Несмотря ни на что, я люблю своего врага.

Ночь была тяжёлой, пропитанной жарой и напряжением. Таджима проснулся от толчков, дыхание было прерывистым, живот твёрдым, как камень. Буцума, который уже несколько месяцев спал чутко, мгновенно вскочил.   "Что это такое?" Омега издал стон, а затем короткий крик. Его пальцы сжали руку мужа.   «Начинается...» Кровь Буцумы застыла в жилах. Инстинкты взвыли. Не колеблясь, он призвал целителей, которым уже приказал быть наготове: лучших из Сенджу и Учиха, собранных под одной крышей по его воле как вождя. Он не доверил бы жизнь Таджимы никому, кроме лучших.   --- Комната превратилась в поле боя Целители быстро прибыли, разложив ткани и подготовив печати лечебной чакры. Воздух был насыщен ароматами благовоний и горящих трав, и комнату уже наполнили феромоны Буцумы — плотные, подавляющие.   «Успокойся, Альфа», — твёрдо сказал один из врачей. «Ты нас душишь». Но Буцума не мог. Его запах, яростный и непреклонный, пропитывал воздух, заявляя о своей территории: «Это мой омега. Никто не причинит ему вреда».   Таджима, лёжа на футоне, тяжело дышал, волосы прилипли ко лбу. Он протянул к нему дрожащую руку.   «Бутсума…»   Альфа тут же опустился на колени, схватил эту руку и ухватился за нее, словно за спасательный круг.   «Я здесь. Я не уйду».   --- Часы боли Схватки следовали одна за другой — жестокие, изматывающие. Таджима кусал губы, чтобы не закричать, его омега-феромоны волнами поднимались и опускались, наполняя воздух резким, обжигающим жаром. Буцума вытер лоб, вцепившись пальцами в простыни. Каждый крик разрывал его сердце.   «Ты сильный. Сильнее меня. Держись…» В какой-то момент он подумал, что Таджима сломается. Но рука омеги сжала его с нечеловеческой силой.   «Я больше не могу…» — выдохнул Таджима, дрожа. Буцума прижался лбом к его лбу, голос его был хриплым и дрожащим.   «Тогда я буду держаться за тебя. Ты меня не потеряешь, и я тебя не потеряю. Не сейчас».   Его феромоны изменились — стали мягче, успокаивающе, окутывая Таджиму невидимым коконом. Целители обменялись удивлёнными взглядами; никогда они не видели, чтобы Альфа так сдерживал свою силу — чтобы утешать, а не доминировать.   --- Первый крик Наконец, раздался крик. Первый ребёнок родился, подхваченный твёрдыми руками и завёрнутый в белую ткань. Сильный, пронзительный крик. Буцума замер, не сводя глаз с крошечного тела, извивающегося в руках целителя. Но у него не было времени осознать это — Таджима снова вскрикнул. «Второй!» — объявил доктор. Паника вспыхнула с новой силой. Буцума повернулся к мужу, широко раскрыв глаза.   «Держись, Таджима! Он идёт, я чувствую!» Появился второй ребёнок – поменьше, похрупче, но дышал. Раздался второй крик, погромче. Два одеяла. Две жизни.   --- Последствия Буцума всё ещё дрожал, когда врачи передали ему младенцев. Сначала он не решался взять их на руки — его большие руки казались слишком грубыми для таких хрупких созданий. Затем Таджима, измученный, но слабо улыбающийся, прошептал:   «Возьми их... они тоже твои». Альфа сдался. Он прижал близнецов к груди, неуклюже и дрожа, словно они могли разбиться. Его феромоны взорвались, наполнив воздух защитной силой, от которой даже целители вздрогнули.   «Изуна… Мадара…» — выдохнул он, и слёзы затуманили его зрение.   Наконец он сел, положив младенцев на грудь матери. Таджима обнял их, дрожащими пальцами поглаживая их крошечные черноволосые головки. Буцума обнял их троих своими сильными руками, прислонившись лбом ко лбу Таджимы.   «Моя семья, — пробормотал он. — Никто их не тронет. Никто».   И впервые за долгое время он не думал ни об отце, ни о войне. Только о них — о трёх живых, бьющихся сердцах, стоящих напротив него.   --- Таджима уже засыпал, близнецы прижимались к его груди, когда Буцума наклонился к нему и поцеловал его влажный от пота лоб.   «Отдохни, мой прекрасный муж-омега, — прошептал он. — Я познакомлю наших детей с кланами. Я скоро вернусь, и они снова смогут почувствовать твой запах и твоё молоко. Поспи немного». Он взял двух малышей на руки. Старший уже мирно спал, а второй ёрзал, сжав кулачки. Буцума нежно покачивал их, и сердце его бешено колотилось.   --- До кланов Большой двор был полон. Собрались и Сенджу, и Учиха – встревоженные, любопытные, нетерпеливые. Тишина наступила, когда появился Альфа, несущий своих сыновей. Буцума шёл, держа спину прямо, тяжёлой, гордой поступью. Его феромоны витали в воздухе, не агрессивные, но торжественные. Его голос повысился, ясный и сильный:   «Это мои сыновья. Сыновья Таджимы и мои». Первого ребенка он поднял высоко.   «Мадара Сенджу, старший».   Затем второй, поменьше, прижался к его руке.   «Изуна Сенджу, его младший брат».   По толпе пронёсся ропот. Некоторые Сенджу почтительно кивнули. Некоторые Учиха выпрямились, удивлённые тем, что здесь произнесены столь близкие им имена Учиха — связанные с именем Сенджу. Взгляд Буцумы прорезал собравшихся.   «Они носят имя Сенджу. Но в них течёт кровь Учиха. Они — дети обоих кланов. Никогда больше они не будут сражаться друг с другом — теперь они будут сражаться друг с другом».   Наступила тяжелая тишина, затем ропот, аплодисменты, изумлённые возгласы. Некоторые всё ещё смотрели настороженно, но никто не осмеливался воспротивиться присутствию Альфы.   --- Бессонная ночь Позже той ночью Таджима крепко спал, измученный. Буцума дежурил. Он отказывался сомкнуть глаза. Близнецы плакали по очереди, требуя тепла и утешения. Альфа поднялся, расхаживая, прижимая их к груди, и его феромоны струились успокаивающими волнами. Иногда он ходил кругами с Изуной на плече и Мадарой на руках. Иногда он сидел рядом с футоном, поглаживая тёмные волосы Таджимы и шепча:   «Спи, Таджима. Я о них позабочусь». Каждый крик пронзал его нервы, но он не злился. Он чувствовал в себе новую силу – долг защищать не одну, а три жизни. К рассвету Таджима проснулся, всё ещё уставший. Он обнаружил Буцуму сидящим на широкой груди с двумя спящими малышами. Его Альфа, с тёмными кругами под глазами, но гордый, посмотрел на него.   «Всё хорошо», — пробормотал он с редкой улыбкой. «Я не спал, чтобы ты могла отдохнуть».   Глаза Тадзимы наполнились слезами. Он придвинулся к нему поближе, положил голову ему на плечо и провел пальцами по волосам близнецов. И все четверо, укутавшись вместе, встречали восход солнца.   --- Комната была залита бледным утренним светом. Таджима, откинувшись на подушки, держал Изуну на руках. Младенец жадно сосал грудь, крошечными пальчиками вцепившись в край полураспахнутого кимоно. Мадара всё ещё спал, свернувшись калачиком под тёплым одеялом. Буцума молча наблюдал за ними. Он не мог отвести взгляд. Видеть, как его муж кормит грудью, было… ошеломляюще. Прекрасно. Его феромоны неудержимо вибрировали, наполненные гордостью и нежностью. Таджима, с пылающими щеками, избегал его взгляда.   «Что?» — прошептал он, смутившись.   «Ничего», — тихо ответил Буцума, с едва заметной улыбкой на губах. «Я просто считаю тебя красивой».   По правде говоря, его сердце колотилось слишком часто. Грудь Тадзимы стала полнее, чем прежде, черты лица смягчились после беременности и кормления. Его тело изменилось, обрело новую нежность и хрупкость — и всё же Буцума никогда не находил его таким захватывающим. Он заставил себя сохранять спокойствие, сосредоточившись на священном зрелище перед собой: на своем муже и своих сыновьях. Мадара пошевелился во сне, слегка надувшись. Буцума подошёл и положил большую руку на лоб ребёнка. Тонкие черты лица, изящный носик, тёмные ресницы — всё это напомнило ему Таджиму.   «Они похожи на тебя», — тихо сказал он.   Таджима опустил глаза на Изуну, которая все еще кормила грудью, с нежной улыбкой на губах.   «Может быть, немного».   «Нет», — твёрдо сказал Буцума, его взгляд был серьёзным. «У них твоё лицо. Твои глаза».   Наступило молчание. Затем, словно поняв что-то, он добавил:   «У них, вероятно, будет Шаринган».   Глаза Тадзимы расширились; он удивленно посмотрел на него.   «Ты так думаешь?»   «Я почти уверен, — сказал Альфа. — В них течёт твоя кровь. Когда она однажды пробудится… Учиха будут гордиться».   В глазах Таджимы мелькнула тень тревоги, гордости и удивления. Его клан, так долго позоривший его, должен был почтить его сыновей. Буцума опустился на колени и наклонился, чтобы поцеловать Изуну в лоб.   «Мадара и Изуна Сенджу, — произнёс он низким, дрожащим голосом. — Но в их глазах я всегда буду видеть тебя».   Таджима отвернулся, его щеки пылали. Слеза невольно скатилась по его щекам. Он прижал Изуну ещё крепче, и глаза Мадары наконец открылись — тёмные, глубокие, уже жаждущие мира. И Буцума, стоя перед ними, почувствовал, как его сердце наполняется уверенностью: его сыновья были живым доказательством того, что никакой жестокий отец, никакой враждебный старейшина, никакой разобщенный клан никогда не смогут стереть то, что они построили вместе.