Между ложью и правдой

Нил стоял посреди полумрака и смотрел на стену. На свою жизнь, разобранную по косточкам, разложенную по полочкам, изученную под микроскопом. На фотографию, где ему пятнадцать и он худой, словно дохлый лис. Его кожа натянута на ребрах, бледная, болезненно прозрачная. Рядом карта с булавками, воткнутыми в каждый его шаг за последние месяцы. Листок бумаги с его настоящим именем, написанным чужим почерком. Пальцы дрожали мелкой нервной дрожью, он сжал их в кулаки, но ощущение не проходило. Оно распространялось вверх, по запястьям, к локтям, заставляя вибрировать каждую мышцу. Холод проникал глубже, заполняя грудь тяжелым свинцом. Не тот холод, от которого стучат зубы, а другой, глубокой проникающий внутрь костей. Точно такой же холодный комок, какой появлялся тогда, когда отец заносил над ним нож, или когда мать произносила зловещие слова: «Собирайся, у нас час». Реальность снова начинала рушиться быстрее, чем он успевал построить новый барьер. — Я спросил, — произнес сзади Эндрю тихим голосом, полным опасной сдержанности. Голос был ленивым, с легкой хрипотцой, но в нем отчетливо слышалось напряжение, которое Нил давно научился различать. Медленно, стараясь контролировать дыхание, он повернулся. Эндрю стоял в дверях, прислонившись плечом к косяку, наблюдая за ним с видом хищника, поймавшего крупную добычу. Светлые пряди волос скрывали половину лица, руки небрежно засунуты в карманы джинсов. Он казался расслабленным, но Нил заметил мельчайшие детали: пальцы, слегка сжатые, пульсирующая жилка на шее, выдававшая волнение, скрытое под маской равнодушия. — Ты следил за мной, — ровным голосом произнес Нил, подавляя бурлящие эмоции внутри. — Всё это время ты, блять, следил! Он шагнул в сторону, разрывая дистанцию, и наткнулся спиной на книжный шкаф. От неожиданности дёрнулся, но вида не подал. Только сжал пальцы на корешке какой-то книги, кожаный переплёт, старый, с потёртостями, и это маленькое прикосновение к чужой, реальной вещи помогло удержать равновесие. — А ты ожидал, что я куплюсь на сказочку про мальчика из Аризоны, у которого папа умер, когда ему было пять? — Эндрю усмехнулся, шагнул в комнату. — Ты серьёзно, Нил? У тебя ложь на лице написана. Я эту ложь за версту чую. Он двигался бесшумно, несмотря на тяжёлые берцы. Нил проследил взглядом, как Эндрю обходит кровать, как проводит пальцем по спинке стула, как останавливается в метре. В этом лёгком, почти небрежном касании было что-то собственническое, будто он проверял, всё ли на месте, все ли предметы в его королевстве лежат так, как он оставил. — Ты ничего не чуешь, — выплюнул Нил. — Ты просто больной псих, которому делать нехер. Эндрю подошёл ближе, он остановился в метре, склонил голову набок, разглядывая Нила, так что у того пересохло во рту. — О, а вот тут ты прав. Мне действительно делать нехер. А тут ты ходячая головоломка. Сын мясника, беглый принц, который встречается с моим лучшим другом и строит из себя серую мышь. Как тут не заинтересоваться? — Руки прочь от Кевина. — А то что? — Эндрю приподнял бровь. — Ты меня накажешь? Нил шагнул к нему, сам не понял, как это вышло. Просто ноги понесли, а кулаки сжались сами. Он чувствовал, как под рёбрами бешено колотится сердце. Эндрю видел, как ходит ходуном футболка на груди. — Ты, блять, за языком следи. Эндрю не отступил, наоборот, шагнул навстречу. Теперь между ними было сантиметров сорок. — Что ты сделаешь, Нил? Ударишь? Давай, мне давно не вставляли. Может, хоть так прочистит мозги. — Ты думаешь, я не ударю? — Думаю, что ты умнее, чем кажешься. — Эндрю усмехнулся. — Ты знаешь, что если ударишь, всё изменится. А ты не любишь перемены, ты предпочитаешь контроль. Тебе нравится сидеть в уголке и смотреть, как другие дёргаются. Нил видел, как дёрнулся уголок губ, когда он говорил про контроль. Как на секунду дрогнули ресницы. Будто что-то отозвалось где-то внутри, задело живое, которое он прятал. Нил пытался не пялиться, но это с трудом выходило. — Закрой рот. Эндрю ухмыльнулся и сделал ещё шаг. Теперь их разделяли сантиметры. Он был ниже, но от него исходила