Далёкие звёзды

      В институте Нина ориентировалась с лёгкостью — оказалось, ей здесь уже приходилось бывать по служебным делам. Одними из первых нашли аудиторию, удобно расположились. Первый день — большею частью вводный.              На первом же занятии выбирали старосту. Желания никто не высказал, все отмахивались. Видная чернобровая молодуха обвела аудиторию внимательным взглядом, и безошибочно остановила его на Нине. Та чуть приподняла брови и едва уловимым кивком указала на Анну.       Выбрали ту всеобщим голосованием за пару минут, не дав и слова толком сказать.              Нина повернулась:       — Поздравляю. Теперь месяц будешь бегать ни за здорово живешь. Раньше во время учебы не приходилось?       Анна покачала головой:       — Нет. В универе как-то всегда желающие находились.       Нина пояснила с легкой ухмылкой:       — Сравнила. Там сама знаешь, сколько преимуществ было. Связи со всеми преподавателями, льготы, зачеты-экзамены. А здесь? Удостоверения через месяц все получат и разбегутся.       И скомандовала:       — Так, староста, первое задание. Собрать со всех деньги и организовать закупку продуктов. Вечером гуляем. Девочки, кто за?       Проголосовали вновь единогласно.              

***

      Вечером того же дня.              Анна по наивности решила: раз вернулись в комнату — сейчас наденут пижамы и лягут спать.       Нина пододвинула Анну, уверенно расставила стулья, высыпала на тарелку оставшиеся бутерброды. Анна вздохнула. Сейчас явно станет уговаривать на продолжение банкета. Часы как раз показывали одиннадцать.              Только что закончился всеобщий «сабантуй». Посидели на кухне хорошо, большой дружной компанией. Первый день всегда — для знакомства. Женщины закупили продукты, выпивку принесли каждый свою. Нина выставила на общий стол бутылку вина с яркой этикеткой, Анна — домашнюю сливовую наливку. Мама сама делала, каждый год, по своему проверенному семейному рецепту.              Хорошо посидели. О чем только не говорили, обо всём — об уроках и о свекровях, о местном страшном маньяке, о заучке, которая у кого-то уже вторую учительницу «съела» — она, пожалуй, пострашнее любого маньяка будет (Нина поперхнулась). Так хорошо посидели, словно знали друг друга давным-давно. Анна говорила мало, больше слушала. Она впитывала — это ощущение общности, единого организма. Единые мысли, одно дыхание — в такт цоканью чашек, таких же разномастных, как и бутылки.              Сидели бы еще долго, но в одиннадцать пришла комендантша и с кухни всех прогнала. Пересмеиваясь, компании разбредались по комнатам — звали и Анну с Ниной, звали упрямо и уже не очень трезво. Анна пыталась отказываться, то вежливо, то настойчивее — её не слышали. Выручила Нина. С кем-то обнялась, с кем-то посмеялась — и в результате они с Анной тихо и незаметно ушли к себе.              Анна посмотрела на стену, на обои в веселеньких цветочках, на старый шкафчик, весь в наклейках. Она то ли слишком много сегодня выпила, то ли слишком мало.       Нина обернулась:       — Уважаемая Анна Викторовна! А не осталось ли у вас случайно бутылочки этой изумительной сливянки?       Анна, хорошо подготовленная к поездке благодаря коллегам, качнула головой:       — Случайно нет.       Открыла сумку:       — А вот нарочно — осталась.       — Наш человек! — Нина уверенно забрала бутылку, тут же открыла и разлила по чашкам.              Экран старенького цветного телевизора мельтешил и временами подмигивал, но звук оставался четким и громким.        Нина щелкнула пультом, пытаясь поймать очередную музыкальную программу, попала на местные новости и поморщилась.       «Череда ужасных убийств так и не раскрыта. Вот последняя жертва — двадцатипятилетняя Лилия Коростылёва, найденная задушенной четыре недели назад…» — ухоженная и стильно одетая журналистка вовсю вещала с экрана, старательно закатывая глаза и делая трагическое лицо.        