Несмотря ни на что, я люблю своего врага.

В восемнадцать лет Буцума верил, что, став наследником, он научится лишь этике, военному искусству и управлению кланом Сенджу. Но отец разрушил все его мечты о независимости. Теперь он настаивал на сотрудничестве Сенджу и Учиха. Чтобы закрепить это соглашение, он заключил сделку: Буцума обручился с одной из Учиха — политическое доказательство того, что это не просто перемирие, а прочный мир между их кланами. Политический брак. Буцума очнулся от своих мыслей, возвращенный к реальности словами отца, повторенными в который раз перед встречей с будущей супругой. «Не позорь нас, Буцума», — с презрением напомнил ему отец. «Ты — будущий глава клана Сенджу, альфа с многообещающим будущим. Ты несёшь на своих плечах бремя мира. Мы не можем потерпеть неудачу. Войны между Сенджу и Учиха обошлись нам слишком дорого — история полна шрамов, ты же знаешь». «Да, отец», — выдохнул Буцума, нахмурившись. Он не был глуп. Он помнил рассказы о жестоких битвах, о кровь, пропитавшей землю, о той невосполнимой утрате, которая постигла оба клана. «Встань прямо. Расправь кимоно как следует. Я не хочу, чтобы кто-то плохо думал о моём сыне». Патриарх резко толкнул его в поясницу. «Прошу прощения, отец. Обещаю вести себя лучше», — коротко ответил Буцума, его лицо застыло в стоической маске. «Убедись, что Учиха Омега достаточно сильно любит тебя, чтобы глава этой черни положил конец войне». «Да, отец». Буцума раздражённо слушал монотонные рассуждения своего отца о «хороших манерах»: что нравится омеге, чего нельзя говорить ни в коем случае, какие слова могут оскорбить Учиха. Всё это казалось ужасно скучным. Отец лишь пытался замазать этим фарсом свою уязвлённую гордость, свою неспособность управлять сыном так, как ему хотелось бы. Когда объявили о прибытии Учиха, Буцума выпрямился. Первым вошёл Сака Учиха, старый альфа, от которого пахло горелым деревом, словно от давно погасшего костра — запах, который Буцума безошибочно ассоциировал с чем-то древним и суровым. От этого запаха Буцума сморщил нос, но почтительно поклонился, сохраняя безупречную осанку. Затем появилась его будущая супруга. Буцума никогда не видел такой бледной, словно фарфор, кожи; волос чёрных как смоль, тёмных как ночь; и глаз чёрных как бездна. Красные губы, нежное лицо с тонкими, почти женственными чертами. Стройнее его, тело, созданное для гибкости и изящества. Учиха был прекрасен. Его внутренний альфа кричал от обожания. Он хотел его — по-настоящему. Даже если Буцума ненавидел его отца, на этот раз он не мог его винить. В глазах Таджимы, когда он взглянул на своего отца, Буцума уловил мелькнувшую тень смирения, смешанную с чем-то ещё, что ему пока не удалось разгадать. Все заняли свои места: отец Буцумы сидел напротив Саки Учихи, Буцума и Таджима сидели справа от них, Индра Учиха — брат Таджимы — стоял напротив двоюродного брата Буцумы, Ашуры Сенджу. Напряжение в воздухе было почти осязаемым, сотканным из старых обид и новой, хрупкой надежды. «Учиха-сама, добро пожаловать», — сказал отец Буцумы. «Надеюсь, путешествие не было неприятным». «Всё было спокойно. Как и было обещано, Сенджу не пытались на нас напасть», — ответил Сака. Его голос был ровным, но в нём чувствовалось стальное упрямство, которое Буцума узнал и в себе. «Как и было обещано, вот мы и здесь. Между нами было много лет недоверия, но, надеюсь, наши дети смогут построить мост там, где мы лишь возводили стены». «Спасибо, что откликнулись на нашу просьбу», — ответил вождь Сенджу. «Мы общались месяцами, но эта первая встреча знаменует собой новое начало. Начало, где мудрость прошлого служит уроком, а не проклятием». «В самом деле. Это мой сын, Таджима Учиха. Ему шестнадцать. В четырнадцать его представили как омегу, в надежде, что он сможет внести свой вклад в установление мира», — представил Сака, его взгляд задержался на Таджиме на мгновение, словно оценивая его решимость. Таджима почтительно поклонился. Он держался с достоинством, но Буцума видел, как напряжены его плечи, как быстро бьется его пульс под тонкой тканью кимоно. «Мой