Между ложью и правдой

Понедельник, 29 августа.

Солнце палило так, будто Южная Каролина решила устроить последний летний апокалипсис. Воздух висел плотной, влажной простыней. Его можно было резать ножом, раздвигать руками, но он всё равно лез в лёгкие, липкий и тяжёлый. Кондиционер в арендованном седане гудел на четвёртой скорости, пытаясь победить духоту, но проигрывал с треском. Сквозь щели вентиляции пробивался запах дешёвого освежителя вперемешку с материнскими терпкими духами, такими же удушающими, как эта жара. Нил сидел на пассажирском сиденье, вжавшись спиной в нагретую кожу, и смотрел в окно. Университет Пальметто был во всей открыточной красе: идеально подстриженные газоны, будто траву стригли пинцетом; клумбы с петуниями, которые уже начали умирать от жары, но всё ещё держали строй; кирпичные корпуса в плюще, который, кажется, рос прямо на глазах. По дорожкам бродили студенты. Кто-то тащил стопки книг, кто-то обнимался на лужайке, кто-то просто валялся в тени раскидистых дубов, задрав ноги на рюкзаки. Они смеялись легко, беззаботно. Так, как смеются люди, у которых нет причин оглядываться через плечо. Нил отвернулся, под футболкой по спине стекали тонкие струйки пота. Он сидел неподвижно, стараясь дышать ровно и не злиться. Злиться на погоду было бесполезно. Как и на всё остальное. Мэри Хэтфорд вела машину молча уже последние полчаса. Её руки в идеальных бежевых перчатках лежали на руле ровно, без лишних движений. Так держат оружие опытные стрелки. Его мать давила, заставляла говорить первым, оправдываться, выдавать лишнее. Он научился не поддаваться. Сидеть ровно, смотреть в окно, дышать размеренно. — Ты сегодня не завтракал, — наконец произнесла Мэри, не поворачивая головы. — Не хотелось. — Тебе нужно есть. Если будешь выглядеть как дистрофик, никто не воспримет тебя всерьёз. Нил промолчал, он слышал это тысячу раз. В разных вариациях, но с одним смыслом: не высовывайся, будь незаметным, но не будь слабаком, так как их жрут. Это была первая заповедь, которую он выучил ещё в том возрасте, когда другие дети учили алфавит. Машина свернула на парковку перед главным корпусом. Солнце ударило в стекло, выжигая сетчатку, и Нил зажмурился на секунду. Когда открыл глаза, перед ним была идеальная открытка для родителей, которые везут своих идеальных детей в идеальную жизнь. От этого зрелища немного подташнивало. Нил не знал точно из-за жары или от контраста с тем, что Нил знал о жизни на самом деле. Мэри заглушила двигатель. В наступившей тишине гул кондиционера стих, и сразу стало слышно, как за окном стрекочут цикады, будто их режут. Она повернулась к нему. — Давай повторим. Нил вздохнул едва заметно, одними лёгкими, он знал этот ритуал. — Меня зовут Нил Джостен. — Не смотри в окно, смотри на меня. Он послушно повернул голову. В её глазах не было тепла, никогда не было. Иногда Нилу казалось, что она просто не умеет это выражать. Так как была человеком, который никогда не знал, что такое тепло и нежность. Но потом он вспоминал, как она улыбалась, когда думала, что он не видит, и понимал: умеет. — Меня зовут Нил Джостен, — повторил он ровно. — Мне восемнадцать. Я родился в Аризоне, в Финиксе. Мой отец погиб в автокатастрофе, когда мне было пять лет. Мы с матерью переехали в Южную Каролину три года назад, потому что ей предложили работу в страховой компании. Я отличник, я играю в экси, я встречаюсь с Кевином Дэем. — Для чего ты встречаешься с Кевином Дэем? — Потому что он сын тренера и звезда команды. Это даёт мне защиту и связи. Это перспективно для моего будущего. Мэри кивнула, удовлетворение мелькнуло в