такая плотная угроза, что разница в росте переставала иметь значение. Нил чувствовал жар его тела через одежду, или это у него самого поднялась температура? — А то что? Расскажешь мамочке? Она же у тебя строгая, контролирует каждый чих. Звонит каждый вечер, проверяет, не вырос ли у сыночка нос. — Не смей говорить о моей матери. — А что такое? — Эндрю наклонил голову. Прядь светлых волос упала на лоб, почти касаясь ресниц. — Правда глаза режет? Ты думаешь, я не знаю, как она тобой управляет? Как ты дрожишь, когда она звонит? Как бегаешь по струнке? Ты не беглец, Нил. Ты собачка на поводке. Нил дёрнулся, кулак сжался сам, занёсся для удара, но замер в воздухе. Он смотрел на своё отражение в зрачках Эндрю. Там, в этих прекрасных глазах, он видел себя: растрёпанного, с бешеным пульсом на виске, сжатые зубы, побелевшие костяшки. В этом отражении было что-то такое, что не давало ударить. Эндрю даже не моргнул, он смотрел в глаза с насмешливым вызовом, и в его взгляде не было страха. Не было даже ожидания. Только пустота, и где-то на самом дне была крошечная искра любопытства. Ему нравилось рассматривать Нила и заставлять его терять самообладание. — Ну давай, — прошептал он. Губы двигались медленно, почти смакуя каждое слово. — Ударь, мне похуй. Нил смотрел и чувствовал, как внутри всё кипит. Как хочется врезать по этой наглой роже, стереть эту вечную усмешку. Но он знал, что Эндрю прав. Если он ударит, всё изменится. Нил перейдёт черту, за которой уже не будет возврата. Он медленно опустил руку. Пальцы дрожали, он видел это, и Эндрю видел тоже. Мышцы предплечья сокращались мелкой судорогой, выдавая борьбу, которую Нил вёл с самим собой. Этот белобрысый его бесил и одновременно притягивал, словно катал на американских горках. — Нет, — выдохнул он, и в этом слове было столько всего, что голос сорвался на хрип. — Умный мальчик. — Эндрю удовлетворённо кивнул. — А теперь поговорим. Нил приподнял бровь и с недоверием посмотрел в его сторону. — О чём нам, блять, говорить? — О том, что ты теперь знаешь. — Эндрю кивнул на стену, не оборачиваясь. — О том, кто ты, и о том, что ты будешь с этим делать. — А что ты будешь делать? Шантажировать? Сдашь меня Мориямам? А может, будешь просто дрочить на мои фотки по ночам? Нил шагнул к нему вплотную, заставляя Эндрю чуть приподнять голову, чтобы смотреть в глаза. Разница в росте стала ещё заметнее, но Нил не думал об этом. Он чувствовал, как грудь Эндрю вздымается в такт дыханию часто, слишком часто для человека, которому на всё наплевать. Он чувствовал, как подрагивают пальцы, сжатые в карманах. Эндрю замер, на секунду в его глазах мелькнуло удивление. Зрачки дрогнули, сузились, расширились снова. А потом он расхохотался. Громко, рвано, неестественно. Этот смех резал слух, царапал нервы, заставлял волоски на руках вставать дыбом. Нил видел, как при этом смехе дёргаются мышцы на скулах Эндрю, как напрягается шея. Будто ему было больно смеяться. — Ты серьёзно, Пиноккио? Думаешь, я по ночам сижу и дрочу на твою задницу? — переспросил он, отсмеявшись, и в голосе всё ещё дрожали остатки смеха, делая его почти человеческим. Нил ни капельки не смутился, напротив, это его позабавило. — А что ещё делают сталкеры? Эндрю шагнул вперёд, и Нил вдруг оказался прижат спиной к стене. Быстро, жёстко, без предупреждения. Удар был такой силы, что из лёгких выбило воздух, а затылок глухо стукнулся о штукатурку. Эндрю упёрся ладонями в стену по обе стороны от его головы, навис сверху. Нил чувствовал каждую костяшку его пальцев. Они давили на стену так, что, наверное, белели под повязками. От Эндрю пахло адреналином, и его дыхание горячее, рваное, почти касалось губ Нила. — Слушай сюда, мелкий. Если бы я хотел тебя трахнуть, я бы уже это сделал. Не надо мне дрочить на фотки. Я могу получить оригинал. — В очереди на мой член ты не стоишь, — выплюнул Нил, глядя в его глаза. — Даже если бы тебе заплатили. Он сказал это и сразу понял, что перешёл черту. Не потому что Эндрю разозлился. Злости в его глазах не было. Там появилось что-то другое, что-то тёмное, тягучее, опасное. Эндрю