сын, Буцума. Ему восемнадцать. Его статус альфы подтвердился в его пятнадцатый день рождения», — в свою очередь, сказал Сенджу, представляя сына. Буцума поклонился, хотя чувствовал себя так, словно его продавали, как скот. Его взгляд встретился с взглядом Таджимы. В глазах последнего не было ни презрения, ни вызова, только тихая настороженность и, возможно, легкая печаль. «Это мой второй сын, Индра, ему семнадцать. Он тоже омега», — добавил Сака. «Я думал, Таджима — твой единственный сын-омега. Мой племянник, Ашура, — бета», — заметил отец Буцумы, его тон стал немного более заинтересованным, а ухмылка — более хитрой. «Я думала, твой сын может выбрать, что захочет. Мои сыновья уже в том возрасте, чтобы жениться. Стоит дать ему второй шанс, если первый не получится», — небрежно сказала Сака. В её словах звучала нотка вызова, своего рода проверка. Было очевидно, что Сака не собиралась легко сдаваться, и её предложение Индры могло быть частью сложной игры, или же она действительно видела в этом для своих сыновей шанс на счастье, а не просто политическую выгоду. — Как щедро, Учиха-сама, — улыбнулся патриарх Сенджу, его глаза блеснули. — Такая забота о будущем своего клана. Буцума, в свою очередь, находил это постыдным. Как взрослые могут быть настолько отвратительны, манипулируя судьбами своих детей? Он опустил взгляд на Таджиму: его бледная кожа мерцала на солнце, контрастируя с чёрными волосами. Он уже сделал выбор. Его сердце не колебалось ни между Индрой, ни между Таджимой. Он хотел Таджиму – такую ​​прекрасную, опасную и нежную одновременно. В его лице он видел не просто политический инструмент, а что-то, что зародило в его собственной душе отклик, глубинный, необъяснимый. «Буцума», — резко бросил отец. «Тебя же спросили, какой ты хочешь. Не трать наше время». Пойманный на месте преступления, Буцума явно слишком долго размышлял о своей будущей супруге. «Простите меня, отец. Я тут подумал», — солгал он. «Полагаю, ему позволено думать», — высокомерно возразил Сака. «У каждого есть право на выбор, не так ли?» Вождь Сенджу фыркнул и пронзил сына взглядом. «Таджима. Я выбираю твоего сына Таджиму, Учиха-сама», — наконец заявил Буцума, его голос был твёрдым, несмотря на внутреннее смятение. «Очень хорошо», — без эмоций ответил Сака. На его лице не отразилось ни удовлетворение, ни разочарование. «Пойдёмте прогуляемся по саду и познакомимся поближе», — предложил вождь Сенджу с притворной любезностью, хотя его взгляд предупреждал Буцуму, что не стоит подводить. «Хорошая идея. Таджима, сопровождай сына Сенджу», — рявкнула Сака. «Да, отец», — ответил Таджима, поднимаясь. Он принял протянутую ему руку Буцумы. Контакт был мимолетным, но для Буцумы он ощущался значимым. Пальцы Таджимы были прохладными и тонкими. В этот момент, держа руку своего будущего супруга, Буцума почувствовал, как ответственность за этот хрупкий мир теперь лежит не только на его отце, но и на нём самом. Он посмотрел на Таджиму, и в его глазах промелькнуло что-то похожее на любопытство, возможно, даже надежду. --- Буцума не спускал глаз с Таджимы, держа его руку в своей, пока не убедился, что отцы больше их не видят. Вокруг них повисла тишина, нарушаемая лишь шелестом листьев в саду, словно само время замедлило свой ход, даруя им этот момент уединения. Альфа наблюдал, как омега Учиха проводит пальцами – тонкими и нежными – по лепесткам цветов, словно прикасаясь к чему-то хрупкому и прекрасному, отражая, возможно, свое собственное состояние. Он был великолепен. Буцума не знал, что сказать. Он никогда не был так близок к омеге. Отец и наставники обучили его теории: как говорить, как добиваться расположения, как оказывать знаки внимания. Но практика — столкновение с реальным существом, его реакциями, его эмоциями — лишила его дара речи. Теория была ясна, но сердце оказалось куда более сложным инструментом. Он не мог просто стоять неподвижно и молча. Его отец был бы в ярости, если бы он не попытался по-настоящему очаровать свою будущую супругу. Поэтому, собравшись с духом, Буцума решительным жестом сорвал ярко-красный