её глазах и тут же погасло. — И ты счастлив. Нил сглотнул, комок встал в горле, твёрдый и колючий, словно кость. Он заставил себя улыбнуться. Улыбка вышла кривой, дерга‌той, но мать, кажется, не заметила или просто решила не замечать. Ей важно было услышать слова, а не увидеть истину. — Да, я счастлив. Ложь обожгла рот, несмотря на то, что он уже привык. После стольких лет язык сам выплевывал нужные фразы, как автомат патроны. — Хорошо. — Мэри отвернулась и открыла дверцу. Щелчок замка прозвучал словно выстрел пистолета. — Пошли. Вещей много, а у меня самолет через четыре часа. — Хорошо, мама. Нил сжал лямку рюкзака и пошел за своей матерью, преодолевая панику и волнение.Когда они подошли к парковке, то она была забита машинами. Все битком набитые коробками, матрасами, родителями и будущими студентами. Нил вытащил из багажника сумку и клюшку. Старую, с выцветшей лентой на рукоятке, которую он перематывал уже раз двадцать. Единственную вещь, которая была его, а не частью его обмана. Мэри посмотрела на клюшку с привычным презрением. Ее тонко выщипанные брови дрогнули. — Ты до сих пор таскаешь этот хлам. Кевин тебе новую купит, нормальную, профессиональную, если попросишь. Он же сын экси, у него деньги есть. — Мне не нужна новая. Мэри хмыкнула коротко, недовольная. Но спорить не стала. Вместо этого она окинула взглядом кампус, прищурившись так, будто оценивала вражескую территорию перед атакой. — Где твое общежитие? — Лисья башня вон там, в конце. Он указал подбородком на серую бетонную коробку, которая торчала вдали за деревьями, мрачную, неухоженную, с облупившейся краской на водосточных трубах. На фоне аккуратных кирпичных корпусов она смотрела как прокаженная. Мэри скривилась. — Конечно, свалка для отбросов. Тренер Ваймак собирает всех уродов под одной крышей. Тебе там самое место. Она посмотрела на сына. В ее взгляде не было сочувствия.Это было утверждение, а не оскорбление. Он действительно был уродом. Просто его уродство было спрятано глубоко внутри, под кожей, под линзами, под краской для волос, под идеальной улыбкой примерного сына.

***

В холле Лисьей Башни кондиционер казался сломанным или давно сдался под натиском летней жары. Воздух стоял тяжёлый, спертый, пропитанный резким ароматом дешёвого кофе, сваренного, кажется, со дня основания университета. Запахи нагретого пластика кресел, хлора из уборной за углом и гнилого запаха от фикуса сплетались в едкую смесь. Фикус, некогда забытый всеми, выживал упорно, постепенно подгнивая снизу и выдавая свежие бледные листочки сверху. У стойки администратора Мэри остановилась, а стоящий рядом худощавый парень, студент с бейджиком «Питер, волонтёр», сглотнул так звучно, что Нил расслышал этот звук даже с трёх метров расстояния. — Мне нужен ключ от комнаты триста семнадцать, — заявила Мэри. Её голос не допускал возражений, внушая необходимость немедленного исполнения приказа. — Да-да, конечно, мэм... Одну секундочку, — пробормотал Питер, суетливо роясь в бумагах, нервно покраснев так сильно, что уши вспыхнули алым светом, словно стоп-сигналы. Нил внутренне посочувствовал парню. Мэри обладала способностью воздействовать на окружающих подобно мощному прожектору, мгновенно превращающему любого в беспомощного зайца. На столе лежала пластиковая карта с облупившимся университетским логотипом. Получив её, они двинулись к лифту. Ковровая дорожка коридоров раньше была серой, однако сейчас определялась лишь в местах наименьшего движения вдоль стен. Везде, куда ступали ноги студентов, ковёр превратился в грязноватую массу, покрытую пылью, пятнами пролитых напитков и прочими