. А, значит, не будет больше ничего. Белоснежные хлопковые поля вновь уступят каменистым пустыням. На месте уходящих за горизонт зелёных садов вновь начнут исполнять свой безумный танец подгоняемые ветром пески. Словно рождественские ёлки, покроются табличками «Закрыто», «Аренда» и «Продаётся» башни из стекла и бетона, выросшие на месте вчерашних убогих деревушек. Вся жизнь сконцентрируется в нескольких портовых городах, где мальчики-подростки, которые теперь сидят за школьными партами, будут счастливы, если им удастся устроится грузчиками, а их одноклассницы...         Значит, надо держаться, стоять насмерть, надеясь удержать хоть часть того, что было с таким трудом создано за два десятилетия. И если удастся выиграть, хоть месяц, неделю, день, час ‒ это уже будет победой, купленным кровью отцов временем, за которое их дети поймут, какой может и должна быть жизнь. И тогда, возможно, не мы, но чьи-нибудь внуки когда-то смогут вновь её обрести. Время ‒ вот наш самый драгоценный ресурс. И непозволительная роскошь ‒ тратить его на дальнейшие размышления.       Одеваясь, вызываю ассистента.         ‒ Посетительница, ‒ коротко бросает он после «Доброго утра».         ‒ Кто? ‒ Мне нравится эта его манера общаться: без лишних слов, без дополнительных изъявлений лояльности, просто трансляция необходимых данных. ‒ Сколько раз говорил сразу докладывать?!         ‒ Госпожа Скарлетт. Только пришла. Чай предложили, пока вы будете умываться.         ‒ С этой можно и не умытым. Просто так она бы сюда не явилась. Совещание ставки?         ‒ В десять. Как назначено.         ‒ В девять, ‒ выходя из комнаты, краем глаза вижу красно-синий канат фронта, вновь затягивающийся на Траунсвилле и его окрестностях.           В приёмной на обтянутом красной кожей кресле у стеклянного стола сидела с глиняной пиалкой в руках высокая крашеная блондинка лет тридцати. Несмотря на наряд, приличный, скорее, секретарше или ассистентке (не потому ли мой помощник, почтительно став у дверей, так и не смог отвести от глаз от Скарлетт? ), на то, как она скромно заняла лишь самый край сидения, всё существо гостьи излучало силу и власть, не те, какие исходят от чиновника высокого ранга, не те, какие видишь, взглянув на матёрого вояку, но особые, куда более мощные.             Именно такая сила заставляла персонажей старых детективов делать всё, чего хотят обязательные для них Feme fatale, именно ей красавицы былых времён громили армии и стирали с лица земли величайшие города. Утешало только то, что в данном случае я мог быть уверен: её обладательница на моей стороне. С другой стороны, то, что Скарлетт пришла сюда лично, вряд ли предвещало что-то хорошее.         ‒ С днём рождения! ‒ Поднявшись со своего места, она обняла меня. ‒ Думал, я забыла?         ‒ Нет, ты, ‒ я хотел погладить давнюю подругу по плечу, но не решился, ‒ точно не забыла бы. Но, думаю, ты не обниматься сюда пришла в такую рань... Что, ‒ я сам не заметил, как перехожу на тон вроде того, которым близкие тяжело больного пациента спрашивают врача о его состоянии, ‒ завалили?         Я боялся, что Скарлетт скажет «да», надеялся, что она скажет «нет», но произошло нечто другое. Медленным шагом вернувшись в своё кресло, она молча указала янтарного цвета глазами на небольшой диванчик рядом.         ‒ Ну... спасибо за приглашение, ‒ неловко пошутил я, уже сделав ровно то, чего не имеющая здесь никаких прав гостья от меня хотела.         ‒ Не за что. Помнит ли, ‒ Скарлетт сделала небольшой глоток, ‒ господин президент данные, предоставленные Министерством статистики в позапрошлом году? То есть, я хочу спросить, ‒ она не дала мне ответить на, казалось бы, очевидный вопрос, ‒ помнит ли он их в той части, где говорится о возможностях для серийной постройки боевых модулей?         ‒ Да они, вообще, не серийные, ‒ начиная понимать, к чему клонит собеседница, я тоже взял пиалу, ‒ изначально ведь и прототип был нужен для того, чтобы в соответствии с его спецификацией и опытом использования заказывать машины и их части... в том числе у частных фирм, в том числе, со штабквартирами в нейтральных странах... ну... у Восточной империи, иначе говоря. Только, Скарлетт, если ты думаешь, что во время войны глава государства будет...         ‒ Я быстро, ‒ чуть улыбнулась женщина, ‒ ты, вот, сказал, ‒ она вновь отпила, ‒ что теперь нельзя его использовать таким образом. Но ведь способность создать собственный прототип боевого модуля, мощнейшего, как все мы понимаем, оружия на сегодняшний день, да ещё и во время войны ‒ это, знаешь ли, неплохой козырь в переговорах. И если я скажу, что он у нас есть, то при определённых условиях...         ‒ Думал, ‒ кивнул я, ‒ много и долго. Но во-первых, сама возможность переговоров под вопросом, по крайне мере, пока. А во-вторых, ‒ словно отражение проезжающего по другой стороне улицы автобуса в стекле витрины, перед моим глазами встала картина давно минувших дней: старый дом, выстроенный в колониальном стиле, умелая и смышлёная девочка, храбрый и сильный мальчик, знающие друг друга почти с пелёнок, тёплый после знойного дня каменный забор, за ним ‒ парк и река, ещё одна ограда, а дальше... дальше одни лишь гиблые пески до самого горизонта, обещание вырастить среди них цветущий сад и во что бы то ни стало защитить его от «плохих»... ‒ а во-вторых, госпожа директор, оружие существует для того, чтобы им воевать. И мы с вами это очень хорошо понимаем.         ‒ Ах так! С необычайной для себя резкостью поднялась Скарлетт. ‒ Тогда только один вопрос: моя тачка или твоя? А то подарок тебя уже заждался...         Краем глаза уже в холле на светодиодной карте, занимающей стену высотой в добрых два этажа, я замечаю, как почти под прямым углом синяя полоса копьём пронзает бок красного змея почти у самой столицы. Так вот, что значило это затишье! Тогда, тем более, надо спешить.           В сопровождении приятного густого баса мощного двигателя летит по идеально ровной, словно утюгом выглаженной бетонной полосе, окружаемой всё более высокими скалами приземистая спортивная машина в сине-чёрном кузове. Её водитель без умолку обсуждает организационные и технические подробности по гарнитуре, единственный пассажир, вооружившись планшетом, даёт распоряжения необычно молодым, лишь погонами и лампасами отличающимся от зажиточных фермеров маршалам и генералам. Причудливым фейерверком сопровождают нас белые облака шрапнельных разрывов.         Да, ситуации, хуже, чем эта, я за всю жизнь и не припомню, да, мои подчинённые по всем линиям, будто бы только её они и ждали, теперь навалились на меня со своими проблемами, да, на рабочем месте прекрасной спутницы всё, кажется, тоже идёт не лучшим образом. Но на фоне всего этого я в какой-то момент начинаю чувствовать какое-то мерзкое, жестокое, не стоящее, быть может, и одной миллионной части тех пота и крови, страданий и смертей, что выпали на долю и военных, и гражданских, но облегчение. Теперь, по крайней мере, всё ясно, ясно, как тогда, когда я с какой-то палкой в руках защищал Скарлетт от соседской собаки. Здесь ‒ «хорошие», там ‒ «плохие». И точно также, как тогда только я мог встать между жуткой пастью и несчастной девочкой, теперь я точно знаю, что следует делать. Разница, быть может, лишь в том, что теперь эта же самая девочка вырастила дерево, отпилила одну из его веток и, приладив удобную ручку, собирается вручить мне.         И вот, распоряжения даны, а проблемы улажены. Новых не предвидится, ведь связь перестала работать. Говорить больше не о чем, нет смысла обсуждать то, что и без того хорошо известно. Остаётся только мчаться, мчаться к тому рубежу, за которым либо смерть, либо... Да полно, есть ли теперь другие варианты? Лишь замедлив стремительный бег железного скакуна, миновав проходную, на медленно спускающейся во чрево горы платформе Скарлетт решает нарушить воцарившуюся тишину:         ‒ Я лично займусь подготовкой к пуску. Я и четыре инженера. Остальные эвакуированы. Без них справимся.         ‒ Точно справитесь? ‒ Я был ей благодарен, ведь за последние несколько минут очень хорошо понял, насколько страшным может быть молчание.         ‒ А как иначе, ‒ невесело усмехается подруга, ‒ мы, вон, даже ловушку для плохой девочки когда-то впятером соорудили, а уж тут-то...         Не договорив, она не вышла и не вылезла, а, скорее, выскочила из автомобиля в облицованный серебристым металлом ангар. Тотчас же, скинув костюм офисной работницы, Скарлетт начала натягивать рабочий комбинезон. Это было прекрасное зрелище, но было здесь и ещё кое-что, заставившее о нём забыть. Я, конечно, много раз видел чертежи, спецификации, 3D модели, фотографии и видео с новой машиной. Приезжал я и сюда, чтобы увидеть её, окружённую строительными лесами. Но то были лишь неясные тени, лишь приготовление ко встрече с могучим стальным воином, перед которым я теперь предстал.         