цветок, уверенный, что тот оттенит почти нереальную бледность Таджимы, добавит ему живости, которую сам Буцума пока не мог увидеть в его сдержанной манере. «Это тебе», — сказал он, деликатно протягивая цветок. «Спасибо…» — ответил омега, его черные глаза настороженно задержались на протянутой руке, а затем скользнули по лицу Буцумы. Он принял подарок, и в его руке цветок выглядел ещё более ярким. Буцума осторожно взял цветок из руки Таджимы, ощутив его прохладу, и вплел его в темные волосы омеги, чуть выше уха. «Тебе идет». Легкое движение руки: Таджима инстинктивно провел по волосам, заправляя непослушную прядь, которая упала ему на лоб. Его веки опустились, и на фоне его фарфоровой кожи, словно нежное утро, появился румянец — едва заметный, но яркий. Это поразило Буцуму. Этот контраст, эта неожиданная застенчивость пробудили в нём почти болезненное желание защитить. Он увидел в Таджиме не просто Учиха, не политический козырь, а нечто уязвимое, требующее заботы. Буцума не мог отвести от него глаз. Таджима всё ещё носил цветок, склонив голову, словно пытаясь спрятаться от его пристального взгляда. Тишина становилась всё тяжелее, наполненная невысказанными словами и нарастающим напряжением. «Тебе не нужно опускать глаза передо мной», — сказал альфа, его голос прозвучал тише, чем он ожидал, почти интимно. «Я пока не знаю, кто ты…» — ответил Таджима, сжимая пальцы в кимоно. Его голос был низким, но в нем слышалась дрожь. «Меня не учили доверять Сенджу. Меня учили видеть в вас врагов». Буцума вздохнул, принимая его недоверие. Он понимал. История их кланов была запятнана кровью, и ожидать мгновенного доверия было наивно. «Тебе не обязательно доверять мне сейчас. Но… я хотел бы, чтобы ты видел во мне нечто большее, чем просто Сенджу. Не просто наследие ненависти». Таджима слегка поднял на него свои тёмные глаза. На секунду их взгляды встретились — напряженные, исследующие. В его глазах Буцума увидел отблеск страха, но также и искренний вопрос. «А ты кто, если не Сенджу?» Молодой альфа помедлил, чувствуя, как слова, идущие из самой глубины души, формируются на его языке. Затем ответил с неприкрытой искренностью: «Твой будущий супруг. И, если ты позволишь, тот, кто будет стремиться к тому, чтобы тебе было хорошо. Ничего больше — что бы ни говорили наши отцы». Снова повисла тишина, но на этот раз она казалась менее гнетущей, скорее наполненной размышлениями. Таджима отвел взгляд, его щеки залил новый, более глубокий румянец. Его пальцы рассеянно коснулись цветка в волосах, и это стало для Буцумы знаком — знаком принятия, пусть и робкого. «Ты говоришь так, будто это легко», — пробормотал он, слова были едва слышны, унесенные легким ветерком. Что именно для него было "нелегко"? Сам брак? Связь с Сенджу? Быть омегой в мире, где тебя видят лишь как разменную монету? Буцума не знал, но чувствовал, что за этой тихой фразой скрывается целый мир боли и переживаний. Буцума нежно сжал руку омеги, стараясь передать через прикосновение заверение в своих словах. «Всё это даётся нелегко. Никому из нас. Но, по крайней мере, я знаю, чего хочу. И это ты». Он намеренно не стал добавлять «как супруга» или «как партнера». Это было обещание чего-то более личного, чего-то, что выходило за рамки политического союза. Он хотел, чтобы Таджима чувствовал не только долг, но и возможность найти в нем нечто ценное. Таджима моргнул, пораженный откровенным признанием. Его губы приоткрылись, но не раздалось ни звука; он словно застыл, переваривая услышанное. Дыхание слегка дрожало, выдавая бурю эмоций. Буцума почувствовал, как его собственное сердце ускорило ритм. Он сказал то, что чувствовал, и теперь эта открытость была как его силой, так и уязвимостью. Он видел, что его слова тронули Таджиму, но путь к полному доверию был ещё долгим, а сад, где они находились, казался метафорой их зарождающихся отношений – прекрасный, но полный скрытых троп и неизведанных уголков.   --- Таджима долго молчал, всё ещё держа руку Буцумы своей. Он смотрел на цветы, словно в их нежных лепестках и ярких оттенках мог найти ту неоспоримую истину, которую не могли дать слова. «Они сказали мне… — начал он тихо, и его голос прозвучал приглушенно, словно эхо из прошлого, — …что я всего лишь разменная монета. Ничего больше». Буцума нахмурился, чувствуя, как в нем нарастает гнев. «Кто посмел тебе такое сказать?» «Мой отец. Мой клан. Это правда, не так ли?» — Таджима на мгновение поднял на него свои чёрные глаза, и в их глубине мелькнула не только боль, но и горькое смирение. «Омеги — это всегда жертвы ради мира». Буцума почувствовал, как в нём поднимается тупой гнев, но он глубоко вдохнул, подавляя порыв. Он подошёл достаточно близко, чтобы Таджима ощутил тепло его присутствия, его дыхание, его непоколебимую решимость. «Для меня ты не жертва. Ты не валюта». Слова Буцумы прозвучали твёрдо, но с едва уловимой нежностью. Он неловко подыскивал слова, чувствуя, как его привычная уверенность меркнет перед лицом чужой боли. «Ты… ты Таджима. И этого достаточно». Омега моргнул, сбитый с толку этой искренностью, такой непривычной и обескураживающей. У него словно сжалось горло, мешая вдохнуть полной грудью, и он едва смог вымолвить: «Ты так говоришь, потому что не знаешь меня. Возможно, ты пожалеешь о своём выборе». Его сердце отчаянно боролось между тлеющей надеждой и глубоко укоренившимся недоверием. Буцума кивнул, не отпуская его руки, чувствуя, как его собственный пульс ускоряется. Эта фраза Таджимы, "ты Таджима. И этого достаточно", отозвалась в нём с неожиданной силой, словно он подтвердил именно то, что сам для себя решил. Это было не просто признание, а глубокое внутреннее подтверждение ценности, которую он видел. «Тогда позволь мне узнать тебя поближе», — предложил он, его тон стал мягче. «Докажи, что я никогда об этом не пожалею». С бледных губ Тадзимы сорвался тихий, почти невесомый вздох, словно он выпускал воздух, который держал слишком долго. Он смущённо отвёл взгляд, и на его щеках разгорелся ещё более сильный, но уже не только от смущения, румянец. В груди поднималось что-то новое, незнакомое – тепло, трепет, и едва уловимая улыбка, которую он изо всех сил пытался скрыть, сжала его губы. Его пальцы скользнули по ладони Буцумы, неуверенно отвечая, словно ища опоры и одновременно исследуя новую, неизведанную территорию. «Ты говоришь слишком откровенно для Сенджу…» — прошептал он, и в его голосе слышался не столько упрек, сколько смятение. Это было похоже на легкое недоверие, смешанное с проблеском надежды, который он боялся признать. Губы Буцумы тронула полуулыбка, полная понимания. «Меня многому научили, но не лгать тому, кто мог бы разделить со мной эту жизнь». Он почувствовал, как напряжение в руке Таджимы немного ослабло, и это было самым ценным ответом. Таджима снова опустил взгляд, но его губы, сжатые в попытке удержать робкую улыбку, выдавали его. Эта улыбка, как крошечный росток, пробивающийся сквозь камень, показалась Буцуме самым прекрасным зрелищем. Он почувствовал, как внутри него разлилось спокойствие, смешанное с тёплым чувством решимости. Он видел, что его искренность тронула Таджиму, и это придавало ему сил. Легкий ветерок коснулся их, шелестя листьями, словно поддерживая их тихий, зарождающийся диалог, а солнечный луч, пробившийся сквозь листву, упал на яркий цветок в волосах Таджимы, подчёркивая его красоту и хрупкость. --- «Что ты обо мне думаешь?» — тихо спросил Буцума, и его голос, обычно уверенный, теперь звучал с оттенком уязвимости. «Мы не очень хорошо знаем друг друга. Но физически… я тебе альфа?» Это был не просто вопрос о влечении, а о том, как он воспринимается на более глубоком, инстинктивном уровне: как сила, защитник, альфа. Таджима моргнул, совершенно удивлённый такой прямотой. Его бледные щёки мгновенно вспыхнули, и он отвёл взгляд, сжав пальцами край кимоно, словно пытаясь не выдать своё волнение. «Ты…» — он замолчал, нерешительно подбирая слова. Он оценивал Буцуму не только глазами, но и каким-то внутренним чувством, которое пытался сформулировать. «Ты высокий. Сильный. Уверенный в себе». Эти качества, безусловно, соответствовали образу альфы, но для Таджимы, чья