Далёкие звёзды

      Первые дни жуткую историю обсуждали все и всюду — и вот уже ушло, схлынуло. Прошло рядом, задев лишь краем. Как всегда — хорошо, что не со мной.       Студенток вновь затянула ежедневная рутина — занятия, болтовня на переменах, обед в столовой, кстати, очень неплохой. Женщины постарше, явно спровоцированные недавним случаем, иногда вспоминали голодные девяностые — и то, как молоденькие учительницы отказывались ночевать в общежитии. Но и те разговоры быстро сменились темами попроще.       Извечная вера — это далеко, это меня не коснётся. Основополагающая вера, дающая возможность жить.              Анна иногда оглядывалась - вдруг приедет Штольман. Вдруг зайдёт. Всё же преступление не раскрыто. Но никто не показывался, и странное разочарование охватывало каждый раз при виде пустого коридора.       Впочем, хлопот и так хватало. Завкафедрой, Вадим Георгиевич, оказался очень толковым и грамотным руководителем. Анна всё чаще задерживалась в аудитории. Уточнить детали, разобрать задание, поточнее переписать схему — потом она передаст всем остальным.       И слушала-слушала — у Вадима Георгиевича за плечами почти полвека педагогической работы. Начинал еще в деревенской школе. Говорил о том, как занимались при керосиновой лампе — и это была роскошь. И о том, что самые лучшие и самые старательные ученики были те, которые занимались при керосиновой лампе.       Нина однажды хмыкнула: «Небо тогда было синее, трава зеленее. Ага, и вода — мокрее». Но Анна знала — что-то в этом было. Что-то из изначальных истин.              Нина у него быстро отпросилась на пару занятий — ей еще служебными делами заниматься. В область из школы выбирались нечасто, поэтому документы через неё передавали многие, от методкабинета до бухгалтерии. Нина никому не отказывала — и теперь обходила все кабинеты, решала вопросы, знакомилась.       Покивала:       — Толковый дядька. Жизнь знает.       Тот действительно даром ни к кому не цеплялся и всегда шел навстречу.       К вечеру, добродушно улыбаясь, отпустил всех с последней пары:       — Собирайтесь, девушки. У вас сегодня обзорная экскурсия по городу.              Нужна кому-либо экскурсия или нет — а прогулять занятия никто не против.              Нина оглянулась на Анну и чуть удивилась:       — Ты город почти не знаешь. Разве «пед» не здесь заканчивала?       Анна мотнула головой:       — Мехмат в Новосибирске.       Нина приподняла брови:       — Круто.              В программе оказались еще и осмотры музеев — краеведческого, с посудой, прялками и фотографиями известных писателей, обязательно живших когда-то в одном из местных домов, и художественного — здесь прялок было поменьше, а картин побольше.       Экскурсия обязательна — что бы там ни произошло, а за всё уже уплачено.              Тянущейся темной толпой, стараясь не шуметь и шушукаться потише, женщины послушно следовали за экскурсоводом.       В большом зале, где среди украшенных лепниной стен густо развешены были картины в тяжелых золоченых рамах, им навстречу поднялся старичок смотритель. В стильном горчичного цвета пиджаке, очках в тонкой металлической оправе. За руку поздоровался с экскурсоводом, и сразу же уделил внимание дамам. Приветствовал легким полупоклоном, явно давно знакомой ему преподавательнице поцеловал руку — вернее, воздух над рукой — как и полагалось по давнему этикету.              Кем он работал прежде — не угадаешь, как и сдержанно-строгие дамы в прочих залах. В музее самое удобное место — если на пенсии сидеть дома незачем, а связи еще остались. Самые блатные должности в провинциальных городах — вовсе не в банках и не в милиции. Самые блатные — в бюджетной сфере, вроде этой. Впрочем, если завести разговор в тесной компании, вам поведают: блатные должности все.              Смотритель встал неподалёку от Анны. Его взгляд скользнул по портретам — и остановился на лицах живых:       — Пусть краткий — но прекрасный миг. Красивые женщины среди прекрасных картин — что большее может быть в жизни?              Из многочисленных портретов со стен смотрели незнакомые лица — тени давно ушедшей эпохи. Высокие причёски, строгие воротники, спокойные уверенные взгляды. Когда-то они тоже жили — казалось, ещё вчера, — а теперь от них остались лишь краска на холсте и потемневший лак.              Нина задумчиво рассматривала большую картину, где двухметровый Пётр Первый гордо вскинутой рукой прорубал окно в Европу — и пробормотала, не отрывая взгляда:       — А здесь вы видите череп Петра Первого в возрасте десяти лет…              Анна обернулась к ней, присмотрелась и чуть ехидно поинтересовалась:       — Нина Аркадьевна, вы не признаёте художественного образования?       Та возразила:       — Еще как признаю. Завтра мы с тобой идем в оперу, я билеты достала. Местный театр замахнулся на «Кармен». Говорят, молодая, очень талантливая труппа, бывает весь цвет города.              Затем в уютной пиццерии заказали огромную и удивительно вкусную пиццу — день окончательно удался.              

