Несмотря ни на что, я люблю своего врага.

Двор Учиха всё ещё гудел от лязга дерева и сухих испарений. Заходящее солнце рисовало силуэты на брусчатке, рисуя тёмные лезвия между изношенными плитами. В воздухе пахло потом, горячей пылью, железом и пеплом. Таджима шёл в ногу с Буцумой, его взгляд был мягким, почти облегчённым этой рутиной, которая последние несколько дней больше не причиняла им боли. Они тихо говорили о бульоне, который попробовали накануне вечером – слишком солёный, как решил Таджима, хотя нежность его улыбки противоречила строгости слов. Буцума кивнул, довольный. Момент был простым, почти обыденным. Он научился желать этих банальностей больше всего на свете. Голос прорезал воздух: «Таджима!» Слог треснул, словно сюрикэн. Таджима мгновенно напрягся, плечи напряглись, глаза тревожно расширились. Сака пересёк двор, длинный плащ бил по икрам, Шаринган едва сдерживался плотно сжатыми веками. Его аура прокатилась по камням, словно шквал – тёмная, тяжёлая, властная. Прежде чем Таджима успел что-либо сказать, рука упала. Сухой звук пощёчины отозвался эхом от камня. Голова Тадзимы мотнулась в сторону, его нежная кожа залилась ярким румянцем. Поражённое дыхание пронеслось по кругу воинов. Палочки для еды замерли в воздухе, тыквы-горлянки повисли. Никто не двинулся с места. Весь клан видел это. Буцума замер на мгновение. Этого было достаточно, чтобы в нём пробудилось что-то древнее, ископаемое. Кровь ревела в ушах, словно лавина. Он больше не видел ни двора, ни лиц. Только поднятую руку Саки и след, оставленный ею на коже Таджимы. «Кем ты себя возомнил?» Его голос запрыгал перед ним, становясь глубже, шире груди. Он уже стоял перед Сакой, не помня, как двигался. Пальцы вцепились в воротник, схватили, потянули. Он оторвал его от земли, словно вырывают корень. Ткань порвалась. Руки Буцумы напряглись, лицо оказалось так близко к лицу Учихи, что он мог бы пересчитать его ресницы. «То, что ты его отец, не дает тебе права бить моего омегу». Мой звук прозвучал резко. Жестоко. Неизгладимо. Он отскочил от камня и засел в каждом ухе. Кто-то тихо выругался. Кто-то ещё отступил назад. Кулак Буцумы ударил, инстинкт и рассудок сплелись воедино. Сака среагировал – слишком поздно. Удар пришелся ему в скулу. Хлынула кровь, и на секунду аура старейшины дрогнула. Затем контратака. Сака приблизился, проскользнул под защиту и с ветеранской эффективностью зацепил Буцуму за ребра. У Сенджу перехватило дыхание. Два альфы сцепились, столкнулись, перекатились по дуге, разнося с собой пыль и возгласы. Уровень феромонов резко возрос. Они наполнили двор тяжёлым ароматом, смесью смолы и жара, обжигающим язык. Сигнатура Саки – старые угли, железо и дым – обрушилась, словно саван. Буцума, более молодой и резкий – янтарный жар, сок и буря – взмыл, чтобы рассечь её. Две бури набросились друг на друга. Младший отшатнулся назад, схватившись за горло, задыхаясь от давления. Некоторые старейшины выпрямились, стиснув лица: это была не просто драка, а битва за территорию. Заявление. Буцума знал это. Он ненавидел это. Он ненавидел чувствовать, как его тело реагирует, словно зверь, обнажая клыки, готовый укусить до кости ради пространства, ради связи. И всё же всё внутри него веляло: защитить. Наказать. Не дать этой руке снова опуститься. Сака сделал ложный выпад, Буцума последовал за ним. Кулак в предплечье, колено в бедро, голова в плечо. В их ударах сквозила честность людей, не умеющих играть. Они сталкивались, толкались, снова вступали в бой. Шаг, два шага — их удары разбили каменные ряды, разбросали гравий, словно осколки звёзд. «Наглец!» — прорычал Сака, разинув губу. «Ты думаешь, что можешь бросить мне вызов здесь? При моём дворе? Ты всего лишь Сенджу, прикрывшийся маской кротости». «Мне не нужно быть тебе равным», — тихо ответил Буцума, так близко, что услышал только Сака. «Мне нужно быть лучше. Для него». Он извернулся – захват запястья, смещение центра тяжести – Сака согнулся. Бормотание Учиха переросло в поток. Некоторые руки дёрнулись вперёд, но затем отступили назад. Вмешаться – значит выбрать сторону. Таджима больше не мог дышать. Диафрагму пронзила дрожь. Руки вцепились в кимоно, а свежий шрам на щеке обжигал изнутри. Он шагнул один раз, потом ещё один. На третьей попытке ноги подкосились, и он вцепился в ближайшую колонну. Он хотел