жизнь была полна ограничений, они вызывали и восхищение, и настороженность. «Полагаю… многим омегам это понравилось бы». Он всё ещё говорил отстранённо, проецируя своё восприятие на других, но в глубине души ему самому нравилось то, что он видел, хотя признать это было сложно. Буцума слегка наклонился, пытаясь поймать его ускользающий взгляд. Ему хотелось услышать правду, его правду, а не обобщённое мнение. «А ты?» — его голос стал ещё тише. Он был готов принять любой ответ, но надеялся на искренность. Чёрные глаза Тадзимы наконец поднялись, чтобы встретиться с ним взглядом. В них блеснул хрупкий блеск – смесь страха, уязвимости и чего-то похожего на любопытство. «Ты… пугаешь», — признался он, и в этом слове было больше, чем просто констатация. Это был страх перед неизвестным, перед силой, которая казалась ему одновременно подавляющей и притягательной. Возможно, его пугала его прямота, его принадлежность к клану Сенджу, или же то неуловимое, инстинктивное, что исходило от него как от альфы, пробуждая в Таджиме давно забытые ощущения. «Но…» — его губы едва заметно изогнулись, смягчая резкость предыдущего слова, — «…мне на тебя приятно смотреть». Для Таджимы, чья внешность и судьба были так часто предметом обсуждения и оценок, эти слова были больше, чем просто комплимент. Это было признание, что его присутствие вызывает не отторжение, а скорее положительные эмоции, даже несмотря на страх. Это было начало чего-то нового, где эстетическое удовольствие переплеталось с лёгким, зарождающимся чувством симпатии. Буцума рассмеялся лёгким, искренним смехом — это было огромное облегчение, разливавшееся по всему телу. Он почувствовал, как напряжение, скопившееся в нём, отступило. «Это лучшее, что я сегодня слышал», — искренне ответил он, и в его голосе звучала и теплота, и радость. Он ощутил, как его собственное желание узнать Таджиму проникновеннее усилилось. Таджима снова смутился и опустил глаза, но на этот раз он не отнял руку. Его пальцы, лёгкие, как крылья бабочки, всё ещё касались ладони Буцумы. Буцума, чувствуя это деликатное прикосновение, не убрал свою руку. Вместо этого он мягко сжал пальцы Таджимы, подтверждая их молчаливое согласие, их общую хрупкую связь, которая только начинала зарождаться. --- «Ещё слишком рано», — выдохнул Буцума. «Я не хочу заставлять тебя так быстро полюбить меня. Я понимаю твоё недоверие к Сенджу. Решение твоего отца тоже не может быть лёгким, Учиха-сама». Он не заставлял Таджиму отвечать. Он уважал его молчание, предпочитая ждать, а не навязывать. «Знай, что я выбрал тебя, потому что сразу тебя заметил», — продолжил он тихим, но искренним голосом. «Надеюсь, мои слова не прозвучат отвратительно… но я даже почти не видел твоего брата». Он нежно сжал пальцы омеги, помогая ему сесть на каменную скамью, скрытую под аркой, украшенной цветами. Воздух был напоен ароматами; сквозь лепестки проникал мягкий свет. Таджима сидел, на мгновение задержав взгляд своих чёрных глаз на цветах над собой, словно избегая встречи со взглядом Буцумы. Его щёки снова слегка покраснели. «Итак…» — наконец пробормотал он, дрожа от волнения. «Ты заметил меня с самого начала?» Буцума кивнул, не уклоняясь от ответа. «Да. И я ни секунды об этом не пожалел». Между ними повисла мягкая тишина. Таджима опустил взгляд на свои руки, сжав пальцы, но на его губах мелькнула робкая улыбка. «Могу ли я называть тебя Таджима? Или мне следует говорить Учиха-сан?» — спросил Буцума, немного смутившись. «„Муж“… всё равно слишком рано». Его слова звучали искренне, почти уязвимо. Несмотря на то, что он был альфой, он не скрывал своих сомнений и колебаний. «Я хотел бы, чтобы ты сказал мне, как мне ухаживать за тобой. Если ты согласишься выйти за меня замуж…» Он коротко вздохнул. «…Я пойму, если ты меня не захочешь. Если ты предпочтёшь сказать отцу, я должен выйти замуж за твоего брата. Я не хочу тебя принуждать». Таджима несколько секунд молчал, удивлённый признанием. Его взгляд остановился на Буцуме, отмечая серьёзное выражение его лица и напряжение, застывшее в его чертах. «Ты очень странный для