Несмотря ни на что, я люблю своего врага.

Главный зал комплекса Учиха был полон. Старейшины были созваны, несколько воинов сидели молча. В воздухе пахло благовониями и пеплом, но атмосфера была наэлектризована. Буцума не понимал, зачем позвали отца. Но, увидев его переступившим порог, он понял. Сенджу стоял прямо, его тяжёлое кимоно лежало на плечах, а суровый взгляд был устремлён на сына, словно на насекомое. Справа от него Сака Учиха улыбался, даже не пытаясь скрыть улыбку. Тишина сгустилась. И голос вождя Сенджу понизился, став ледяным. «Неужели я должен доставить тебе удовольствие, притворившись, что не разочарован в тебе, Буцума?» Каждый слог был словно пощёчина. Учиха выпрямился, некоторые поглядывали на юного наследника. Таджима застыл, сжав кулаки в рукавах. Сенджу продолжал неумолимо. «Я не ожидал от тебя многого. Только того, что ты сделаешь то, что тебе говорят. Ничего больше. И всё же даже этого ты не способен достичь». Буцума стиснул зубы. Костяшки пальцев побелели. Дышал он тяжело, но не ответил. Пока нет. «Иногда я думаю, почему у меня только один ребёнок, — продолжал отец, глядя на него холодным взглядом. — Ты просто никчёмный. Ты, без сомнения, самый большой неудачник, которого я когда-либо допускал в своей жизни». По комнате пронёсся ропот. Даже среди Учиха, привыкших к резкости, некоторые нахмурились. Но Сака ликовал. Его улыбка стала шире, он смаковал каждое слово, словно хорошо дистиллированный яд. Буцума почувствовал, как сжалась его грудь. Слова звенели в нём, словно цепи: неудачник, никчёмный. Он уже знал их, слышал тысячу раз. Но услышать их здесь, в этом зале, перед Таджимой… это было хуже лезвия. Его взгляд, помимо его воли, скользнул к омеге. Таджима дрожал, широко раскрыв глаза, сжав губы, чтобы не закричать. Это выражение лица сломало что-то в нём. Но его отец не закончил. «Ты даже не способен быть настоящим Альфой», — выплюнул он, и каждое слово было словно яд. «Что пошло не так в твоём воспитании?» Его не волновало ни выражение лица старейшин, ни присутствие Тадзимы, ни явная радость Саки. Он говорил, чтобы унизить. Чтобы раздавить. Воцарилась ледяная тишина. Затем фраза прозвучала, словно последний удар лезвия. «Ты совсем как твоя мать, правда? Бесполезная». Буцума застыл, его глаза на мгновение расширились. Горло сжалось, дыхание прервалось. В зале повисла полная тишина. Таджима почувствовал, как его тело шевельнулось, прежде чем он успел что-то сказать. Губы приоткрылись, сердце заколотилось так сильно, что стало больно. Комната погрузилась в застывший хаос. Никто этого не ожидал. Буцума развернулся на каблуках на три четверти пути, его рука была быстрой и точной. Кунай вонзился в шею отца, словно в сухое дерево. Брызнула кровь, забрызгав пол и тёмное кимоно. Глава Сенджу пошатнулся, его суровый взгляд был устремлён на сына. И он улыбнулся. Холодной улыбкой, почти гордой. «Хм... сын своего отца... как-никак». Затем его тело рухнуло. Звук падения разнесся по большому залу, словно приговор. Буцума остался стоять, всё ещё сжимая рукоять куная. Дыхание его было спокойным. Слишком спокойным. Он медленно вытащил клинок, металл которого был липким от крови, и посмотрел на отца, лежащего на полу. Он никогда ещё не чувствовал себя так хорошо. Вокруг него повисла ужасающая тишина. Присутствующие Сенджу подошли ближе, их лица были напряжены. — Буцума-сама… Их голоса дрожали, тревожные, неуверенные. Они не знали, остановить ли его, осудить или поклониться. Буцума даже не взглянул на них. Его взгляд был прикован к телу. Ашура шагнул вперёд. Кузен всматривался в бесстрастное лицо Буцумы. Ни