Далёкие звёзды

      Утро сегодня не радовало. За окном стояла серая пасмурная стынь, ветер свистел в щелях между окнами. На подоконник положили обе подушки и свернутое покрывало — стало гораздо теплее.       — А спать мы на обледеневших наволочках будем? — поинтересовалась Анна.       — А, — отмахнулась Нина. — К вечеру нагреем.              Нина сидела перед единственным зеркалом уже сорок минут, Анне оставалось лишь маленькое, карманное.       — Ты собираешься на занятия или на приём к министру? — не выдержала Анна, застёгивая пуговицы строгой шерстяной блузки.       — Я же должна выглядеть прилично, — Нина чуть наклонила голову, проверяя линию стрелки, и облизнула губы. Критически посмотрела на них и положила еще один слой почти бесцветной помады. — Всё же к следователю на приём.       Сегодня Нина одевалась особенно тщательно: строгая юбка чуть короче обычного, тоненький свитерок — с заметным вырезом на груди. На тормошения Анны почти не реагировала, лишь отмахивалась.              Но Анне действительно ведь нужно быть в институте если не раньше всех, то хотя бы не позже. С утра отмечать посещения, а потом и для следователя списки подготовить.       То, что она вновь увидит следователя, наперекор всему отчего-то радовало.              Анна не выдержала:       — Ты правда думаешь, он будет смотреть, кто как одет?       — Все смотрят, — философски заметила Нина. — Если человеку даны глаза, он всегда найдёт, на что ими смотреть.       Она поправила ткань на груди. В обтягивающем свитерке Нина смотрелась сегодня особенно эффектно.       Наконец отступила от зеркала, удовлетворённо улыбнулась своему отражению и защелкнула косметичку.       — Всё. Пошли спасать науку.       — Или себя от опоздания, — хмыкнула Анна.              К остановке шли быстрым шагом, почти срываясь на бег. Вчерашней морозец сменился промозглой сыростью, небо висело свинцовым, давящем куполом, готовым выдать очередную порцию снежной крупы.       Анна поёжилась, плотнее запахнула воротник пальто и непроизвольно взяла подругу под руку.       Они ускорили шаг.       — Оттепель будет, — перекрикивая вырвавшийся из-за угла порыв ветра, заявила Нина.       Анна глянула удивленно.       — Ветер юго-западный. Будет или снегопад, или оттепель. Или и то, и другое.              Анна сразу же заметила милицейскую машину у крыльца. Синяя полоса на боку ярко выделяла её среди еще нескольких, припаркованных у обочины.       — «Волга», — прокомментировала Нина, и даже голос чуть изменился, стал более низким и протяжным: — Начальство лично явилось…              Анна молчала, даже не слыша. Она смотрела.       Он взбегал впереди них на крыльцо, иногда легко, явно даже не замечая того, перепрыгивая через две ступеньки разом.       — В траве сидел кузнечик… — пропела вполголоса Нина. — А ничего так, мужик, в форме. На вид ему можно дать… а можно и не давать.              Анна вдруг покачнулась и ухватилась за перила.                    Девушка идет по темной улице, спешит куда-то. Сколько сейчас времени, Анна не знает. В начале декабря темнеет рано. И вдруг всё исчезает — улица, город, дома. Всё становится неважным. Болит голова, тошнит. Перед лицом — темная грубая ткань, голова мотается в такт шагам. Её куда-то несут? Довольно долго. Вот перехватывают сильнее, она пытается вырваться — резкий удар — и темнота.       И её опять несут, затем бросают на пол — но ей уже всё равно. Она уже не здесь.              Взгляд Нины заметно напряжен:       — Идем, пора.              В аудиторию вошли одними из первых. Нина искоса посматривала на Анну и болтала несколько больше обычного.       — Губы накрась. Бледная, как смерть. Или хотя бы покусай, — достала зеркальце из сумочки, хмыкнула: — а то пока другие покусают, вовсе посинеешь.       Анна кивнула, взяла машинально, провела блеском по губам.       Та продолжала:       — Не бойся, не съест. Молодых и красивых не едят — они для другого предназначены. А тут и глянуть особенно не на кого. Есть несколько довольно свежих, но в целом — слегка принаряженная деревня.       Анна очнулась и обернулась к Нине с заметным возмущением. Открыть рот не успела.       — Да ты особо не гордись. В его глазах мы в той же когорте.              Разговоры в аудитории всё о том же:       — Жуткий маньяк! Даже в город страшно выйти. Когда его уже поймают?       Кто-то фыркнул:        — Когда ловить начнут.              На перемене Анна забежала в ту же аудиторию — странно пустую. Глянула - Штольмана еще не было.       На мгновение запнувшись, задержалась у двери. Из коридора шагнул капитан, кажется, Синельников, взял списки учащихся. Попытался пошутить о чем-то — Анна лишь посмотрела недоуменно. Капитан, как-то сразу нахмурившись, отстранился и замолчал.              Анна поспешила назад на занятия. Зачем спешила? Сидела, не слыша из лекции ничего — слова сливались в один сплошной гул.       Наконец-то зашла секретарь с папкой в руке:       — Анна Миронова, вас просят.              