Сенджу…» — выдохнул омега с ноткой мягкости в голосе. «Обычно моего мнения никто не спрашивает». Он слегка повернул взгляд, изучая цветы над собой. «Если мне суждено жениться… то я предпочту, чтобы это был тот, кто потрудится попросить об этом». Робкая улыбка тронула его губы, но тут же исчезла, скрывшись за вздохом. Пальцы нервно коснулись каменной скамьи. «Можешь называть меня Таджима. Но… не слишком часто. Иначе я подумаю, что ты уже слишком ко мне привязался». Буцума слегка наклонил голову, словно скрывая улыбку. «Боюсь, это уже так». Таджима задумался, затерявшись взглядом в каскаде цветов над головой. Затем он тихо вздохнул, словно наконец решил нарушить молчание. «А ты…» — тихо сказал он. «Чего ты на самом деле ждёшь от этого брака?» Его тёмные глаза обратились к Буцуме, ища честного ответа. «Только ради мира между нашими кланами? Или ты… чего-то ждёшь от меня?» Буцума выдержал этот взгляд, не дрогнув, хотя вопрос застал его врасплох. Плечи его напряглись, и он слегка наклонился вперёд. «Не буду лгать. Да, ради мира… но не только Принято. Интегрирую все предложенные дополнения в текст. «Ещё слишком рано», — выдохнул Буцума, и его слова были наполнены искренностью, свободной от свойственной его клану напористости. «Я не хочу заставлять тебя так быстро полюбить меня. Я понимаю твоё недоверие к Сенджу. Решение твоего отца тоже не может быть лёгким, Учиха-сама». Он ощущал тяжесть своего имени, груз прошлого, который наверняка давил на Таджиму. Он не заставлял Таджиму отвечать. Он уважал его молчание, предпочитая ждать, а не навязывать, позволяя омеге осмыслить всё происходящее. «Знай, что я выбрал тебя, потому что сразу тебя заметил», — продолжил он тихим, но искренним голосом, желая подчеркнуть, что это было его собственное решение, а не прихоть обстоятельств. «Надеюсь, мои слова не прозвучат отвратительно… но я даже почти не видел твоего брата». Эти слова были не просто констатацией факта, а отстранением от предписанного пути, от формального брака с кем-то, кто был просто "Учихой, которого ему вручили". Он нежно сжал пальцы омеги, помогая ему сесть на каменную скамью, скрытую под аркой, украшенной цветами. Воздух был напоен ароматами — сладкий запах жасмина и нежная нотка цветущей вишни переплетались, создавая атмосферу умиротворения. Сквозь лепестки проникал мягкий, рассеянный свет, словно подчёркивая нежность момента. Таджима сидел, на мгновение задержав взгляд своих чёрных глаз на цветах над собой – на россыпи нежных, почти невесомых лепестков, – словно избегая встречи со взглядом Буцумы. Его щёки снова слегка покраснели, словно эти цветы отражали его собственное смущение. Он пытался понять, почему этот Сенджу так себя ведёт. Его мягкость, его уважение к чужому мнению, его отказ от принуждения – всё это было так непривычно, так не похоже на то, что он знал о Сенджу. Это была не просто странность, а что-то более глубокое, интуитивная оценка, которая противоречила его предубеждениям. «Итак…» — наконец пробормотал он, голос дрожал от волнения, скрываемого за попыткой сохранить спокойствие. «Ты заметил меня с самого начала?» Он хотел в это верить, но это было трудно принять, учитывая предписанный ему путь. Внутри него началась борьба: долг перед отцом и кланом, страх перед неизвестностью, и робкая, почти запретная надежда на другое будущее, будущее, где его мнение имело значение. Буцума кивнул, не уклоняясь от ответа, его взгляд был прямым и искренним. «Да. И я ни секунды об этом не пожалел». Между ними повисла мягкая тишина, наполненная ароматом цветов и едва уловимым шелестом листьев. Таджима опустил взгляд на свои руки, сжав пальцы, словно пытаясь удержать ускользающее равновесие, но на его губах мелькнула робкая улыбка, мгновенно сменившаяся вздохом. «Могу ли я называть тебя Таджима? Или мне следует говорить Учиха-сан?» — спросил Буцума, его голос звучал немного смущённо, словно он боялся нарушить установленные границы. «„Муж“… всё равно слишком рано». Эти слова звучали искренне, почти уязвимо. Он не скрывал своих сомнений и колебаний, показывая, что уважает чувства