По судьбе

– «Единственный способ объединить людей — это наслать на них чуму».

***

      Ксавье Торп ненавидел семейные сборища с той же искренней страстью, с какой нормальные дети любят дни рождения. Но мать решила, что «мальчику нужно общаться с родственниками», и притащила его в старый особняк какого-то двоюродного дедушки в Нью-Джерси. Там было скучно, пахло нафталином и взрослые только и делали, что пили чай и обсуждали завещания. Детей было двое — он и какие-то кузены, которые быстро сбежали играть в прятки. Ксавье, чтобы не отставать, тоже решил спрятаться. Он забрёл в дальнюю комнату, где стоял огромный дубовый гроб на подставке. В гробу лежала его троюродная бабушка. Мёртвая. Ксавье это не смутило — он подумал, что это отличное место. Никто не догадается искать его среди трупов. Он приподнял тяжёлую крышку, залез внутрь, устроился рядом с покойницей (места было достаточно, бабушка была худой) и прикрыл крышку сверху. Осталось только дырочку для воздуха оставить. Он лежал в темноте, слушал, как стучит его сердце, и довольно улыбался. Его не найдут. Он выиграет. А потом крышка захлопнулась окончательно. Ксавье дёрнулся, попытался открыть — бесполезно. Гроб был старый, но механизм защёлкнулся намертво. Он закричал, заколотил руками — бесполезно. Дышать становилось труднее. Воздух заканчивался. Ксавье колотил в крышку, пока не сбил руки в кровь, и уже начал прощаться с жизнью, когда снаружи раздался голос. — Тут кто-то есть? Голос был детский, девчачий и звучал так, будто его обладательница спрашивала не «ты жив?», а «интересно, сколько здесь трупов?». Ксавье замычал что есть силы. — О, правда кто-то, — сказал голос. — Сейчас. Крышка приподнялась. В глаза ударил свет. Ксавье зажмурился, а когда открыл глаза, увидел над собой бледное лицо, обрамлённое чёрными косичками. Девочка лет девяти смотрела на него с холодным любопытством. — Ты чего там делаешь? — спросила она. — С бабушкой решил полежать? — Я... я спрятался, — прохрипел Ксавье. — А крышка захлопнулась. — Глупый. Нельзя прятаться в гробах. Там же душно. Ты бы умер. — Я понял, — выдохнул он, вылезая наружу. Он рухнул на пол, жадно хватая ртом воздух. Девочка стояла рядом, сложив руки на груди, и смотрела на него сверху вниз. — Меня Уэнсдей зовут, — сказала она. — А тебя? — Ксавье. — Красивое имя. Для итальянца. — Я не итальянец. Я американец. — Американец с итальянским именем. Ладно, неважно. Ты как, живой? — Вроде да. — Жаль. Если бы ты умер, я бы посмотрела, как труп разлагается. Давно хотела. Ксавье уставился на неё. Девочка говорила это абсолютно спокойно, будто обсуждала погоду. — Ты... странная, — выдавил он. — Я Аддамс. Мы все странные. Ладно, бывай. Если снова захочешь умереть — зови. Она развернулась и ушла, даже не оглянувшись. Ксавье так и остался сидеть на полу, глядя ей вслед. Он запомнил эти чёрные глаза. И косички. И голос, рассуждающий о трупах. Уэнсдей.