следами жизни. Лифт встретил их специфическим сочетанием запахов: дешевый освежитель воздуха смешивался с алкоголем. Зеркало в кабине украшала сеть мелких трещин, расходящихся лучами от центрального удара. Вероятно, кто-то однажды развлекался слишком бурно. — Посмотри на себя, — приказала Мэри, кивнув на разбитое зеркало. Нил послушно уставился в трещины. Сквозь паутину разломов на него смотрело лицо, которое он ненавидел меньше, чем своё настоящее. Черные волосы, ни одного рыжего волоска, он проверял сегодня утром три раза, выдирая непокорные пряди под самым корнем. Коричневые линзы сидели идеально, настоящего цвета глаз не видно. Серая футболка, потертые джинсы, кроссовки без опознавательных знаков, купленные на распродаже в гипермаркете. Это был идеальный образ невидимого человека. — Нормально, — сказала Мэри, и это было высшей похвалой. — Только не сутулься. Сутулость привлекает внимание. Люди будут думать, что ты что-то скрываешь. — Я и так всё время что-то скрываю. — Вот именно. Поэтому не надо давать им лишних поводов догадаться. Лифт вздрогнул и замер на третьем этаже. Дверцы распахнулись скрипучим звуком, похожим на жалкий крик раненной собаки. Из-за дверей коридора раздавалась громкая испанская песня, сопровождаемая мощным вокалом какого-то студента, выступающего, похоже, перед воображаемым стадионом поклонников. Дверь комнаты триста семнадцать была приоткрыта. Нил толкнул её и замер. Комната оказалась небольшой. Две кровати разделял узкий проход, два стола, два шкафа. Один шкаф был открыт, другой закрыт. Одна сторона комнаты выглядела пустой, вторая представляла собой полный хаос: разбросанные вещи, смятые футболки, банки из-под энергетиков, пустые упаковки от чипсов. Стены над кроватями были увешаны постерами. Латиноамериканские певцы, полуголые модели, пара откровенно гейских постеров с мускулистыми парнями в обтягивающих майках и коротких шортах, едва прикрывающих тело. На кровати, предназначенной для Нила, лицом вниз лежал парень. Он был одет лишь в шорты, его кудрявая голова откинулась назад, одна рука свисала до пола, пальцы ритмично отбивали такт по линолеуму. Из наушников, валявшихся рядом, всё ещё слышались звуки музыки. Видимо, он слушал что-то настолько увлекательное, что уснул прямо посреди процесса. Нил застыл в дверях, наблюдая за происходящим. Парень вдруг всхрапнул, перевернулся на спину, широко раскинув руки, и замер с открытым ртом. Его сопение было тихим, почти детским, смешным и искренним. Нил заметил, что уголки его губ невольно дрогнули в легкой улыбке. Затем парень открыл глаза. Сначала он смотрел на Нила мутным взглядом, пытаясь понять, кто находится в дверях его комнаты. Через несколько секунд осознания словно ток пробежал сквозь него. — Опа! — крикнул он так громко, что Нил вздрогнул. Парень резко подпрыгнул на кровати, запутавшись в собственных ногах, упал на пол с громким стуком и сел на пятую точку. Наушники, оставленные на кровати, продолжали воспроизводить музыку. — Ничего себе! — снова воскликнул он, вставая на ноги. — Новенький! А я думал, ты приедешь завтра! Подбежав к Нилу, он протянул руку. Шорты сползли набок, волосы торчали в разные стороны, на щеке остался отпечаток подушки. — Никки Хэммик, — выпалил он, энергично пожимая руку Нила. — Твой сосед! Очень-очень рад! Но простого рукопожатия оказалось недостаточно, и он подтолкнул Нила ближе, хлопнув по спине с такой силой, что тот чуть не задохнулся. — Полегче, — выдохнул Нил, стараясь восстановить дыхание. Никки слегка отступил, но улыбка не покинула его лица. — Прости, — сказал он, — я просто люблю обнимашки. Ты