Таджимы превыше всего. «Я хотел бы, чтобы ты сказал мне, как мне ухаживать за тобой. Если ты согласишься выйти за меня замуж…» Он коротко вздохнул, его плечи слегка опустились. «…Я пойму, если ты меня не захочешь. Если ты предпочтёшь сказать отцу, я должен выйти замуж за твоего брата. Я не хочу тебя принуждать». Таджима несколько секунд молчал, поражённый этим признанием. Его чёрные глаза остановились на Буцуме, отмечая серьёзное выражение его лица и напряжение, застывшее в его чертах – напряжение от необходимости принимать ответственное решение, не принуждая, не заставляя. «Ты очень странный для Сенджу…» — выдохнул омега с ноткой мягкости в голосе. Его взгляд, изучающий цветы над собой, казалось, находил в них подтверждение этой странности. «Обычно моего мнения никто не спрашивает». «Если мне суждено жениться… то я предпочту, чтобы это был тот, кто потрудится попросить об этом», — прошептал он. Робкая улыбка тронула его губы, но тут же исчезла, скрывшись за вздохом. Пальцы нервно коснулись каменной скамьи, словно ища опору. «Можешь называть меня Таджима. Но… не слишком часто. Иначе я подумаю, что ты уже слишком ко мне привязался». Буцума слегка наклонил голову, скрывая улыбку. Он почувствовал лёгкую иронию в словах Таджимы, но и понимание, что тот пытается сохранить дистанцию, хотя его собственное сердце уже начинало трепетать. «Боюсь, это уже так», — ответил он, его голос был тихим, но уверенным. Таджима задумался, затерявшись взглядом в каскаде цветов над головой. Он ощутил, как слова Буцумы проникают сквозь его оборону, вызывая бурю эмоций. Наконец, он тихо вздохнул, словно наконец решил нарушить молчание. «А ты…» — тихо сказал он. «Чего ты на самом деле ждёшь от этого брака?» Его тёмные глаза обратились к Буцуме, ища честного ответа, словно подводя черту под всеми его сомнениями. «Только ради мира между нашими кланами? Или ты… чего-то ждёшь от меня?» Буцума выдержал этот взгляд, не дрогнув, хотя вопрос застал его врасплох. Плечи его напряглись, и он слегка наклонился вперёд. «Не буду лгать. Да, ради мира… но не только этого». Он сделал паузу, подбирая слова. «Я ожидаю от тебя, Таджима… чтобы ты был самим собой. Не Учихой, которого мне вручили в качестве супруга. Просто… тобой». Он видел в Таджиме не просто политическую фигуру, но уникальную личность, и именно она привлекала его, обещала нечто большее, чем просто союз кланов. Таджима уставился на него, его щёки снова покраснели. Он на мгновение опустил голову, невольно тронутый ответом. Его пальцы нервно теребили складку кимоно. «Ты говоришь то, чего я никогда не слышал…» — пробормотал он, почти про себя, чувствуя, как его сердце сжимается от смеси облегчения и смятения. «Это меня пугает». Это было пугающее признание его собственной ценности, которое он не знал, как принять. Буцума понизил голос: «Тогда позволь мне идти своим чередом. Даже если мне придётся долго ждать». Таджима слегка поднял глаза, и в них засиял хрупкий, почти нежный блеск. Этот блеск был смесью надежды и растерянности, обещанием того, что, возможно, он нашёл человека, способного увидеть его настоящего. Слова Буцумы, обещание терпения, легли на его душу, как бальзам, приоткрывая дверь к возможности быть понятым и принятым. --- «Кузен», — мягко прервал их Асура, его голос был молод и вежлив. «Простите, что потревожил вас. Но мой дядя и Учиха-сама просят вас вернуться в главный дом». «Правда? Очень хорошо… спасибо, Ашура», — ответил Буцума, скрывая нарастающее раздражение. Этот момент, когда он чувствовал, что между ним и Таджимой зарождается что-то хрупкое и настоящее, казался таким коротким, таким легкомысленно оборванным. Он был рад говорить с Таджимой, чувствовал, как между ними стирается барьер недоверия. А теперь ему придётся вернуться к формальностям, к давлению клановых обязанностей. Это разочарование, это чувство упущенной возможности – вот что грызло его, а не сам факт того, что его привёл Асура. Асура не стал задерживаться, уже зашагав прочь, словно не замечая легкой тени, омрачившей лицо Буцумы. Буцума помог омеге подняться со скамьи, крепко, но