***

      Ксавье Торп ненавидел свой день рождения с той же искренней страстью, с какой нормальные люди любят пина коладу и долгие прогулки под дождём. Сентябрь в Вермонте был создан специально для уныния — сырой, промозглый, с небом цвета застиранной простыни. Но в этот раз погода решила не просто хандрить, а устроить персональный цирк: с утра небеса прорвало, и теперь по крыше особняка колотил такой ливень, будто там наверху решили выбивать ковры. Шестнадцать лет. Ни тебе дурацкого колпака, ни торта с цифрами — мать, как обычно, откупилась чеком (сумма позволяла не чувствовать вину, но не настолько, чтобы купить её любовь) и пообещала заехать «на следующей неделе, дорогой, честно-честно». Ксавье уже мысленно поставил доллар на то, что у неё внезапно разболится голова или загорится йога-студия. Он сидел в своей мастерской — бывшей кладовке, которую он отвоевал у отца с боем, — и сверлил взглядом пустой холст. Холст сверлил в ответ. Гениальная идея не приходила. Вдохновение, судя по всему, тоже отмечало день рождения где-то в тёплых краях без него. Ксавье мрачно размышлял о том, что через два часа придётся спускаться к ужину. Отец, как всегда, будет делать вид, что сын — это неловкая опечатка в книге его успешной жизни, которую забыли вымарать корректором. И тут в его голове кто-то заговорил. Нет, не так. В его голове поселился чужой голос. Это не было похоже на мысли — мысли-то он свои знал. Они обычно ныли: «зачем ты встал, ляг обратно» или «доешь этот сыр, мама не узнает». А этот голос был низким, спокойным и звучал так, будто его обладательница потягивала мартини, лёжа на гробу. «...интересно, а сколько времени нужно трупу, чтобы превратиться в нормальный скелетик в зыбучих песках? Надо будет съездить летом, проверить на практике.» Кисть выпала из руки Ксавье и покатилась по полу, оставляя за собой синий след, как траурный шлейф. — Чего? — прошептал он, вжимая голову в плечи и лихорадочно оглядываясь. В мастерской было пусто. Только пахло олифой, скипидаром и застарелым одиночеством. Дождь за окном натужно хлюпал водосточной трубой, тишина стояла такая, что было слышно, как отслаиваются его надежды на нормальную жизнь. Голос исчез. Ксавье просидел неподвижно минут десять, вцепившись в подлокотники кресла и боясь пошевелиться. Он уже почти уговорил себя, что это побочка от недосыпа и вчерашнего сыра с плесенью, как вдруг... «Мисс Гром. Ещё раз назовёте меня «солнышком» — и я лично прослежу, чтобы эти ножницы нашли новый дом. Например, в вашей печени. Это не угроза, это профориентация.» Ксавье подпрыгнул так, будто ему в кресло подложили электрошокер. Сердце ухнуло вниз и застряло где-то в районе пупка. До него начало доходить. Медленно, со скрипом, как заржавевший механизм. Он это не слышал ушами. Голос звучал прямо в черепной коробке, нагло устроившись там с комфортом, будто снимал квартиру. Соумейты. Ксавье читал об этом в одной из отцовских книг, которые тот коллекционировал для пыли и статуса. Редкая, почти мифическая штука — ментальная связь между двумя людьми. Считалось, что они слышат мысли друг друга, чувствуют боль, видят общие сны. Его прабабка, говорят, искала своего соумейта полжизни, исколесила всю Европу, истёрла ноги в кровь и померла в одиночестве. А этот придурок (или придурошная?) просто взял и ворвался к нему в голову без стука. В день его рождения. С мыслями о трупах и ножницах в печени. Ксавье нервно хихикнул. Потом ещё раз. А потом его прорвало, и он расхохотался, уткнувшись лбом в мольберт. Холст обиженно скрипнул. — Ну, с днюшечкой меня, — прохрипел он, вытирая выступившие слёзы. — Мать чеком откупилась, отец игнорит, а какая-то психопатка обсуждает у меня в башке скорость разложения органики. Класс. Просто класс. Он перевёл дух и прислушался. Тишина. Гостья, видимо, ушла по делам — то ли ножницы точить, то ли зыбучие пески искать. Ксавье посмотрел на свои перепачканные краской пальцы. Ему, по логике, должно быть страшно. Или хотя бы удивлённо. Но внутри плескалось что-то совершенно другое. Какое-то липкое, тёплое и очень неуместное чувство, очень похожее на дикий, неконтролируемый интерес. Кто эта девушка, которая думает о расчленёнке с тем же спокойствием, с которым он выбирает оттенок охры? И, главное, где она хранит этот свой ледяной, невозмутимый голос? В морозильной камере? Ксавье улыбнулся и повернулся к холсту. Идея наконец-то пришла. Он напишет портрет незнакомки. Прямо сейчас. Пока не забыл интонацию. Пока эта сумасшедшая со своим «солнышком» снова не ворвалась к нему без спроса.