смотрел тяжело, будто сквозь Нила, будто его здесь не было. А потом улыбнулся, медленно, криво, с таким холодом, что у Нила внутри всё оборвалось. Эта улыбка не касалась глаз, те остались мёртвыми, ледяными, и от этого контраста по коже побежали мурашки. — Ты думаешь, я буду стоять в очереди, Пиноккио? Очереди ждут те, кому есть дело. А мне все равно. Он не отстранился, наоборот, прижался плотнее бедром, грудью, дыханием. Нил чувствовал каждый сантиметр его тела через ткань: твёрдые мышцы груди, кость бедра, упирающуюся в его ногу. Чувствовал, как под рёбрами бешено колотится пульс, и не знал, свой это пульс или Эндрю. Между ними не осталось воздуха. Только жар, пот и этот сумасшедший ток, от которого плавилось всё внутри. Его губы почти касались уха Нила, и от этого шёпота по позвоночнику пробегала дрожь, не имеющая никакого отношения к страху. — Ты сам пришёл, — продолжил Эндрю. — Сам залез в мою комнату, сам смотрел на мою стену, сам не уходишь. Кто из нас сталкер, Нил? — Я искал тебя. — Нашёл. — Эндрю усмехнулся, и его дыхание обожгло шею. — Что теперь? Будешь стоять и смотреть, как я дышу? — Ненавижу тебя, — прошептал Нил одними губами. Эндрю даже не моргнул, только голову чуть склонил, разглядывая его лицо, как что-то великолепное. Его взгляд скользнул по лбу Нила, по глазам, затем остановился на губах. На секунду дольше, чем нужно, и в этот момент Нил забыл, как дышать. — Вставай в очередь, — сказал он ровно. — Вряд ли от этого я стану хуже спать. Нил дёрнулся, слова обожгли, как пощёчина. Он ждал чего угодно: удара, ножа, новой насмешки. Но не этого ледяного равнодушия, от которого внутри всё сжималось больнее, чем от любого оскорбления. — Ты... — Я что? — перебил Эндрю. — Думаешь, я буду бегать за тобой, уговаривать, объяснять? Я ни за кем не бегаю, Нил. Никогда не буду, ты для меня никто. Просто галлюцинация, которая померещилась и прошла. Эндрю достал из-под повязки нож. Движение было таким быстрым, что Нил не успел отследить, просто вдруг в поле зрения появилось лезвие, холодно блеснувшее в тусклом свете. Эндрю покрутил его в пальцах расслабленно, будто держал ручку или сигарету. — Ты пиздишь как дышишь. — Нет, я вообще не вру. Это ты у нас сказочник. А я просто смотрю и жду, когда ты сам себя закопаешь. — Зачем тогда всё это? — Нил мотнул головой на стену, на досье, на свою жизнь, разложенную по полочкам. — Зачем следить, собирать, копать, если я никто? — Мне скучно, а тут ты появился, и стало интересно. Я поиграл, и мне надоело. Эндрю пожал плечом, жест был лёгким, почти небрежным, но Нил видел, как при этом напряглись мышцы на его шее. — Я тебе не игрушка. — Все вы игрушки. — Эндрю убрал нож обратно, сунул руки в карманы. Отстранился на миллиметр, но не отошёл. Так и стоял вплотную, дыша в лицо. — Кевин был игрушкой Рико. Рико игрушкой своего папаши. Твоя мать делает из тебя игрушку. А я хотя бы не притворяюсь. — Ты ничего не знаешь про Кевина. — Я знаю про Кевина больше, чем ты. — Голос Эндрю стал тише, жёстче. — Я знаю, что он вешался два года назад. В ванной, на поясе от халата. Я его снимал. Нил замер, воздух в лёгких кончился, а новый не заходил. Он смотрел на Эндрю и не мог пошевелиться. Кевин, который всегда был звездой, идеалом. Кевин, который говорил о будущем, о сезоне, о тактике. Который каждое утро вставал в шесть и бежал на тренировку, который ненавидел сладкое и пил только воду. В голове крутилось: он же говорил, что у него были плохие времена. Говорил, что после Воронов был не в себе. Но чтобы вот так верёвка, петля, Эндрю, вытаскивающий его с того света... Нил вдруг остро осознал, как мало на самом деле знает человека, с которым спит. С которым делит постель, но не мысли. Который улыбается ему, но молчит о самом главном. — Врёшь, — выдохнул Нил, и в этом выдохе не было уверенности. Скорее только отчаяние. — Он висел, когда я пришёл. Синий уже, язык наружу. Я вытащил, откачал, вмазал по морде, чтобы в себя пришёл. Сказал, что если он ещё раз попробует, я его сам прикончу. — Зачем ты это сделал? — Он мой, был тогда, есть сейчас. Я не даю своим умирать. Даже