слезинки. Ни тени раскаяния. Только ледяное спокойствие. Он положил руки ему на плечи и притянул к себе. «Я тоже…» — прошептал Ашура, прижавшись лбом к его лбу. «Я тоже его ненавидел. Я тебя не виню. Ты не такой, как он». Его голос был надломленным, но твёрдым. Ашура держал его, словно не давая упасть, хотя Буцума не дрогнул. Альфа молчал. Он убил своего отца. Но ему было всё равно. Этот человек никогда ему не был отцом. Только чужак. Жестокий хозяин. Мучитель. Вдалеке Таджима всё ещё дрожал. Он не отрывал взгляда от Буцумы, не в силах до конца осознать увиденное. Но одно он чувствовал ясно: он не боялся его. Ни на мгновение. Буцума повернулся к Саке, как поворачиваются к цели, не имеющей права на ошибку. Его глаза были чёрными. Холодными. Беспощадными. Он не видел причин не прикончить его. Сака был лишним. Между ним и Таджимой больше не было никаких препятствий. Одно быстрое движение, и всё было бы кончено. «Буцума, подожди», — сказал Ашура сдавленным голосом, протягивая руку. Но Альфа не услышал. Он двинулся вперёд. Ни звука, только шорох ткани. Таджима дрожал, прикрывая рот рукой. Все затаили дыхание. Буцума остановился перед Сакой. Кунай блеснул в дневном свете, готовый к бою. Голос его был холоден, как клинок. «Ты нам мешаешь. Как и мой отец. Пора освободить место для новых лидеров клана. Извините, но вас больше не приглашают на нашу свадьбу». Он поднял кунай, готовый нанести удар. Сака, сидевший на подушке, словно всё ещё дома, не выглядел удивлённым. Жестокая улыбка тронула его губы, даже окровавленные. «Ты правда думаешь, что можешь так решать? Одним ударом ножа? Кто тебя узаконил, Буцума? Ты? Твоя прихоть?» Слова были словно вбиты в воздух гвоздями. Вокруг раздались голоса: потрясённые, яростные, возмущенные. Некоторые Учиха стояли, готовые вмешаться. Присутствующие Сенджу замерли, не веря своим глазам. Буцума почувствовал, как его гнев нарастает, становясь всё более тёмным и яростным. Кулак сжал клинок. Феромоны, ещё не остывшие после предыдущей схватки, пульсировали по коже. Он ненавидел ту часть себя, которая любила насилие, которая наслаждалась силой, даруемой клинком. И тут он увидел Таджиму. Омега всё ещё держался за щеку, его рука была испачкана кровью. Глаза были широко раскрыты. Тревожные. Дрожащие. И всё же было в этом взгляде что-то, что остановило клинок: страх, затмённый хрупким доверием. Таджима не хотел видеть его убийцей. Он не умолял за Саку. Он останавливал его ради него самого. На мгновение в сердце Буцумы что-то дрогнуло. Голос отца раздался эхом, ещё глуше: «Неудачник. Ни на что не годен». Затем он услышал что-то ещё, слабее, но чётче — тихий голос Тадзимы прошлой ночи: «Мы остановимся. Вместе». Рука Буцумы дрогнула. Клинок дрогнул. Сака воспользовался моментом. «Посмотри на себя. Колеблешься. Жалкий». Какой ответ на это можно было дать? Ударить отца – это одно. Ударить вождя клана публично – совсем другое. Смерть патриарха воспламенит всё, возродит былую ненависть и спровоцирует войны, которые они не могли себе позволить. Буцума увидел приближающегося Ашура с каменным лицом, но поднятыми руками, не для того, чтобы сдержать его, а чтобы понять. Таджима отступил назад, чувствуя, как наворачиваются слёзы. Он пробормотал одно-единственное хриплое слово: "Нет." Этого было достаточно. Одним движением Буцума обрушил нож на плечо Саки. Не на шею. Не на горло. На плечо, чисто, точно. Лезвие рассекло шёлк, пронзило плоть и мышцы. Сака дико вскрикнула, больше от удивления, чем от боли. Брызнула кровь, окрасив камень. Патриарх отшатнулся, схватившись за плечо. Шёпот взорвался свистом и возгласами. Некоторые