***

      Следующие три недели Ксавье Торп провёл в состоянии человека, который подсел на очень специфический наркотик под названием «чужие мысли». Голос приходил не по расписанию. Иногда врывался посреди ночи, когда Ксавье уже видел десятый сон о том, как отец наконец-то признаёт его талант и покупает ему остров. Иногда заставал врасплох в душе, отчего Ксавье чуть не сломал шею, поскальзываясь на мыле. А однажды объявился прямо во время ужина с отцом — и это был отдельный вид пытки. «...если этот идиот за столом ещё раз скажет «как прошёл твой день, дорогая», я вскрою себе вены. Нет, сначала ему. Потом себе. Очередность важна.» Ксавье поперхнулся брокколи и закашлялся так, что отец брезгливо отодвинул тарелку. — Ты бы поаккуратнее, — процедил Винсент Торп, даже не поинтересовавшись, всё ли в порядке. — Это итальянская брокколи. Её везли через океан. — Пусть лучше через океан везут гроб для того, кто назвал свою дочь «дорогая», — пробормотал Ксавье в салфетку. Отец не расслышал. А может, сделал вид. С него станется. Главное, что Ксавье начал собирать пазл. Факт первый: девушка учится. Судя по упоминаниям мисс Гром, какой-то «ботнаники» и столовой, где вечно переваривают макароны, — она в школе. Закрытой школе, судя по всему. Факт второй: она не в курсе, что у неё есть соумейт. Мысли звучали абсолютно монологично — она не ждала ответа, не обращалась ни к кому. Просто комментировала реальность с интонациями профессионального патологоанатома на пенсии. Факт третий: у неё есть тёмные косички. Это Ксавье выцепил из обрывка мысли о том, как «эта дурацкая лента опять развязалась, придётся душить ею брата». Факт четвёртый: она, кажется, не считает убийство чем-то предосудительным. Что одновременно пугало и... интриговало. Ксавье всегда считал себя циником, но эта девица дала бы ему фору лет на сто вперёд. А потом начались сны. Сначала просто картинки — размытые, как акварель по мокрому. Чьи-то руки, чей-то смех, чей-то запах. Ксавье просыпался с чувством, что подсмотрел чужое, очень личное, и ему становилось неловко. Ну, насколько могло быть неловко человеку, который узнал свою соумейку по мыслям о трупах. А потом пришёл тот сон. Озеро. Солнце, которое в её воспоминаниях казалось слишком ярким, неестественным, как в дешёвых фильмах. Запах хвои и нагретой воды. Деревянный пирс. И он. Ксавье никогда не видел этого парня, но возненавидел его мгновенно. С первой секунды. С первой улыбки, слишком открытой, слишком тёплой, слишком... живой. Они сидели на пирсе, свесив ноги в воду. Парень что-то рассказывал — Ксавье не слышал слов, только интонации. Уверенные, лёгкие. Господи, она улыбнулась. А потом он поцеловал её. Ксавье проснулся с таким чувством, будто ему в грудь воткнули раскалённую кочергу. Он сел на кровати, тяжело дыша, и уставился в стену. Руки дрожали. Челюсть свело от злости. — Да кто ты такой, — прошипел он в пустоту. — С какой стати ты там? Почему ты... Он не договорил. Потому что в этот момент — сквозь боль, сквозь ревность, сквозь пелену злости — его накрыло другим воспоминанием. Не её. Своим. Запах нафталина. Тёмная комната. Огромный гроб. И голос над собой: «Если снова захочешь умереть — зови.» Ксавье замер. Девочка с косичками. Чёрные глаза. Спокойный голос, рассуждающий о разложении трупов. Та, кто вытащила его из проклятого гроба семь лет назад. — Это ты, — выдохнул он. — Чёрт возьми, это ты. Злость ушла. Осталось что-то другое. Тёплое. Очень неуместное. Он откинулся на подушки и закрыл глаза. — Ну ничего, — пообещал он неизвестному парню из сна. — Ты в прошлом. А я здесь. И я, в отличие от тебя, умею ждать. И я должен тебе жизнь. Семь лет назад.

