In Uniform

***

❝ Когда у тебя в руках

чья-то жизнь, это так повышает

тонус! ❞ «Пираты Карибского моря: На краю Света»

      — Коля, при всій моїй повазі до тебе, дозволь поставити тобі одне животрепетне питання, яке Інші ссат задати.       Степан глядит строго, прямо в душу, как отец на провинившегося сына, которого так и хочет хорошенько огреть армейским ремнём по шее. Получать сейчас Коля не горит никаким желанием, тем более что Степана он опасается больше любого немецкого танка. Но и увиливать от ответов нельзя. Нужно собраться с духом и сказать то, что требуется:       — Давай.       — На кой хуй ти притягнув німчуру до нас? Ти хоч уявляєш, що з нами зроблять через це нечта? Його прибити до біса собачим треба!       А ответить Коля не может.       Он сам не знает, зачем.       Косится в сторону Клауса, что мирно припал к его плечу и дремлет уже, наверное, добрые полчаса. Его грудь медленно вздымается вверх-вниз, а из глотки вырывается хриплое, отдающее болью, мурчание. Оно неудивительно: все омеги мурлыкают, если им больно. Это непроизвольный процесс, организм так пытается ускорить процесс заживления.       Степан хмыкает и смотрит выжидающе, а Коля стыдливо опускает голову, поджимает губы, треснувшие от холода, и выдавливает:       — Я не знаю.       — Да?       — Я не знаю!       Уже более отчаянно выдаёт Коля, а Клаус на его плече немного дёргается, но глаза не открывает. Вымотался. Тело, видать, слишком сильно болит. Чудо, что Клаус, вообще, выжил и продолжает отчаянно цепляться за существование несмотря на то, что он пребывает в окружении врагов. А к одному и вовсе ластится, будто никакого плена и не было.       Степан рычит сквозь стиснутые зубы:       — Не знаєш? А повинен! Його або пристрелити, поки не зміцнів, або… або думати, як приховати, що він німчура погана!       — Не могу я пристрелить омегу!       — А він міг. І напевно жодну вбив.       — Но я не он.       — Так нахуй монстра захищаєш?       Тут Коля начинает заметно мяться, а потом осторожно отодвигает ворот фрица, припускает бинт, обмотанный вокруг шеи, и демонстрирует относительно свежую метку. Знал, что нужно было себя контролировать, но не удержался.       И эти последствия, мягко говоря, Степана не радуют:       — Коля, скажи мені чесно. Ти дебіл? Нахуй ти його вкусив?!       — Я случайно!       — А трахнув ти його теж випадково?!       — Я просто… потянуло меня к нему, понимаешь? Я не смог сдержаться, он мне сам там… Он там сам ко мне полез, вот я и….       — Тобто поки ми працювали, ти сношався з німчурою?       — Нет я… Это было всего один раз. Он меня к себе позвал, а потом он полез…. А я не смог удержаться. Ну тянет меня к нему, ничего не могу поделать! Пахнет он так, что крышу сносит, понимаешь? Вот… вот у тебя с женой как?       — Не приплетай её сюда.       — Я не о том… Ты же себя в руках рядом с ней держать не можешь. Вот и я рядом с этим Клаусом не могу держаться.       В ответ неодобрительный взгляд и глухое рычание. Осуждать Коля не может: он бы сам себе по шапке надавал. Нельзя так много сил тратить на врага, что даже по-русски не может говорить. Но это ещё и омега, которому Коля оставил метку, который с ним любезничал, который пытался выбить ему условия получше, который прямо сейчас доверчиво жмётся, мурлычет, доверяя на все сто процентов, если не на тысячу. Это мешает.       Клаус сквозь дрёму потирается щекой о плечо Коли, и тот крепче приобнимает, думает, что нужно найти ему одежду, чтобы не вызывать подозрений у своих. Пока на плечах Клауса только куртку Коли, а на голове — его же шапка.       Степан продолжает глядеть искоса, пока Аня робко не подаёт голос, обрывая напряжённую, натянутую тишину:       — Он сам мне отдал слепок ключа.       — Що, прости?       — Он сунул мне в карман слепок ключа и сказал, чтобы я освободила Ивушкина. Он не отдал простые ключи, потому что боялся, что его застукают.       Все обмениваются взглядами, а Коля чувствует тупую жалость в груди. Не к себе, а к фрицу, к которому ничего, напоминающего на любовь, не испытывает. Просто странная привязанность с львиной долей животного желания. Трахаться с Клаусом определённо приятно: он ласковый, нежный, отдающий всего себя. Он цеплялся за плечи, мурлыкал, тихо мычал и смотрел с наивным обожанием, перетекающим в искренний восторг.       Раздаётся напряжённый, отдающий отчаянием и непонятным сочувствием голос Степана, что бросает в костёр ветки:       — Він втріскався в тебе по вуха.       — Его просто…       — Не просто. Він тебе любить. Не думав, що ці тварюки здатні любити. Він або бракований, або не німець зовсім. (Не просто. Он тебя любит. Не думал, что эти твари способны любить. Он либо бракованный, либо не немец вовсе).       Снова Коля смотрит на сопящего омегу, чья щека изуродована, слегка гладит её кончиками пальцев, а потом с горечью произносит:       — И теперь он моя ответственность.

***