Между ложью и правдой

Бутылка на столе замерла, указывая горлышком прямо на Нила, словно наводя невидимую мишень. Этот кусок стекла вдруг превратился в прицел снайперской винтовки. Только стрелять собирались не в него, а из него. — Я сказал действие, — повторил Нил. Роланд откинулся на спинку стула и растянул губы в улыбке, от которой у любого нормального человека свело бы скулы, а у не очень нормальных зачесались бы кулаки. — Действие так действие. — Он обвел взглядом комнату, смакуя момент. — Тогда, Нил… поцелуй кого-нибудь из присутствующих по-настоящему с языком. По комнате прокатился одобрительный гул, кто-то засвистел. Сет хлопнул себя по ляжке и заржал так, что бутылка в его руке подпрыгнула: — О, щас будет цирк! Давай, Джостен, покажи класс! Или ты умеешь только языком трепать? Нил сидел неподвижно, но внутри всё кипело, бурлило, плескалось через край, но снаружи ни единой мышцы не дрогнуло. Он медленно поднял голову и обвел взглядом комнату. Сет смотрел с предвкушением дешёвого зрелища. Элисон с холодной оценкой, будто прикидывала, сколько этот цирк может стоить в пересчёте на драматические очки. Рене с лёгким беспокойством и пальцами, сжимающими крестик. Никки с открытым ртом и паникой в глазах, которая смешивалась с восторгом. Эрик насторожённо, как телохранитель, готовый в любой момент вытащить своего парня из переделки. Тея с насмешкой, за которой пряталась ревность. И только не было Кевина. Он свалил в туалет и даже не вернулся. Возможно, где-то там, за стеной, обдолбанный в хлам, ему было плевать. Нил перевел взгляд в угол комнаты. Он упал на глубокое кресло, где развалился Эндрю Миньярд. Их глаза встретились, и мир перестал существовать. В ореховых глазах с золотистыми искрами не было насмешки. Не было скуки, не было даже привычного «мне плевать». Там было что-то другое, темное, тягучее, опасное. То, от чего у Нила внутри все переворачивалось и сворачивалось в тугой узел где-то внизу живота. Эндрю смотрел на него так, будто видел насквозь. Будто знал, что Нил сейчас сделает, еще до того, как тот сам это понял. Будто ждал этого момента всю жизнь. Нил смотрел в ответ и чувствовал, как по позвоночнику бегут мурашки. Не от страха, а от предвкушения. От того, что внутри разрасталось что-то огромное, горячее, требующее выхода. Где-то глубоко внутри, под слоями усталости, страха и обиды на Кевина, закипало что-то новое, злое и горячее. Это требовало выхода немедленно, любой ценой, пусть даже ценой сожженных мостов. Ты хотел зрелища? подумал Нил, глядя на Роланда, на Сета, на Тею, на всех этих уродов, которые ждали, когда он опозорится. Вы его получите. Уголок его губ немного дрогнул, почти незаметно для окружающих. Но Эндрю заметил. В его глазах мелькнуло что-то вроде удивления или одобрения? Он чуть наклонил голову, будто говорил: «Ну давай, Пиноккио. Докажи, что ты не просто серая скучная мышка». Этого хватило, чтобы Нил встал. Движение было плавным, почти ленивым. Он не спешил, давал им время смотреть. А также себе время подумать, хотя думать уже не хотелось. Хотелось просто сделать, взять и сделать. Он пошел через комнату, медленно, шаг за шагом. Сквозь тишину, которая стала такой плотной, что в ней можно было утонуть. Сквозь взгляды, которые провожали его, удивленные, любопытные, предвкушающие, завистливые. Никки открыл рот, чтобы что-то сказать, но Эрик зажал ему ладонь. Сет перестал ржать и уставился с недоумением. Элисон прекратила красить губы и пристально уставилась. Тея побледнела и вцепилась в подлокотник дивана. Рене закрыла глаза и прошептала что-то то ли молитву, то ли проклятие. Впрочем, это было не важно, так как