скоро привыкнешь, ведь мы теперь соседи! Затем он внимательно осмотрел Нила сверху вниз оценивающим взглядом. — Знаешь, ты симпатичный, — заявил он уверенно. — Серый, конечно, немного, но симпатичный. Надо бы добавить ярких красок. Ты когда-нибудь надевал оранжевые вещи? Нил моргнул, не зная, как отреагировать на такую быструю речь. — Кстати, знаешь, твои глаза красивые, — продолжил Никки, разглядывая его лицо. — Даже сквозь эти уродские линзы видно. Зачем ты их вообще носишь? Нил замер, ладони мгновенно вспотели. Он почувствовал, как внутри что-то оборвалось и упало в живот ледяным комом. Сердце пропустило удар, потом забилось где-то в горле. — Что? — Ну, линзы. — Никки ткнул пальцем в воздух около его глаз. — Коричневые, судя по всему, они дешёвые. Они отличаются от моих карих, такие можно попробовать для косплея на Тайлера Пози из «Волчонка». Не, ну ты не похож, конечно, но всё же. У тебя натуральный цвет какой? Вопрос повис в воздухе. Нил смотрел на Никки и не знал, что ответить. Мать учила его тысяче отговорок на все случаи жизни, но сейчас, под этим прямым, доброжелательным, совершенно неагрессивным взглядом, мозг отказывался работать. Он слишком расслабился. Этот парень с его дурацкой улыбкой и обнимашками выбил его из колеи за три минуты. — У меня... аллергия на солнце, — выдавил он первое, что пришло в голову. Никки уставился на него, его брови поползли вверх. — Аллергия на солнце? Серьёзно? — Да. — И поэтому ты носишь линзы? Которые вообще-то не защищают от солнца? Нил мысленно выругался, какой же он идиот. — Они... фотохромные. — голос звучал неестественно, слишком высоко. — Ага. — Никки прищурился, но улыбка не исчезла. — Ладно, не хочешь говорить не говори. Я не лезу, но если захочешь снять сними. Уверен, тебе пойдёт, натуральный цвет всегда идёт больше. Он снова подмигнул. В этом жесте было что-то такое... откровенное, тёплое, что Нил почувствовал, как щёки начинают гореть. Он не краснел лет с двенадцати. Что за черт? — Ты... — начал он. — Гей, — весело подтвердил Никки, ничуть не смущаясь. — На все сто. И судя по тому, что ты встречаешься с Кевином, ты тоже не фанат девушек. Так что мы можем быть друзьями. Нил открыл рот, чтобы ответить, но в этот момент в дверь вошла Мэри. Она замерла на пороге, и воздух в комнате мгновенно стал холоднее градусов на десять. Её взгляд прошёлся по комнате, по разбросанным вещам, по голому торсу Никки, по постерам на стенах. Остановился на одном из них. Особо откровенном, где двое парней в одних трусах изображали страсть на пляже. — Мам, это Никки, мой сосед. — быстро сказал Нил, чувствуя, как напряжение скручивает позвоночник. Никки, похоже, вообще не почувствовал исходящей от Мэри угрозы. Или почувствовал, но решил, что улыбка победит всё. Он расплылся в улыбке и шагнул к ней с протянутой рукой. — Миссис Джостен! Очень приятно! Ваш сын просто душка, мы уже подружились. Я обещаю за ним присматривать, кормить, поить и спасать от злых старшекурсников. Не волнуйтесь, он в хороших руках! Мэри посмотрела на его руку так, будто он предлагал ей пожать дохлую крысу. Не шевельнулась. Даже бровью не повела. Рука Никки повисла в воздухе. Секунда, две, три, он улыбался, но она начала дёргаться. Наконец он убрал руку, ничуть не смутившись. — Ну ничего, — сказал он бодро. — Мы ещё познакомимся поближе. У вас замечательный сын. Мэри перевела взгляд с него на Нила. В этом взгляде читался приговор. — Выйди, проводи меня. Нил кивнул и, бросив быстрый взгляд на соседа, тот стоял с всё той же улыбкой, но в глазах появилось что-то насторожённое. Затем Нил вышел за матерью в коридор.