Огромный, вдвое выше президентского дворца, с крыльями, способными закрыть ещё два таких, стоял на своих титановых стопах красно-синий гигант. Его глаза, ‒ единственное что оставлял открытым исполинский «шлем» с забралом, светились ярко-красным светом, светом всей той крови, что вверенному мне народу приходится теперь терять и той, что уже очень скоро, прольётся в отместку за неё. Гигантские пушки на плечах исполина будто говорили «Доверься нам! Ради тебя мы сокрушим любого, и погибнем защищая нашего недолгого хозяина. Когда же это случится, ‒ разнесём в щепки и саму преисподнюю. Для этого мы родились и живём». Но главным оружием первого и единственного боевого модуля Республики Новый Голланд были даже не они, и не ракетные установки по обе стороны «панциря», и не два плазмагана по бокам «шлема». Металлические пятерни сжимали рукоять длинного, словно сотканного из света ночного светила меча.         ‒ Госпожа Скарлетт, ‒ вновь вернул меня в реальность уже нетерпеливый, не лишённый приятности, но словно созданный для того, чтобы принадлежать деловитой и немного занудной пухленькой коротышке в толстых очках голос, ‒ приносит свои извинения за то, что не может проводить господина президента. Переоденьтесь и садитесь в машину... Может, вам помочь?         ‒ Нет, я сам. Занимайтесь, чем вам поручено... Маленькая Энн.         Чуть улыбнувшись, девушка с необычной для своих габаритов ловкостью бежит к винтовой лестнице. Она тоже знает, что и как ей делать. Правда, даже сквозь деловитое выражение, сквозь эти, смотрящиеся почти как часть карикатуры на «ботаника» очки, на её лице сквозят озабоченность и даже страх. «10, теперь уже 10», ‒ бормочет она, дорогой поглядывая на небольшой приборчик в синем корпусе.         И вот прозвучали тысячу раз заученные команды диспетчера и ответы на них. Натянуты прочные ремни, погасли табло. Вот-вот должно раздаться заветное «Запуск! ». Но что это?! Почему в моих наушниках вместо бодрого (о! когда надо, она умеет быть не только змеёй, завлекающей в свои кольца очередную жертву! ) голоса Скарлетт звучит сигнал тревоги, прерываемый сначала обеспокоенными речами, а потом агонизирующими криками её помощниц?! Нет, это уже не подготовка к бою, это убийство! Сама собой тянется рука в нейлоновой перчатке к рычагу катапульты.       ‒ Не вздумай! ‒ сигнал отключён, наступившую, почти зримо обволакивающую весь этот чёртов ангар тишину слова Скарлетт прорезают тупым ножом. ‒ Девчонки убиты выбросом при продувке твоих двигателей. Отчего-то они сработали чуть не на полную мощность. А если бы мои помощницы и выжили... Термоядерная установка дала выброс. Ещё утром. Помешать ей не удалось. Сначала 7, потом и 10 зиверт. После такого не живут. Выходит, они уже были мертвы, когда всё это случилось, и я. А, значит, и ты. Возвращаться тебе уже некуда. Борт 001, боевой модуль «Мордред», запуск!         ‒ Запуск! Прощай, Скарлетт...           В тот день, день последней большой битвы за Новый Голланд только одно по-настоящему серьёзное препятствие встало на пути союзных войск. Словно самый страшный из демонов преисподней красно-синей молнией вырвался он из скрытого в скалах подземного ангара. Словно сама Смерть серебристой косой разила и воинов, и технику прежде, чем люди успевали понять, что происходит, а машины ‒ проанализировать ситуацию. Три из пяти боевых модулей были повергнуты, разбив плато на каменные щепки. И двум оставшимся было не суждено вернуться на базу без серьёзных повреждений. Когда же эта безумная вакханалия, этот дикий танец наконец завершился, из-под обломков адской машины вылез ни кто иной, как мятежный правитель этой земли, облачённый в комбинезон пилота.         ‒ Похороните меня здесь и рядом со Скарлетт, ‒ заявил он окружившим солдатам прежде, чем пустить в собственный висок последнюю из девяти пуль армейского пистолета.           И по сей час юные защитники свободной Республики приносят ей клятву верности у памятника отважному воину и мудрой мастерице, возведённому их врагами как дань уважения. И, как говорят, в часы присяги будущих пилотов боевых модулей и их техников, даже если её приносят в самый пасмурный из дней, каменные лица озаряют удивительно яркие лучи солнца.