тормоза слетели к херам собачьим. Нил не видел их, он видел только Эндрю. Миньярд сидел в кресле, не меняя позы. Ноги в тяжелых берцах закинуты на стеклянный столик, сигарета дымится в пальцах, стакан с виски стоит на подлокотнике. Он не шевелился, только смотрел, и от этого взгляда у Нила плавилось всё внутри. Он подошел вплотную, остановился перед креслом, глядя на Эндрю сверху вниз. Потом медленно, очень медленно наклонился и положил руки на подлокотники по обе стороны от тела Эндрю. Он не касался его ни на миллиметр. Только навис сверху, заперся в клетке из собственных рук, и от этого жеста в комнате стало жарче градусов на десять. Расстояние между их лицами было сантиметров пятнадцать. Нил чувствовал запах Эндрю. Смесь табака, мяты, виски, терпкий мужской пот и тот самый химический оттенок, который он уже научился узнавать. Видел каждую ресницу, ловил вдох, видел каждый шрамик на скуле. И смотрел, как пульсирует жилка на виске. Эндрю смотрел на него снизу вверх. В его глазах плясали золотистые чертяга. Они метались, как бешеные, в расширенных зрачках. Он не улыбался и не насмешничал. Не играл в свои обычные игры. Просто смотрел, и в этом взгляде было столько всего, что у Нила перехватило дыхание. Зрачки Эндрю были расширены до предела. Не от наркотиков, а от возбуждения. Нил видел, как они пульсируют, сужаясь и расширяясь в такт дыханию, которое стало прерывистым и хриплым. Видел, как взгляд скользит по его лицу. И как останавливается на губах, облизывает их мысленно, спускается к шее, к кадыку, который дергался от каждого глотка воздуха, к ключицам, выглядывающим из-под ворота черной футболки, к груди, которая вздымалась все чаще. Эндрю раздевал его взглядом медленно, смакуя без стеснения. Он пожирал Нила глазами и это было горячее любого прикосновения. Нил почувствовал, как кровь приливает к лицу. Как сердце колотится где-то в горле, грозя выпрыгнуть. Как между ними возникает что-то электрическое, горячее, почти осязаемое. Воздух между ними потрескивал, искрил, плавился. — Чего ты ждешь, Нил? — Голос Эндрю был тихим, хриплым, с легкой вибрацией, от которой по спине побежали мурашки, а волоски на руках встали дыбом. — Неужели язык проглотил? Нил наклонился ниже, так, чтобы губы оказались у самого уха Эндрю. Чтобы никто не слышал, кроме него. — Я жду твоего разрешения, — выдохнул он. Это было горячо и хрипло. С наглостью, от которой у любого другого подогнулись бы колени. Эндрю замер на долю секунды. В его глазах мелькнуло восхищение. Он вдруг усмехнулся, той самой жутковатой улыбкой, от которой у нормальных людей поджимались пятки, а у ненормальных поднималось всё остальное. — Умный, — прошептал он в ответ, почти касаясь губами его уха. — Очень умный, Пиноккио. Ты даже не представляешь, насколько. А потом его рука взметнулась вверх и схватила Нила за край футболки. Пальцы вцепились в ткань, сжали, рванули на себя так резко, что Нил чуть не потерял равновесие и ткнулся носом в его лицо. — Целуй, — приказал Эндрю и пристально на него уставился. — И не смей останавливаться, пока я не скажу. Нил в ту же секунду впился в его губы. Это не был поцелуй, скорее был захват территории. Это было объявление о том, что старые правила больше не работают. Губы Эндрю были горячими, сухими, с привкусом виски и табака. Он не ждал, а с наглостью брал. Вгрызался, всасывал, требовал. Его язык грубо ворвался в рот Нила. Он был наглый, уверенный, хозяйский. Эндрю принялся вылизывать все внутри, не оставляя ни сантиметра. Он облизывал нёбо, скользил по зубам, переплетался с языком Нила, заставляя его отвечать. Нил отвечал тем же зло, отчаянно, выплескивая в этот