***

На парковке солнце пекло очень сильно. Асфальт плавился под ногами, воздух дрожал миражами. Мэри открыла багажник, делая вид, что проверяет, всё ли на месте, хотя они знали, что проверять нечего. Сумки Нил уже забрал. Это были последние минуты контроля перед тем, как отпустить сына. — Это твой сосед? — спросила Мэри, не оборачиваясь. — Да. — Он гей. — И что? Мэри резко обернулась. Глаза сверкнули недовольством. — Ты встречаешься с Кевином. Это официально, это выгодно, это безопасно. А этот... кудрявый... будет на тебя пялиться, строить глазки, пытаться затащить в постель. Такие, как он, не умеют дружить просто так. Им нужно внимание и любовь. Им нужно всё, что они могут получить. Ты рассказал ему что-нибудь? — Нет. — Он спросил про линзы? Нил сглотнул, горло пересохло так, что было больно. Мэри всё поняла по его лицу. — Он спросил. И что ты ответил? — Сказал, что у меня аллергия на солнце и линзы фотохромные. Мэри закрыла глаза и глубоко вздохнула. Когда она открыла их снова, в них не было гнева. Там была только усталость, и это было страшнее. — Аллергия на солнце, фотохромные линзы. — Она говорила тихо, почти спокойно. — Ты идиот, Абрам? Ты хоть понимаешь, как это глупо звучит? — Я растерялся. — Ты не должен растеряться. Ты должен быть готов к любым вопросам в любой момент. Наша жизнь зависит от этого. Нил молчал, он знал, что мать права. Знал это так же хорошо, как знал, что дышать необходимо. Знал каждой клеткой тела, каждым шрамом на спине, каждой бессонной ночью. Мэри шагнула ближе. От неё пахло духами и жарой. Она понизила голос до шёпота, который был громче любого крика. — Ты помнишь, кто ты? — Нил Джостен. — Ты помнишь, что будет, если кто-то узнает правду? Нил помнил смерть, не быструю и не лёгкую. Он помнил запах подвала, в котором отец держал его три дня. Помнил раскалённое лезвие, которым его пытали. Помнил крики матери, которая смогла приехать только к концу. Помнил, как федералы выносили его на руках, а он всё ещё был в сознании, хотя уже не чувствовал тела. И ещё он помнил кое-что, чего мать не знала: он помнил что дядя Стюарт заключил сделку с Морияма. Что после университета часть его заработка будет уходить к ним. Что он никогда не будет свободен по-настоящему, даже если отец сгниёт в тюрьме. — Я помню. — Тогда будь добр, включи голову. Твой сосед болтун, он будет лезть в душу, пытаться подружиться. Не поддавайся, держи дистанцию. Ты серая мышь, Нил. Мыши не дружат, они прячутся. Запомни это, Абрам. Она взяла его за подбородок. Пальцы у неё были холодные, даже в этой жаре. Она заставила поднять его глаза. — Я запомню, — ответил Нил, сжав кулаки. Губы двигались сами, слова были правильные. Он репетировал этот ответ годы. Мэри кивнула, отпустила его подбородок и чмокнула в лоб быстро, сухо, как ставят печать в паспорте. — Звони каждый вечер. Я хочу знать всё. — Хорошо. — И не ешь их дрянь в столовой. Если будешь толстым, то потеряешь скорость на поле. — Мама, я никогда не буду толстым. — Вот и следи за этим. Она села в машину, даже не попрощалась. Дверца хлопнула, двигатель взревел, и седан выехал с парковки, оставляя за собой лишь запах выхлопных газов и дрожащий от жары воздух. Нил остался стоять. Солнце жгло макушку, пот стекал по спине, рубашка прилипла к лопаткам. Он смотрел вслед машине, пока она не исчезла из виду. Потом он глубоко вздохнул. Впервые за последние три часа. Воздух обжёг лёгкие, горячий, влажный, пахнущий бензином и раскалённым асфальтом. Но это был воздух свободы. Пусть на пару часов, пусть иллюзорной, но он принадлежал ему. Нил развернулся и побрёл обратно в Лисью Башню.