Анна взглянула на довольно четкую фотографию светловолосой девушки. «Почти ровесница», — отметила машинально.              Местные жуткие новости, только что обсуждённые на кухне, вдруг перестали быть просто разговорами. Возникло странное желание — выключить звук и отстраниться. Нина, похоже, испытывая то же самое, уже вновь потянулась к пульту, но тут кукольную журналистку сменил серьёзный мужчина в форме.              Строгое лицо с чётко очерченными линиями, прямой жёсткий взгляд. Рекомендации жителям города, просьба сообщать обо всех подозрительных лицах, четкая уверенность: полиция приложит все усилия, полиция всех защитит… Но — было, или вдруг показалось Анне: на долю секунды мелькнула усталость в тёмных глазах.        И вдруг стало холодно — словно реальная зима на миг вышла из экрана.       Где-то там действительно умирала на мёрзлой земле девушка в светлой шубке — и никто её не защитил.              Нина, передернув плечами, потянулась выключить телевизор.       Анна отодвинула пульт:       — Оставь.       Нина глянула на неё, на экран — тонкая улыбка скользнула по губам. Всё-таки забрала пульт, но выключать не стала — лишь попробовала изменить настройки. В результате цвет пропал вовсе, но зато картинка приобрела нежданную четкость.              Лицо на экране — только что живое, почти обычное — вдруг стало другим. Резче проступили скулы, под глазами легли тени, губы обозначились твёрдой линией.       Свет и тень разделили лицо — словно жизнь — на до и после. И в этой неожиданной графичности проступило что-то иное, лишённое украшений. Без цвета он казался правдивее — и опаснее.       Телевизор тихо гудел, словно ничего не случилось. А на экране человек продолжал говорить — только теперь каждое его слово звучало так, будто было выведено чернилами по белой бумаге.       Анна мотнула головой. Всё чушь. И тени за окном — всего лишь налетевший декабрьский ветер.              Повернулась к Нине. Та резко отвернулась от экрана, усмехнулась с чуть заметной ехидиной:       — Что, подруга, понравился?       Анна пожала плечами и ответила небрежно, как ответила бы на вопрос об очередном актёре:       — Наверное, немного понравился.       Та чуть сморщила носик:       — Да ну, староват. А у старого хрена обычно старый хрен.       Анна чуть передёрнулась. И не дав ей возразить, Нина снисходительно посоветовала:       — Если ты ничего против папиков не имеешь, то хотя бы выбирать с толком надо.              Анна запнулась, попыталась ответить с той же насмешкой:       — А ты, значит, против что-то имеешь?       Нина откинулась на спинку стула — тот протестующе скрипнул.       — Мне сейчас ни к чему. Мне еще у себя работать, авторитет приобретать, связи, — пожала плечами, — сейчас без этого не обойтись. А там видно будет.       Прищурилась:       — Хотя… Этот держится ничего так, впечатляет. Так что, на безрыбье…       Анна даже о возмущении позабыла. Хмыкнула:       — Ты о чем? Нина, это же телевизор.              Нина подняла чашку, задумчиво глянула на недопитую наливку — и допила одним большим глотком:       — И что такого? Кого нам еще тут обсуждать? А ты сколько уже работаешь — три года, четыре? — а у тебя мужиков так и нет. Вдруг тут что-нибудь и попадётся невзначай.       Анна отмахнулась:       — Мне оно не нужно.       И на скептический взгляд:       — Действительно не нужно.              Милицейского чина на экране сменили спортсмены с шестом.       Нина глянула с чуть замутнённым сливянкой пониманием:       — Что, тоже достали наши клуши своей философией — за любого придурка, лишь бы замуж? Посылай их подальше. А развлекаться надо, конечно. Только подальше от родных пенатов.       Анна взяла протянутую чашку. Посмотрела — на опустевший экран, на Нину — и всё же отпила.       Нина потянулась и чокнулась своей чашкой о почти пустую бутылку:       — Не грусти, подруга. Не пропадём.