Учиха вскочили, шокированные; другие отступили, оценивая политический смысл происходящего. Буцума стоял неподвижно, сжимая кунай в руке, руки дрожали. Дыхание его сбилось, стало тяжёлым. Он выбрал тяжёлую, но не смертельную рану. Он не хотел проливать кровь, которая разжжёт войну. Он хотел её прекратить. Сака посмотрел на него с ненавистью, и впервые без улыбки. Он прерывисто вздохнул и коротко рассмеялся. «Ты ничего не понял, глупый мальчишка. Думаешь, если меня один раз ударить, всё станет ясно? Ты ничего не знаешь о цепях, которые держат вожди». Холод пробежал по телу Буцумы; он знал, что Сака говорит правду. Но он также понимал, что пока этот человек будет владеть жестокостью, как скипетром, Таджима никогда не будет свободен. Ашура наконец встал между ними, сверкая глазами. Он положил руку на плечо Буцумы, но его взгляд, полный сдерживаемой ярости, метнулся к Саке. «Хватит. Ты замолчишь. Сейчас же». Обе стороны замолчали. Сенджу понизили голос, чтобы не спровоцировать засаду. Учиха переглянулись, тревожась о том, что будет дальше. Несмотря ни на что, Таджима подошёл ближе. Он был бледен, но положил руку на грудь Буцумы, словно давая понять, что он рядом. Его голос был слабым, но слышным: «Не дай мне потерять тебя». Буцума посмотрел на него. Казалось, весь мир вращался вокруг этих двух слов. Он почувствовал, как его ненависть трансформируется во что-то иное: в холодную решимость. Не в слепую ярость. Волю защищать, не теряя себя. Он вложил кунай в ножны. Медленно. Пальцы дрожали. Он ранил Саку, но не добил то, что могло бы разжечь огонь. Жест был одновременно расчётливым и жестоким. Двор затаил дыхание. Присутствующие Учиха перешептывались. Одни бормотали с восхищением, другие говорили о преступлении. Старейшины переглядывались взглядами. Сака, прижав руку к плечу, снова сплюнул: «За это придётся заплатить. Ты предстанешь перед советом. Ты ответишь за свой поступок». Буцума не ответил. Он пристально посмотрел на Саку, не ища ни победы, ни унижения. Просто произнёс это как объявление. «Я приду. Но знай: если ты снова поднимешь руку на Таджиму, я не буду колебаться. И я не позволю тебе разрушить то, что мы начинаем». Сака презрительно усмехнулся, избегая его взгляда. Ярость захлестнула Таджиму, и он едва сдержал крик. Асура твёрдо положил руку на плечо Таджимы, словно якорь. Вокруг них возобновилась клановая жизнь, но медленнее, словно после землетрясения. Побежали гонцы. Старейшины поклялись созвать совет. Взгляды обратились к Буцуме с новым взглядом: взглядом человека, бросившего вызов патриарху. Некоторые были впечатлены. Другие напуганы. С наступлением ночи двор опустел. Шёпот превратился в слухи. Но факт оставался фактом: Сака был ранен. А Буцума показал, что способен напасть на лидера. Позже в комнате Таджима наконец беззвучно заплакал, прижавшись головой к плечу Буцумы. Тот долго не мог уснуть, лицо его было каменным. Он не убил Саку. Он не пал ниже, чем уже был в своих глазах. И всё же что-то сломалось, и что-то другое сформировалось. Клинок заговорил. Рыдания Тадзимы сказали правду: они связали свои тайны и страхи. Утром Ашура пришёл его найти. Лицо его было мрачным, но голос был самым мягким, какой кто-либо когда-либо слышал от него. «Ты предстанешь перед советом, кузен. Мы пойдём с тобой. Мы будем говорить. Но будь готов: это не пройдёт без последствий». Буцума кивнул. Он знал. Дорога будет опаснее. Сложнее. Ещё более политической. Но Таджима был рядом с ним. И это делало всё – даже смерть и ненависть – терпимым. Он чувствовал себя одновременно слабым и сильным. Человеком. Слабым из-за того, что хотел