Коридоры института казались непривычно тихими, хотя занятия уже начались. Двери аудиторий были закрыты, за ними глухо звучали голоса преподавателей, иногда прорывался смех — слишком обычный для этого дня.       Анна остановилась у знакомой двери раньше, чем успела осознать.       На этот раз дверь аудитории была приоткрыта.       Штольман стоял у окна спиной ко входу. Руки за спиной, неподвижная фигура на фоне серого зимнего света. Он обернулся прежде, чем она шагнула.       — Проходите, Анна Викторовна.       Комната выглядела точно так же, как и вчера.       То же окно с блеклым зимним светом, тот же стол, аккуратно освобождённый от лишнего, та же папка у правого края — только теперь раскрытая.              Отчего-то не предложил сесть сразу. Несколько секунд просто смотрел — внимательно, не отводя взгляда.       В потемневших глазах была ночь — и был ясный день.        Анна отчего-то смутилась и опустила взгляд. Он предложил стул, лишь затем сам опустился напротив.       Неуловимо изменился голос:       — Как вы себя чувствуете?       Анна чуть запнулась. Вскинула синий взгляд:       — Спасибо, всё хорошо.              — Я просмотрел данные ваши и кафедры. Но меня интересует всё то, что не попало в официальную сводку. Всё, что происходит по личной договоренности — не отмеченные опоздания, не указанные пропуски.              И вновь что-то непонятное во взгляде. Анна сама не поняла — что сейчас было, вот только что? Они же о деле. Ответила уже уверенно:       — У меня всё правильно. Конечно, во время учебы случается разное, но вчера был фактически первый полноценный учебный день. Все находились на месте — это точно.       Она не сказала — «кроме Кристины», лишь запнулась.       Он услышал — и понял.       И произнес гораздо мягче:       — Вы наверняка обсуждали между собой. Женщины замечают многое, даже если осознают не сразу. Сейчас важна каждая деталь. Самая мелкая.              Вспомнила вдруг: «Штольман найдёт. Ему в конце девяностых самые безнадёжные дела сбрасывали», — и решилась. Отчего-то так хотелось помочь - именно ему.              — Действительно, сегодня только о том и говорят. Говорят, её подстерегли на выходе, на заднем дворе и затащили в сарай.       Смотрела неожиданно прямо, замечая каждую мелочь — чуть сощурившиеся глаза, чуть дернувшийся уголок губ.               Тот промедлил. Любопытство толпы, для которой любая трагедия — лишь шоу. Но если хочешь услышать ответы — иногда надо играть в откровенность.       Кивнул:       — Да. Это основные факты.              И Анна продолжила. Слишком темным был взгляд напротив. Слишком напоминал — что? Где-то всегда есть те, которые поймут и услышат.       — Вы уверены? А если её принесли откуда-то из другого места? Тогда искать надо не в институте.              Штольман подобрался мгновенно:       — Отчего вы так решили?       Анна опустила взгляд.       Перед глазами на мгновение снова мелькнула темнота, грубая ткань, ритм чужих шагов:       — Иногда я… просто что-то вижу.              Штольман смотрел сощурившись. Мозг мгновенно анализировал детали. Подобный вариант в заключении был упомянут как один из возможных.       Но откуда ей знать? Анна сообщила много полезных данных. Но, возможно, да и скорее всего — не все. Понимание того, что откровенничать с властями опасно — сидит в подсознании. На уровне выживания вида.       Но девушка молода. Она наивна и откровенна — и скрывать считает неправильным.       Видела сама? Или слышала разговоры, обсуждения, сплетни? И вычленила нужный фрагмент.              Взгляд без давления, мягкое:       — Это возможно. Я приму к сведению.       Вопросы, ненавязчиво, обо всём. Когда приехала, откуда и с кем? С подругой — это интересно. Одна практически не оставалась. Чем занимались в институте и вечером в общежитии? О чем говорили?       Голубые глаза смотрели открыто и прямо, чистые, словно весеннее небо среди зимы.       Они проговорили довольно долго. Штольман успел узнать некоторые полезные сведения и попутно услышал, какой хороший и милый городок Заозёрск — и решил никогда и ни в коем случае туда не ездить.              Провёл до двери, отчего-то остановился на пороге — и глянул вслед.              Подробно расспросил всех прочих студенток, особенно тщательно — её подругу. Что ж, у девушек оказалось безукоризненное алиби. Очень четко и рационально изложенное этой же подругой.       Довольно оригинальные девушки.              Так что обстановка была практически ясна. Во время убийства все уже находились в общежитии. Где-то наткнулись заранее? Но приехали лишь накануне. Маловероятно. Скорее всего, Миронова нигде не могла столкнуться с преступником. Невольно проскользнула мысль: «И слава Богу».              Но зато в общежитии успели обсудить самые разные слухи. Небольшая наблюдательность девушки, плюс большая фантазия. Плюс — он на мгновение запнулся — желание произвести впечатление.       Перспективная версия оборвалась не начавшись.        Криво усмехнулся.       Что сейчас ощущал Штольман, он не мог бы сказать и сам — то ли разочарование, то ли облегчение.