крикнуть «хватит!», но голос оборвался на гласной. Ноздри наполнились феромонами, горло сжала сухая ярость альф. Он никогда не видел их такими. Он не хотел этого. Буцума провёл короткий хук. Сака блокировал, контратаковал. Буцума ощутил вкус собственной крови, холодный, как железо, пробудил старые воспоминания: голос отца, его руку и слова, поразившие, словно приговор. Неудача. Думаешь, что защитишь? Ты всего лишь неспособный сын. В итоге уничтожишь всё, к чему прикоснёшься. Ярость удвоилась, но столкнулась с чем-то ещё, с чем-то, глубоко вбитым клином: страхом. Не перед Сакой. Не перед кланом. Страхом увидеть, как доверие Таджимы сменится подозрением. Страхом почувствовать, как однажды его рука отступит. Он схватил Саку за плечи, поднял и опрокинул с силой падающего ствола. Они ударились о землю с приглушённым грохотом. Буцума приземлился выше, уперев коленом в рёбра, а предплечьем – в ключицу. Сака зарычал, вцепившись когтями в горло. Буцума блокировал удар. Его свободный кулак дрожал, зависая в воздухе. Он мог. Он знал это. Один точный удар. Он мог сокрушить гордость Саки и сломать ему челюсть. Покончим с этим здесь. Искореним страх на корню. Он не обращал внимания на гнев. На краю круга глаза Тадзимы были широко раскрыты – не от ненависти, не от отвращения, а от нежного ужаса, от первобытной печали, которая сломала механизм жеста. Кадык Буцумы взмывал и опускался слишком быстро. Его рука утратила ярость, сохранив лишь силу. «Ты колеблешься?» — выплюнул Сака, и на его губах появилась кровавая улыбка. «Жалкий. Ты его недостоин». Буцума наклонил голову, на его губах мелькнула тень сухого смеха. «Я колеблюсь, потому что я достоин его». Вместо удара он разжал кулак. Он схватил Саку за руку, которая нанесла удар, развернул её ладонью вверх и прижал к земле, растопырив пальцы, обездвиживая, но не причиняя вреда. Другой рукой он надавил на плечо, пригвоздив альфы к камню. «Ты больше не ударишь Таджиму», — сказал он так громко, что каждый камень услышал. «Никогда больше». Тишина, с почти религиозной тщательностью выговаривавшая каждый слог, звучала так, словно звучала речь. Молодёжь опускала глаза. Старики делали едва заметные, нечитаемые движения. Буцума отпустил. Он отступил назад, затем снова, давая Саке возможность подняться, а своему гневу – выдохнуть. Феромоны неохотно отступали, словно прилив, сопротивляющийся, но подчиняющийся. Только тогда он повернулся к Таджиме. «Прости меня», — пробормотал он, подходя к нему. Его голос, хриплый от битвы, стал почти нежным. «Прости меня за то, что я потерял контроль. Я… я не мог поступить иначе». Он поднял руку, помедлил, а затем коснулся отметины на щеке чакрой, настолько тонкой, что от неё осталась лишь тёплая вода. Таджима вздрогнул при первом прикосновении, но полностью поддался второму, смахивая ресницами неподатливые слёзы. «Ты… ты меня не потерял», — хрипло ответил омега. Его дрожащая рука нащупала предплечье Буцумы и замерла там, лёгкая, как обещание. Шорох ткани привлёк их взгляды: силуэты выступили вперёд, в тёмных одеждах, с едва заметными поясами. Старейшины. В центре – женщина с седыми волосами, в простой одежде, с взглядом, словно высеченным из бледного камня. Её звали Нао. Она ещё не произнесла ни слова, но тишина уже повисла. «Сака», — сказала она, не повышая голоса. «Ты ударил своего сына перед всем кланом». Это был не вопрос. Сака, высоко подняв подбородок, не ответил. За него говорил румянец на его щеке. «Буцума Сенджу», — продолжила она, поворачиваясь, — «ты ответил насилием на насилие у нас во дворе». Буцума не отрывал от неё взгляда. Он не стал оправдываться. Он чувствовал тепло Таджимы рядом с собой, и этого было достаточно, чтобы не согнуться. «Совет соберётся сегодня вечером», — заключил Нао. «До тех пор: Сака освобождается от всех решений, касающихся Тадзимы. Вы покинете главное крыло до вынесения приговора. Буцума останется в гостевом павильоне под наблюдением. Никто не тронет Таджиму без его согласия». По собравшимся пробежала дрожь. Это было не осуждение. Это было нечто худшее: отстранение, время, когда лагерям предстоит пересчитать свои силы и развязать языки. Глаза горели, рассчитывая. Посланники уже выскользнули из толпы, безмолвные, словно тени. «А если он откажется?» — спросил Сака хриплым голосом, не сказав ни слова. Нао долго смотрела на него, затем