поцелуй всю боль вечера, всю обиду на Кевина, всю злость на себя и на весь этот гребаный мир. Он кусал его губы, сосал его язык, дышал им, пил его, как яд и лекарство. Как единственное, что могло заткнуть эту пустоту и ярость. Вкус Эндрю заполнил его рот. Терпкий, горьковатый, пьянящий. Нил чувствовал, как слюна смешивается, течет по подбородку, и ему было плевать. Чувствовал, как зубы Эндрю прикусывают его нижнюю губу, как язык зализывает укус, как дыхание сбивается, и затем становится рваным, хриплым. Вокруг них что-то происходило: кто-то ахнул, кто-то засвистел, Сет заорал: «Охренеть! Я же говорил!», Никки взвизгнул так, будто его щипали, Элисон присвистнула, Роланд выругался. Но Нил не слышал. Весь мир сузился до точки соприкосновения их губ. До языка Эндрю, который трахал его рот. До его дыхания, которое смешивалось с его дыханием. До его рук, которые уже сжимали его спину. Эндрю рывком усадил его к себе на колени. Нил оказался верхом на нем, прижатый грудью к груди, бедрами к бедрам, и это было неправильно, слишком близко, слишком интимно и ахуеть как правильно. Как единственно правильное в этом безумном мире. Руки Эндрю вцепились ему в спину, прижимая еще теснее. Пальцы впивались в ткань футболки, скользили по позвоночнику, сжимали лопатки, спускались ниже, к пояснице, заставляя Нила выгибаться навстречу. Одна рука скользнула под футболку, и горячие пальцы коснулись голой кожи, провели по позвоночнику, обжигая, заставляя Нила застонать в поцелуй. Нил чувствовал, как пальцы Эндрю исследуют его спину. Медленно, собственнически, жадно. Будто он принадлежал только ему, а не Кевину, лучшему другу Эндрю, с которым сейчас Нил целовался. Пальцы нащупывали шрамы и замирали на них на долю секунды, будто запоминая, будто принимая. Нил застонал громко, откровенно, не сдерживаясь. Эндрю довольно хмыкнул в ответ, сжимая его сильнее. Его язык снова ворвался в рот Нила - глубже, настойчивее, отчаяннее. А Нил... Нил держал руки при себе. Они лежали на подлокотниках, там же, где были. Нил не касался Эндрю. Ни плеч, ни шеи, ни волос. Только губы жадные, голодные, ненасытные. И это было самым извращенным, самым пьянящим во всей этой сцене. Потому что Нил знал, что Эндрю не любит, когда его трогают без спроса. Знал по тому, как он держал дистанцию с Никки, даже когда тот лез обниматься. Знал по тому, как дернулся, когда Роланд положил руку ему на плечо. Знал по тем взглядам, которые бросал на людей, вторгавшихся в его личное пространство. Знал и не позволял себе переступить эту черту. Поцелуй становился глубже, грязнее, отчаяннее. Дыхание сбилось окончательно, превратилось в хриплые вздохи. Нил чувствовал, как внутри разгорается возбуждение в животе, в паху. Чувствовал, как член упирается в джинсы, упирается в живот Эндрю, и знал, что Эндрю это чувствует тоже. Потому что его член тоже стоял, твердый, горячий, прижимающийся к бедру Нила. Эндрю простонал в поцелуй низко, слишком довольно. Одна его рука скользнула в волосы Нила, сжала пряди, оттягивая голову назад, открывая шею. И Нил позволил, он запрокинул голову, подставляя горло, как волк вожаку. Позволяя этому сумасшедшему психопату делать с собой что угодно. Эндрю принялся целовать его шею жадно, голодно, кусая, засасывая, оставляя метки. Его язык вылизывал ямочку под кадыком, зубы прикусывали кожу, губы втягивали и отпускали, заставляя Нила выгибаться и стонать. — Эндрю... — выдохнул Нил. — Что, Нил? — Эндрю поднял голову, посмотрел в его глаза. — Нравится? — Заткнись, — выдохнул Нил и снова впился в его губы. На этот раз поцелуй был другим. Не противостояние, а что-то более глубокое. Нил чувствовал, как