бережно держа его за руку. «Мне бы хотелось поговорить с тобой подольше, Таджима», — пробормотал он, его голос был полон искреннего сожаления. Прежде чем отпустить руку, он поднёс её к губам и сдержанно, почтительно поцеловал костяшки пальцев. Этот жест был пронизан нежностью и легкой грустью от неизбежного расставания. «Я… я тоже», — выдавил из себя Таджима, отворачиваясь, его щеки пылали. Но он не убрал руку, давая Буцуме понять, что этот короткий жест не был нежелательным. Его смятение было двояким: с одной стороны, смущение от столь неожиданного, прощального жеста, который был слишком личным для официальной встречи. С другой стороны, где-то глубоко внутри, ему хотелось верить, что этот жест – подтверждение того, что и он Буцуме небезразличен, и эти нежные чувства могут стать основой не только для союза кланов, но и для чего-то большего. В его глазах, помимо смятения, мелькнуло удивление и робкая, прежде невиданная надежда. «Какое бы ты ни решил, я его приму», — прошептал Буцума, его голос не содержал ни тени властности, лишь мягкую искренность и уважение. Они вернулись к главному дому Сенджу. Строгий взгляд отца уже ждал их – внушительный, изучающий каждую деталь, словно в поисках малейших признаков неповиновения. Сыну оставалось лишь надеяться, что на этот раз всё пройдёт гладко, что его не будут упрекать в излишнем сентиментализме. Буцума отпустил руку Таджимы, и омега послушно вернулся к отцу. Старый Учиха тут же осмотрел сына, словно проверяя, не было ли предосудительного покушения на его физическую или эмоциональную неприкосновенность. Удовлетворённый Сака шагнул вперёд и уверенно произнёс: «Кажется, мой сын остался доволен этой первой встречей», — объявил он, его голос звучал с металлической ноткой. «Он хотел бы ткань, пахнущую ароматом Буцумы. Приятно знать друг друга, но также необходимо проверить, совместимы ли вы в сексуальном плане. Пусть моему сыну хотя бы понравится ваш аромат». Сака Учиха настаивал на этом, потому что для него, как для главы клана, главным было обеспечить прочное потомство. Давняя традиция Учиха требовала тщательной проверки совместимости, и он не собирался рисковать будущим своего клана ради эфемерных чувств. Кровь тут же бросилась в щёки Буцумы и Таджимы. Буцума почувствовал жар, поднимающийся от шеи к лицу. Он смутился не столько от самого требования – он знал, что такое применяется в браках, – сколько от того, что его личные, зарождающиеся чувства к Таджиме теперь свелись к такой прагматичной, почти животной проверке. Это было унизительно, и в то же время он понимал, что спорить бесполезно. «Чего ты ждёшь, Буцума?» — презрительно фыркнул вождь Сенджу, его взгляд был острым и требовательным. «Дай Тадзиме то, что он просит. Если хочешь настоящий брак, совместимость — это главное». «Да, отец», — подчинился Буцума, достав из кармана великолепный синий шёлковый платок. Платок был из тончайшего шёлка, с тонкой серебряной нитью, вплетённой в узор, создавая едва различимое мерцание. Буцума почувствовал лёгкий укол смущения, когда под взглядами всех присутствующих понюхал его, стараясь не выдать своего замешательства. Сака Учиха тут же взял его и с особой тщательностью завернул в свиток, словно это была бесценная реликвия. «Если мой сын оценит этот аромат во время течки, мы встретимся снова в следующем месяце в резиденции Учиха, чтобы получить Сенджу», — заявил он, и на этом завершил встречу, не оставляя места для дальнейших переговоров. Прощание прошло вежливо. Но, расставаясь, Буцума осмелился слегка коснуться пальцев Таджимы, скользнув по ним, словно прощаясь скорее интимно, чем строго. Это было мимолётное, почти незаметное прикосновение, но в этот момент оно несло в себе целый мир невысказанных слов – обещание, надежду, и ту самую искренность, которую он так желал донести до омеги. Таджима промолчал, но его тёмные глаза выдали смятение, которое он не мог скрыть. В этом жесте он увидел не просто прощание, а подтверждение всего того, что Буцума говорил ему ранее, и это пробудило в нем ещё больше вопросов и, возможно, ещё больше надежд.