кивнула в сторону Таджимы. «Он поговорит с советом». Слова вырвались резко. Право, которое редко дается. Право, способное перевернуть весь зал. Старейшины тут же отступили, словно решение обрело окончательную форму. Круг распался, перешептывания переросли в слухи. Уважение к одному, страх к другому, презрение ко всем: двор снова задышал, преувеличивая каждое дыхание. Буцума замер ещё на мгновение. Гнев угас, оставив пустоту – яму, стены которой были полны эха. Бесполезный. Ты обнажил клыки. Ты просто дал тем, кто тебя ненавидит, именно то, что они хотели увидеть. Он не осмелился попросить Таджиму пойти с ним. Он боялся, что сказанное мной ранее обожгло сильнее, чем защитило. Таджима двинулся первым. «Пошли», — просто сказал он. Это был всего лишь вздох. Но этого было достаточно. Он взял Буцуму за рукав, не за руку – упрямая скромность – и повёл его к затенённой галерее. Там они остановились, вдали от ближайших ушей, хотя тень не могла рассеять напряжение, сжимавшее их затылки. «Ты боялся меня?» — спросил Буцума так тихо, что его почти не было слышно. Молчание Тадзимы могло бы убить его. Вместо этого он поднял глаза. Они ярко светились, обведенные красным по тысяче причин. Он покачал головой.   «Я боялся тебя… за тебя», — поправил он с кривоватой улыбкой. «Боялся, что ты потеряешь себя. Боялся, что они воспользуются этим, чтобы тебя раздавить». Он помолчал. «И боялся отца». Буцума на мгновение закрыл глаза. Он прижался лбом к колонне, чтобы устоять на ногах. Он хотел пообещать. Сказать: «Я не потеряю себя». Он не солгал. «Иногда я не знаю, как жить без гнева», — признался он. «Жаль, что не знаю. Но когда они коснулись тебя…» Таджима подошёл так близко, что их разделяло всего лишь расстояние в палец. Он всё ещё слабо чувствовал янтарный, как буря, запах альфы, смягчённый, но яркий. Он успокоил его. Но и напугал.   «Тогда учись», — прошептал он. «Со мной». Буцуме хотелось смеяться и плакать одновременно. Учиться. Как будто можно научиться чему-то, кроме как быть сыном слишком сурового отца и слишком старого клана. Он кивнул. На сегодня хватит. Шаги заскребли пыль по галерее. Кагемару, капитан отряда, остановился в двух метрах, согнувшись в почтительном жесте.   «Сенджу, — сказал он. — Мы подождём твоего слова на совете. То, что ты сделал… никто не забудет». Невозможно понять, была ли это угроза или обещание. Возможно, и то, и другое. Буцума кивнул в ответ. Кагемару исчез среди колонн. Они задержались ещё немного. Вечерний ветер разнёс запахи двора: лёгкий запах бульона, лёгкий запах пота, сильный запах железа. Где-то вдали кто-то слишком громко рассмеялся. Хлопнула дверь. «Сегодня вечером, — сказал Буцума. Он выпрямился, расправил плечи. — Я скажу то, что должен сказать. И если меня отвергнут, я уйду. Но я не оставлю тебя». Он произнес клятву, словно водружая знамя. Таджима дышал чаще, потом ровнее.   «Вы не уйдёте один», — ответил он почти робко, словно испугавшись собственной дерзости. Он опустил глаза, покраснел и быстро добавил: «Если… если уж на то пошло». Застывший удар. Буцума почувствовал, как его страх ослабевает, превращаясь в более тонкие струны. Он не был спасён. И не был полностью прощён. Но он больше не нес бремя своего гнева в одиночку. Они продолжили путь к гостевому павильону маленькими шажками, бок о бок, не касаясь друг друга, разве что рукава, который Таджима всё ещё держал двумя пальцами. Двор позади них окутал событие оболочкой слухов. Впереди их ждал зал заседаний, одновременно пылающий и застывший. Баланс нарушился. В политическом плане: патриарх был распят на камнях на глазах у своих воинов, а омега обрёл право голоса. В личном плане: брошенное среди камней слово теперь имело размер клятвы и не могло быть взято обратно. Когда они прошли мимо последней колонны, Буцума оглянулся. Следы борьбы – пыль, потёртости, капли крови – начертили на камнях карту, которую не сразу отмоешь. Он понял тогда с тихой уверенностью, что эта кровь имеет свою цену. Он также знал, что заплатит её. Он повернул голову в сторону Таджимы. Тот уже смотрел на него. Им больше нечего было сказать. Остальные ждали совета, ночи и того, что ночь решит разрушить или связать. Их шаги возобновились, ровные, и в узком коридоре запах янтаря и дождя, смешанный с примесью пепла, впервые после удара приобрел запах возможного дома.