***

      Ксавье сидел на подоконнике в общей гостиной «Невермора» и делал вид, что читает Камю. На самом деле он уже полтора часа пялился в одну строчку — «есть лишь одна по-настоящему серьезная философская проблема — проблема самоубийства» — и думал о том, что Камю явно не встречал девушек, которые обсуждают трупы в зыбучих песках с интонацией преподавателя на защите диплома. За полтора месяца он привык. Ну, насколько вообще можно привыкнуть к тому, что в твоей голове живёт посторонний человек, который даже не подозревает о твоём существовании. Она думала — он слушал. Она злилась — он чувствовал, как затылок начинает жечь, хотя с чего бы. Она грустила — у него почему-то сводило желудок. Односторонняя связь. Лучший подарок судьбы. «...Если эта идиотка ещё раз спросит, не хочу ли я «просто поболтать о мальчиках», я засуну её розовый дневник ей в...» Ксавье хмыкнул и сделал пометку в блокноте: «мисс Гром снова в зоне риска». — Ты опять улыбаешься в книгу, — Бьянка материализовалась рядом бесшумно, как кошка с дипломом киллера. — Камю теперь комедии пишет? — Камю пишет про абсурд, — Ксавье захлопнул книгу. — А я в нём купаюсь. Бьянка прищурилась, оглядывая его с ног до головы. Ксавье внутренне сжался. У неё был рентгеновский взгляд, способный вскрыть любой скелет в шкафу. — Ты какой-то странный в этом семестре, — протянула она, усаживаясь рядом. — Задумчивый. Рисуешь всё время одну и ту же мрачную девицу. Разговариваешь сам с собой. — Художники все немного того, — Ксавье покрутил пальцем у виска. — Ты же знаешь, гениальность и безумие — близнецы-братья. — Близнецы-братья обычно похожи. Ты просто стал ещё более невыносимым, чем раньше. — Спасибо, ценю. Бьянка фыркнула, но уходить не спешила. Смотрела на него с каким-то новым выражением — не то любопытство, не то подозрение. Ксавье вдруг остро захотелось, чтобы она ушла. Потому что в голове у Уэнсдей что-то происходило. Какое-то напряжение, которое он научился распознавать. Что-то новое. Что-то злое. И тут он услышал. Картинка вспыхнула в сознании ярче обычного — будто он смотрел кино с закрытыми глазами. Школьный коридор. Ряд шкафчиков. И рука, прикасающаяся к металлической дверце. «Пагсли.» Мысль Уэнсдей обожгла холодом. Ксавье увидел глазами её воспоминания — толстого мальчика, скорчившегося внутри шкафчика, с яблоком, засунутым в рот, с руками, стянутыми скотчем. Увидел, как она развязывает его, чувствуя под пальцами липкую ленту. А потом — имена. Вспышкой. Далтон. Другие. Команда по водному поло. «Они заперли моего брата в шкафчике. Моего брата. Который просто ходил в школу. Который никому не мешал.» Тишина. Короткая, как задержка дыхания перед выстрелом. А дальше пошло. Методично. Спокойно. С интонациями человека, составляющего список покупок в супермаркете. «Они в бассейне. Тренировка. Вода. Пираньи. Краснобрюхие. Два пакета. Высыпать. Смотреть.» Ксавье замер, забыв, где находится. Он видел это — нет, он чувствовал это. Её удовлетворение. Её ледяное спокойствие. Её улыбку, когда вода в бассейне начала окрашиваться красным. — Торп? — голос Бьянки доносился будто из-под воды. — Ты меня слышишь? Он моргнул. Бьянка махала рукой перед его лицом. — Ты какой-то зелёный. Или белый. В общем, цвет у тебя тот ещё. — Мне нужно идти, — выдавил Ксавье, поднимаясь. — Опять? Ты только пришёл. — Дела. Он почти бежал до своей комнаты. Закрыл дверь, прислонился к ней спиной и сполз на пол. В голове у Уэнсдей продолжалось. «Единственный человек, который может мучить моего брата, — это я. Пусть запомнят.» Ксавье сидел на полу и улыбался. Улыбался так, что сводило скулы. — Пираньи, — прошептал он в пустоту. — Ты выпустила пираний в школьный бассейн. В груди разливалось странное тепло. Не его. Её. То самое ледяное удовлетворение, которое она испытывала, глядя на мечущихся в воде хулиганов. И ещё кое-что. Гордость. Она защищала брата. Этого толстого мальчика, который ел всё подряд и боялся пауков. Она любила его. По-своему. По-аддамсовски. Но любила. Ксавье закрыл глаза и откинул голову назад. — Господи, — выдохнул он. — Где ты была все шестнадцать лет моей жизни? Ответа не было. Она даже не знала, что он здесь. Но Ксавье вдруг стало всё равно. Пусть не слышит. Пусть пока не знает. Он будет здесь. Будет слушать. Будет ждать. Потому что, чёрт возьми, эту девушку стоило ждать. Он поднялся с пола, подошёл к мольберту и взял уголь. На недописанном портрете появились новые штрихи — едва заметная улыбка в уголках губ. Та самая, с которой она смотрела на бассейн с пираньями.