внутри разрывается что-то важное. Как стены, которые он строил годами, рушатся под натиском этого психованного вратаря с пустыми глазами. Он чувствовал, как Эндрю дрожит под его губами. Едва заметно, почти неуловимо. Но Нил чувствовал и понимал, что Эндрю тоже боится. Боится этого, боится того, что происходит между ними. Но не останавливался. Рука Эндрю скользнула по его груди медленно, изучающе. Пальцы нащупали сосок через ткань футболки, сжали, помассировали. Нил застонал, выгнулся, прижимаясь теснее. Эндрю довольно хмыкнул и повторил движение уже увереннее, наглее. А Нил все еще держал руки на подлокотниках. Сжимал их так, что ногти впивались в дерево. Потому что если он прикоснется к Эндрю, тогда он не сможет остановиться. Вокруг орала толпа, кто-то свистел, улюлюкал, стучал по столу, аплодировал. Сет орал что-то про «голубых пидоров». Никки визжал и хлопал в ладоши, подпрыгивая на месте. Элисон присвистнула и сказала что-то про «горячую сцену для порно». Роланд вскочил с места и заорал: — Эндрю! Ты что творишь? Он должен был целоваться по моей указке! Эндрю оторвался от губ Нила ровно настолько, чтобы бросить через плечо ледяной взгляд: — Заткнись, Роланд. Или я заставлю тебя замолчать. И снова впился в рот Нила. Тот усмехнулся и почувствовал, как по телу разливается жар. Как член пульсирует в джинсах, упираясь в живот Эндрю, как яйца поджимаются от возбуждения. Как внутри все сжимается от желания глупого, животного, невозможного. Он хотел его, боже, как он хотел. Эндрю знал это, чувствовал каждым сантиметром своего тела и специально изводил его. Они целовались, наверное, вечность. Нил потерял счет времени. Был только Эндрю, его запах, его вкус, его руки на спине и губы, от которых хотелось умереть. Наконец Эндрю отстранился, медленно, неохотно. Провел языком по своей нижней губе. Там, где осталась кровь от укуса, смакуя, облизывая. Он посмотрел на Нила, который тяжело дышал, сидя у него на коленях. Руки все еще лежали на подлокотниках. Он так и не позволил себе прикоснуться. Грудь вздымалась, глаза горели безумным огнем, губы распухли и блестели от слюны. Эндрю обвел взглядом его лицо и затем остановился на припухших губах, на мокром подбородке, на кадыке, который дергался от каждого глотка воздуха. Опустился ниже на торс, на... — Упс, — прошептал Эндрю одними губами, глаза его довольно блеснули. — Кажется, у кого-то проблемы. Он кивнул вниз на джинсы Нила. На то место, где член стоял колом, предательски натягивая ткань, выпирая так, что скрыть это было невозможно. Нил почувствовал, как кровь приливает к щекам. Но не от стыда, скорее от злости. И того, что этот ублюдок снова играет с ним. — Пошел ты, Миньярд, — прошипел он громко. На всю комнату, с вызовом, от которого Сет поперхнулся, а Никки офигел. Эндрю ухмыльнулся довольно, как кот. Его глаза блестели не наркотическим блеском, а живым, человеческим, опасным. — Уже послал. — Его голос был низким, хриплым, с довольной усмешкой. — Ты сам пришел. И судя по тому, что я чувствую бедром, пришел ты не с пустыми руками. Нил сполз с его колен, ноги слушались плохо. Подкашивались, дрожали, но заставил себя встать ровно. Он кинул быстрый взгляд на комнату, на вытаращенные глаза, на открытые рты, на Никки, который прижимал руки к щекам и выглядел так, будто только что увидел второе пришествие, на Роланда, который позеленел от злости, на Тею, которая смотрела с ненавистью. Нил усмехнулся нагло, дерзко, как умел только он. — Спасибо за вечер, — бросил он в пространство. — Было познавательно. Он отсалютовал и пулей вылетел из комнаты. За спиной послышался приглушённый смех Эндрю и щелчок зажигалки.