убить. Сильным из-за того, что сумел остановиться. И впервые он больше не слышал голоса отца, кричащего о неудаче так громко, что от него раскалывалась голова. Он слышал его – далёкий, приглушённый. Но за ним другой голос – хрупкий, упрямый – просил: останься. Вызов не заставил себя долго ждать. Утром за ними пришли гонцы. Совет Учиха и Сенджу собрался, чтобы осудить непростительный поступок: убийство главы клана и тяжкое ранение другого. Буцума вошёл в главный зал под руку с Таджимой. Многие думали, что он придёт один, с опущенной головой. Но нет. Он шёл прямо, с каменным лицом, а рядом с ним стоял омега Учиха, одетый в тёмное кимоно, сжимая рукав Альфы. Сразу же воцарилась тишина. Десятки взглядов были устремлены на них. Старейшины Сенджу сидели полукругом, их лица были суровы. Учиха составляли остальную часть собрания. Все ждали покорности, извинений, страха. Но Буцума лишь слегка поклонился, не отпуская Таджиму. «Я — Буцума Сенджу. Наследник клана. И я несу ответственность за свои действия». Старейшина Сенджу ледяным голосом ударил посохом об пол. «Ты пролил кровь своего отца, вождя нашего клана. Объяснись». «Мой отец не был лидером. Он был тираном. Он унизил наших. Он унизил меня перед Учиха. Он поднял руку на тех, кого я защищаю. Я положил конец его правлению». Учиха заговорил голосом, полным иронии: «А Сака Учиха? Ты ранил его, как собаку, прямо у нас во дворе. Ты называешь это защитой, Сенджу?» «Я ранил того, кто поднял руку на Таджиму. Моего жениха». Взгляд метнулся к омеге, который покраснел, но не отступил. Таджима выпрямился, ещё крепче схватив Буцуму за рукав. «Я ни о чём не жалею. Если меня судят за то, что я защищаю того, кто мне обещан, то судите меня. Но знайте, что я никогда не отступлю». Ашура шагнул вперед, его твердый голос заглушил шум. «Мой двоюродный брат говорит правду. Мы все знаем, кем был его отец. И мы все знаем, чего стоит Сака. То, что он сделал, — не преступление, а избавление». Наконец, старейшина Учиха, председательствовавший в зале, поднял свой посох и заставил всех замолчать. «Вот решение. Буцума Сенджу пролил кровь своего отца. Но он взял на себя ответственность за свои деяния. Казни не будет. Изгнания не будет. С сегодняшнего дня Буцума признаётся главой клана Сенджу». Старый Учиха добавил, устремив тяжелый взгляд на Саку: «А что касается тебя, Сака Учиха… твоё поведение будет расследовано. Твои полномочия будут поставлены под сомнение». Лицо Саки исказилось от ярости. Буцума стоял неподвижно. Его глаза ничего не выражали, но сердце колотилось. Он не плакал. Он не улыбался. Он лишь поклонился. "Я принимаю." В зале совета всё ещё стоял гул перешептываний, когда Буцума взял Таджиму за руку и вывел его наружу, не обращая внимания на взгляды, не обращая внимания на протесты. Его шаги были тяжёлыми, но уверенными. Оказавшись один в тихом крыле комплекса, он остановился. Его чёрные глаза с жгучей яростью впились в Таджиму. «Я вождь клана. И наш брак будет решен только нами. Не моим отцом. Не твоим. Не их войнами». Он просунул руки под ноги омеги и поднял его. Глаза Тадзимы расширились, руки мгновенно обвили его шею. Дыхание Буцумы согрело его висок. Его хватка была крепкой, но не грубой. Как обещание: ты мой, а я твой. «Бутсума…» Он посмотрел на него. В его взгляде не осталось никакой твёрдости, только та неловкая нежность, которая ему принадлежала. «Никто нас не разлучит». Он прижался губами к губам Таджимы. Нежно, словно этот контакт мог разрушиться. Таджима закрыл глаза, сжимая пальцами кимоно Буцумы, принимая ненавязанный поцелуй. Весь мир мог сгореть снаружи. Здесь были только они вдвоем.