***

      Ксавье сидел в библиотеке «Невермора» и делал вид, что рисует наброски для нового проекта. На самом деле он просто пялился в одну точку и слушал. Последние две недели были странными. Уэнсдей думала громче обычного. Нет, не так — она думала чаще. Мысли мелькали одна за другой, как кадры из фильма, который кто-то прокручивал на ускоренной перемотке. «...исключили. Конечно. Потому что пираньи — это слишком. А запирать моего брата в шкафчике — это нормально.» Ксавье хмыкнул, рисуя завитушку, которая должна была изображать тень. «Родители отправляют в академию. Невермор. Вермонт. Какая-то школа для изгоев. Как будто я изгой. Как будто я не выбирала быть такой.» Он замер. Кисть застыла в воздухе. Невермор? «Академия Невермор. Звучит как название дешёвого отеля с привидениями. Надеюсь, там хотя бы водятся призраки, которых можно травить за ужином.» Ксавье отложил кисть и уставился в окно. Она едет сюда. В его школу. Через две недели. — Ты издеваешься, — прошептал он. «Интересно, там есть нормальные люди? Или сплошные вампиры и оборотни, которые ноют о своей непохожести? Если ещё одна «непонятая душа» попытается рассказать мне о своих чувствах, я закопаю её в саду.» — Есть вампиры, — ответил он вслух. — Есть оборотни. Есть сирены. И да, они ноют. Постоянно. Библиотекарь, проходящая мимо, покосилась на него с подозрением. Ксавье улыбнулся ей самой невинной улыбкой и уткнулся обратно в альбом. «Надо будет придумать, как развлечься в этом морге. Может, завести ручную гиену. Или научиться стрелять из арбалета. Или то и другое сразу.» — Гиен тут нет, — сообщил он пустоте. — А арбалет можно попросить у Вилмы. Она помешана на оружии. «Интересно, в этой школе есть парни? Надеюсь, нет. Но если есть — надеюсь, они хотя бы не такие идиоты, как Далтон и его команда.» Ксавье ухмыльнулся. — Есть парни. Но я обещаю быть не таким идиотом. «Хотя какой-нибудь местный красавчик наверняка решит, что я должна влюбиться в него с первого взгляда. Придётся объяснять, что моё сердце чёрное и вообще я его, кажется, где-то потеряла. Наверное, в банке с формальдегидом.» Он фыркнул, едва сдерживая смех. Рисунок пошёл быстрее — рука сама выводила линии, тени, изгибы. «Главное — не подпускать никого близко. Люди — это боль. Люди — это разочарование. Люди — это Джоэл, который даже не ответил на письмо.» Улыбка сползла с лица Ксавье. Джоэл. Тот самый. С пирса. «Хватит. Не думать об этом. Не думать. Не...» Она заткнулась. Мысли оборвались резко, будто кто-то захлопнул дверь. Ксавье почувствовал глухую боль где-то в груди — чужую, но от этого не менее реальную. — Эй, — тихо сказал он. — Ты там это... не затыкайся. Я слушаю. Тишина. Она не слышала. Никогда не слышала. Но Ксавье вдруг подумал: а что, если когда-нибудь услышит? Что, если эта связь станет двусторонней? Что она скажет, узнав, что он подслушивал её мысли месяцами? «Придурок, — ответила бы она, наверное. — Подглядывать некрасиво. Особенно за психически нестабильными личностями с тягой к расчленёнке.» — Я не подглядываю, — возразил он пустоте. — Я... сопереживаю. «Сопереживающие сидят в тюрьмах, Торп.» — Туда мне и дорога. Он усмехнулся и вернулся к рисунку. На листе проступало её лицо — сосредоточенное, с лёгким прищуром, с тенью улыбки в уголках губ. Та, с которой она думала о пираньях. Две недели. Всего две недели. — Я буду хорошим мальчиком, — пообещал он невидимой собеседнице. — Буду ждать. Не буду лезть. Не буду пугать. Пауза. — Ладно, буду. Но хотя бы постараюсь.