***

Кухня была пуста, Нил влетел в неё, захлопнул дверь и прислонился к ней спиной, тяжело дыша. Сердце колотилось где-то в ушах, бум-бум-бум, как отбойный молоток. Губы горели огнём, саднили, распухли. Член всё ещё стоял, упираясь в ширинку, и это было унизительно, неправильно, охренеть как возбуждающе. Нил закрыл глаза и попытался отдышаться. Что, мать его, это было? Он поцеловал Эндрю. При всех, на глазах у всей компании, которая могла в любую секунду растрепать всё Кевину. Но ему сначала показалось, что это ужасно. Затем он понял: ничего подобного. Это оторвало крышу, снесло башню. Он всё ещё чувствовал вкус Эндрю на губах. Табак, виски, мята и что-то ещё неуловимое, пьянящее, заразное. То, от чего хотелось ещё. Нил провёл рукой по лицу, пальцы дрожали, губы саднили. Он облизал их и снова почувствовал Эндрю. В коридоре слышались крики, смех, улюлюканье. Кто-то орал: «Эндрю, ты охерел!». Кто-то ржал, а Никки, кажется, визжал от восторга. Нил не хотел возвращаться, он мог и не имел права. Он прошел к раковине, открыл кран, плеснул холодной водой в лицо. Вода стекала по шее, затекала за воротник футболки. Нил поднял голову и посмотрел на свое отражение в темном стекле окна. Растрепанные волосы, мокрые губы, безумные глаза, на щеках - лихорадочный румянец. Он выглядел так, будто только что вылез из-под поезда. Или наоборот, только что залез под поезд и остался жив, но поезд теперь не работал. — Что ты наделал, идиот? — прошептал он своему отражению. Отражение молчало, только смотрело на него своими карими глазами чужими, фальшивыми, спрятанными за линзами. Нил вдруг резким движением содрал линзы. Швырнул в раковину и посмотрел на свое отражение уже настоящими глазами холодными, голубыми, пустыми. — Вот так, — сказал он своему отражению. — Так лучше. В коридоре все еще шумели. А Нил стоял на кухне, смотрел на себя в окно и пытался понять, что теперь будет. И почему при одной мысли об Эндрю у него снова встаёт. Он сжал зубы и попытался успокоиться.

***

После того как Нил выскочил из комнаты, оставив за собой повисшую тишину, помещение наполнилось возбужденным гомоном голосов. — Вы это видели? — орал Сет, размахивая бутылкой и расплескивая виски на ковер. — Они целовались! Как в порно! — Эндрю и этот... новенький! — подхватил кто-то. — Да он его же чуть не съел! — Кто-нибудь видел Кевина? — спросила Тея, но ее голос потонул в общем хаусе. — Кевин идет нахуй! — заорал Сет. — Вы видели, как Эндрю его усадил? Как он его лапал? Да они сейчас трахнутся где-нибудь в подсобке! Никки сидел на полу, прижимая руки к щекам, и смотрел на дверь, в которую вылетел Нил, с выражением полного шока, смешанного с восторгом. — Ничего себе, — бормотал он. — Нил и Эндрю... Мой сосед и кузен, о мой бог! Эрик поглаживал его по спине и довольно усмехался. — Похоже, твой сосед умеет удивлять. И, судя по всему, не только тебя. — Да не то слово! — Никки вскочил. — Я должен его найти! Он там один, ему плохо! — Сиди, — Эрик придержал его за руку. — Ему нужно побыть одному. Такие вещи переваривают в одиночку. — Какие вещи? — не понял Никки. — Когда твой мир переворачивается вверх дном, — пояснил Эрик. — Когда ты понимаешь, что всё, что ты знал о себе, это неправда. Роланд метался по комнате, как тигр в клетке. — Это мой был вызов! — орал он. — А он выбрал Эндрю! Это нечестно! — Ты проиграл. — Элисон улыбнулась своей хищной улыбкой. — И смотреть на это было горячо. Я даже засняла на телефон. — Чего? — Роланд побелел. — Зачем? — Для сторис. — Элисон пожала плечами. — Чтобы все знали, как выглядят настоящие страсти. В углу комнаты, в своем кресле, сидел Эндрю. Он не шевелился и не смотрел на орущую толпу. Не реагировал на вопросы, не обращал внимания на Роланда, который метался перед ним, требуя объяснений. Он смотрел на дверь, в которую убежал Нил. Медленно, очень медленно, он поднес пальцы к губам. Провел по нижней губе, там, где еще оставалась кровь. Где горела кожа, вкус Нила все еще не выветрился. Он облизал губы, смакуя, медленно, чувствуя каждый миллиметр. Вкус Нила заполнил его рот. Такой же, каким он был минуту назад. Только острее, потому что чужой, запретный и потому что его. В груди Эндрю что-то дрогнуло. То, что он считал давно умершим. Он не хотел этого, не хотел чувствовать. Но Нил, этот гребаный лжец с его дебильной улыбкой и глазами... Он залез под кожу. Эндрю усмехнулся той самой жутковатой улыбкой, за которой никто никогда не видел настоящего. — Интересно, — прошептал он. В комнате все еще орали, спорили, обсуждали. А Эндрю сидел в своем кресле, смотрел на дверь и чувствовал, как внутри разгорается то, что он пытался отогнать, так как это была проблема. Проблема, которая становилась слишком интересной и раздражающей, и это было страшнее всего.