***

             Нина наряжалась долго — идеально исполненный вечерний макияж, черное вечернее платье — не вычурное, но безошибочно продуманное. Полностью закрытое спереди, открытое на спине ровно настолько, чтобы это не казалось вызовом, оно идеально подчеркивало и тонкую талию, и каждый изгиб изящной фигуры. Волосы собраны в гладкий пучок, подчёркивающий линию шеи — неброская элегантность, которой не нужно казаться чем-то иным.       Анна надела темно-синее строгое платье из тонкой костюмной шерсти, в высокую элегантную прическу убрала волосы, последняя деталь — блестящие капельки серег в ушах. Нина глянула — хмыкнула: «Неплохо».              Они шли рядом, не спеша. Антракт — возможность показать себя и посмотреть на других.       Их фигуры отражались в больших зеркалах фойе.       Красота Анны чиста и строга. Нина Аркадьевна удивительно органична — словно в прошлой жизни была — если и не императрицей, то, по крайней мере, ближайшей приближенной.              На них оглядывались.              Публика вокруг самая разнообразная — встречались и меха, и бархат, и полностью открытые плечи, и блеск бриллиантов — дамы демонстрировали себя. Или статус.       Знатоки обсуждали нюансы постановки, понятные лишь им одним.       «Свобода родилась свободной — и умрёт свободной» — донеслась вполне точно исполненная строка.              При виде особо роскошно разодетой дамы, Нина чуть склонилась к Анне:       — Оригинально, да. Золотой цепи на пузо не хватает.       Анна сдержалась, и ответила вполне приличной вежливой улыбкой.              Нина чуть запнулась и придержала Анну за руку, незаметным кивком указав на зрителей, направляющихся в сторону буфета:       Хмыкнула:       — Смотри-ка, наш благородный мент. Пришел опыт перенимать?       Аня засмотрелась. Штольман, без формы, в строгом вечернем костюме был не просто хорош — он был необычен. Словно ветер откуда-то издалека.       Оттуда, где их уже нет.              Не думая ни о чем, машинально:       — Какой опыт?       Тонкая насмешливая улыбка скользнула по губам:       — Так «Кармен» — это же опера про продажного мента. Сначала он отпустил подозреваемую, а потом и в долю вошел.       Анна оторвалась от созерцания и возразила негромко:       — Бывает и по-другому.       Нина тут же согласилась:       — Ну да, ну да, бывает…       Пропела трагическим оперным голосом:              — И снова луна освещает тот самый кладбищенский двор.       Над свежей сырою могилой рыдает отец-прокурор…              Махнула рукой:       — Ладно, подруга. Лучше пошли посмотрим, что за даму он сегодня выгуливает.       Через паузу:       — Весьма, весьма… Хотя и старовата. Начальство окучивает, что ли?              Женщина рядом со Штольманом шла ровной, уверенной походкой, не опираясь на его руку. Бархатное темно-вишневое платье, минимум украшений. Лет уже, пожалуй, за пятьдесят — но так сразу и не скажешь.       Штольман чуть склонился к спутнице.       Анна вдруг поняла — она не знает, какое у него лицо, когда он смеётся.       Возразила Нине серьёзно:       — Не похоже. Посмотри, как держится, как руку подал. Старшая родственница.       Нина согласилась:       — Похоже, или что-то вроде того. Смотри, на нас глянул.              Штольман убавил ход и на пару мгновений задержал взгляд.       Анна глянула - и вдруг провалилась в этот взгляд. Вдруг показалось - вокруг не осталось больше никого. Дальним ненужным фоном звучал приглушенный гул чужих голосов - или же где-то шелестели тихие капли дождя. А его глаза не улыбались - в них плескался всё тот же темный осенний дождь.       Женщина рядом с ним не обернулась. Но пауза становилась заметной. И женщина всё же взяла Штольмана под руку.       — Вас узнали? — спросила негромко. Ни тени насмешки, скорее деловой интерес.       — Нет, — ответил тот после паузы.       Та всё же скользнула взглядом в сторону — в отражения в зеркалах.       — Театр часто дарит неожиданные встречи, — произнесла спокойно.       Он уже снова держал лицо. Очень ровно.       Женщина чуть улыбнулась.       — Нам в буфет? — негромко уточнила она.       — Да.              Нина пару мгновений вполне естественно беседовала с Анной, встав в выгодную позицию, потом также естественно девушки развернулись и отправились в противоположную сторону.       Анна очнулась. Чуть удивилась:       — Мы убегаем?       — Разумеется. И будем держаться подальше. Мы с тобой должны быть красивы и загадочны. А эта барракуда нас тут прожуёт и выплюнет.              «Барракуда» глянула на Штольмана.       Спокойный совет — эти мальчишки взрослеют слишком долго.       — Не позволяйте частным симпатиям портить профессиональную репутацию.       В ответ, сухо:       — Вы придаёте значение тому, чего нет.               Анна не обернулась.              Отзвучали последние такты.       Анна смотрела на сцену, где уже опускался занавес.       Произнесла негромко:       — Крепка, как смерть, любовь, и люта, как преисподняя, ревность.              Нина усмехнулась:       — Слышала местную байку? Месяца два назад было. Последний прогон перед премьерой, в зале всё руководство. Артисты уже в сценических нарядах, с реквизитом. И вот Хозе в финале поёт: «Сейчас я зарежу тебя большим кинжалом…» А кинжал действительно большой — кабальеро же полагается. Из фольги. Так Хозе рукой взмахивает — а кинжал пополам складывается и провисает. На полшестого у кабальеро. А они недавно Отелло играли. Хозе тут же импровизирует: «Изменница! Я задушу тебя своими руками!» А Кармен руку в бок и советует:       — А ты меня рогами забодай!»              Анна не улыбнулась, смотрела перед собой.       Уже ушедшим артистам всё еще аплодировали в зале.