In Uniform

***

❝ Я сделаю ему предложение,

от которого он не сможет отказаться. ❞ Крестный отец

      — Setzen Sie sich bitte, — почти мурлычет Клаус, лениво кивая в сторону стула, стоящего напротив него, и легко улыбаясь.       Николай хмурится, смотрит на Анну, та спешно облизывает пересохшие от волнения губы и быстро переводит:       — Он просит вас присесть.       Садиться и видеть изуродованное лицо фрица — последнее, чего Николай сейчас хочет. Он бы и рад заехать по носу своего «надзирателя», но понимает — нельзя кусать руку, которая кормит и временно оберегает, необходимо стиснуть гордость в стальных кандалах и просто перетерпеть томительные минуты почти наедине с фрицем. Несколько жеманным и «воздушным», что ли. Есть в нём нечто такое, что присуще обычно женщинам.       Стул немного скрипит под тяжестью тела Николая, а тот с вызовом смотрит в прищуренные глаза. Их радужка светлая, придаёт изуродованному лицу некий приятный шарм, но не более. Есть что-то такое в этом немце, что отталкивает и немного даже отвращает. Черты слишком мягкие для альфы или беты, слишком много жеманности и странной нежности. Кожа выглядит очень мягкой, почти бархатной, а шея довольно притягивающей.       Клаус ловит на себе изучающий взгляд, широко улыбается и смеет подмигивать, из-за чего у Николая скапливается отвращение в глотке. Он хочет придушить фрица, чтобы тот не смел вести себя самодовольно и нагло. Но, к сожалению, положение принуждает сидеть тихо и не открывать рта, пока не спросят напрямую. А Клаус будто не торопится.       Он принюхивается, улыбается, а Николай невольно копирует его действия, но ощущает только собственный запах. Правда, даже это не заставляет поверить в то, что Клаус — бета. Иначе бы он не принюхивался, не приглядывался бы.       Но мысли обрывает сам Клаус:       — Versuchen Sie es nicht. Sie werden meinen Geruch nicht riechen.       Анна тут же торопится перевести:       — Не пытайтесь. Вы всё равного ничего не учуете.       — Чё?       Николай хмурится, а Анна не успевает перевести, как Клаус, явно поняв смысл по интонации, сам начинает отвечать:       — Ich bin sterilisiert. Ich kann keinen Geruch haben, Kinder haben und eine Familie gründen. In Deutschland werden solche Operationen für alle Omega-Männer durchgeführt. Aber ich habe gehört, dass Russisch nicht so ist. Erstaunlich.       Что-то болезненное и завистливое прямо-таки сквозит в голосе Клауса, а на лице Анны отпечатывается выражение ужаса и странного сочувствия, пока Николай просто напряжённо молчит и пытается разобрать хоть что-то в чужой речи.       И всё же Анна набирается сил, чтобы всё перемолоть:       — Я стерилизован. Я не могу иметь запаха, иметь детей и заводить семью. В Германии такие операции проводятся всем мужчинам-омегам. Но я слышал, что русские так не делают. Удивительно.       Удивление кусает Николая, и он вскидывает брови, косится на Клауса и думает, как не сразу догадался, что перед ним искалеченный омега, а не жеманный альфа. Тут же в мозг проникает и отвращение к Рейху, ещё большее, чем было до этого. Там смеют уродовать омег и бросать их на войну, пока в Советском Союзе парней-омег в армию в жизни не возьмут.       А тут искалеченный омега, лишённый того, к чему, по мнению Николая, неосознанно тянутся все представители «слабого пола» — к семье. Это всё равно, что забрать у успешного бегуна ноги. Жить можно, но стоит ли оно того. Но тут Клаус добавляет:       — Aber ich kann das immer noch tun.       — Но я все еще могу это сделать.       Моментально переводит Анна, пока Клаус осторожно, но требовательно подносит ладонь Николая к своей шее и начинает едва слышно мурчать. Звук рванный, скрипучий, будто трактор заводится. Но действует он на Николая сразу.       По телу того пробегает дрожь. Если сперва ему хотелось вырвать руку из хватки немца, то сейчас он сам укладывает вторую ладонь на шею, чтобы лучше прочувствовать мурлыканье. Оно невольно относит в детство, в моменты, когда мама прижимала к себе, мурлыкала колыбельные, одаривала теплом, успокаивала и помогала уснуть.       Клаус сам жмурится и словно старается издать звук погромче и почётче, словно надеется впечатлить этим того, кто его ненавидит. И это нет-нет, но получается. Наверное, виной инстинкты, приближающийся гон, но Николай не может заставить себя отпрянуть от фрица или воспользоваться моментом и задушить его. Перед глазами сейчас не грозный, безжалостный нацист, а испуганный, одинокий омега, ищущий поддержку даже в пленных.       Анна смотрит на это с львиной долей любопытства, смешанного с непониманием. Конечно, её не настолько сильно впечатляет мурчание, как и любых других бет. Это Николай внезапно ловит себя на остром желании прижать к себе Клауса, погладить его по коротким волосам и пообещать, что всё будет хорошо. Нет-нет, пора прекращать об этом думать. Но тупая жалость сковывает сердце. Почему-то мозг рисует картинку того, как маленького Клауса поволокли к врачам, где навсегда изуродовали, оставили неполноценным и лишили «омежьего счастья».       Раздаётся голос Клауса:       — Gefällt es Ihnen, Nicholas?       А Аня, немного замешкав, всё же выполняет свою работу:       — Вам нравится Николай?       — Да-да, — заворожённо отвечает Николай и, поддавшись порыву, прижимается лбом ко лбу фрица, которого ещё недавно хотел задушить.       Тот смотрит немного удивлённо, прямо в душу, будто о чём-то хочет попросить, но не решается. Это что-то позорное, личное, сокровенное, запрещённое, то, что должно остаться в пределах этого кабинета и никогда не уйти.       В конце концов Клаус на выдохе спрашивает:       — Kannst du mit mir schlafen, Nicholas?       Воцаряется молчание. Анна медлит, но сталкивается со злобным фырканьем Клауса, что принуждает приступить к работе:       — Он хочет… Он спрашивает, можете ли вы с ним переспать, Николай.       Тот замирает. Удивлённо таращится на искалеченного фрица и думает, насколько мерзко будет сношаться с ним. Собирается отказаться, но снова чувствует это жалобное, полное боли и мольбы. Оно играет на инстинктах, будоражит воспалённый гоном разум. Конечно, намного лучше кого-то трахнуть, а не переживать этот период в одиночку.       Потому Николай и бросает короткое:       — Могу, пусть раздевается.

***