если они сами хотят. Нил смотрел на него и видел то, чего не замечал раньше. Под слоями пустоты, под наркотическим туманом, под вечным сарказмом там было что-то другое. Что-то, что заставляло Эндрю таскать ножи, следить за людьми, лезть в чужие жизни. Что-то, чему Нил пока не мог подобрать названия. Эндрю не умел жалеть. А сострадание слишком громкое слово для человека, который только что угрожал ножом. Но что-то очень похожее на собственническую, звериную преданность тем, кого он считал своими. — Ты тоже хотел? — спросил он тихо. — Тоже пробовал? Эндрю молчал долго. Так долго, что Нил уже решил не ответить. Он видел, как дёргается кадык на шее Эндрю, как напрягаются скулы, как пальцы в карманах сжимаются в кулаки. Ткань джинсов натянулась, выдавая борьбу. Воздух между ними стал плотным, почти осязаемым. А потом он вдруг улыбнулся. Криво, жутко, с таким холодом в глазах, что мурашки побежали по коже, а в груди что-то оборвалось и упало в живот ледяным комом. — А ты думаешь, эти откуда? — он кивнул на свои предплечья, скрытые повязками. Нил сглотнул, пытаясь отдышаться. Во рту пересохло так, что язык прилип к нёбу... Он смотрел на чёрные повязки, которые Эндрю носил всегда, даже в душе, даже в жару, и вдруг понял, что скрывается под ними. Не просто шрамы, а история. Летопись боли, которую этот человек носил на себе, как вторую кожу. — Сколько тебе было? — Семь. — Эндрю сказал это так же ровно, как сказал бы «сегодня вторник» или «на улице идёт дождь». — Первый раз, потом ещё много. Но это уже неважно. Взгляды встретились, никто не посмел отвезти взор. — Это важно. Эндрю шагнул вперёд, и Нил снова оказался прижат к стене. На этот раз быстрее, жёстче. Лезвие ножа коснулось шеи, холодное, острое, пугающе реальное. Нил почувствовал, как металл вдавливается в кожу, как тонкая полоска боли, тёплая, липкая, начинает сочиться вниз по шее. Он порезал, совсем чуть-чуть, предупреждающе, но кровь уже выступила. Голос Эндрю звучал прямо над ухом, горячий, хриплый, с вибрацией, от которой по спине бежали мурашки, не имеющие отношения к страху. — Не твоё дело. Ты здесь не для того, чтобы лечить мне душу. Ты здесь, потому что залез, куда не просили. Теперь ты будешь делать то, что я скажу. — Что ты скажешь? — Ничего. — Эндрю усмехнулся. — Мне нечего тебе сказать. Иди живи свою жалкую жизнь. Ври мамочке, играй в экси, трахай Кевина. Мне плевать. — Тогда зачем нож? — А это так, для остроты ощущений. — Эндрю чуть надавил, и лезвие впилось чуть глубже. Боль стала острее, реальнее. Нил чувствовал, как кровь течёт по шее, затекает за воротник футболки, оставляя тёплый, липкий след. — Чтобы ты запомнил: я могу тебя убить в любой момент. И не убиваю только потому, что мне лень. — Ты блефуешь. Нил смотрел в его глаза и не видел там лжи. Там вообще ничего не было. Только пустота, холодная, бескрайняя. Но где-то на самом дне этой пустоты мелькали золотистые искры, живые, настоящие, которые Эндрю так старательно прятал. В этих искрах было что-то, что заставляло Нила не отводить взгляд и хотеть быть рядом. — У меня нет чувств ни к кому и ни к чему, — процедил Эндрю. — Не забывай об этом, Нил. Ты для меня никто. — Тогда отпусти. — А я держу? Иди, пока я не передумал. — Эндрю убрал нож, отступил на шаг. Движение было резким, будто он обжёгся. Сунул руки в карманы, прислонился к дверному косяку, закурил. Нил стоял, чувствуя, как дрожат колени. Как сердце колотится где-то в горле. Как на шее, там, где касалось лезвие, пульсирует тонкая полоска боли, и кровь всё ещё сочится, медленно, но не останавливаясь. Он провёл пальцем по ранке, посмотрел на красное пятно на подушечке, и почему-то это простое действие вернуло способность думать. Он посмотрел на Эндрю, тот курил, глядя в потолок, и казался абсолютно спокойным. Будто он не рассказывал только что о том, как снимал друга с петли и как резал себя в семь лет. Но Нил видел, как подрагивали его пальцы, сжимавшие сигарету. Видел, как напряжена спина, даже в расслабленной позе чувствовалась готовность к бегству или атаке. — Эндрю. Он лениво посмотрел на Нила. — Чего? — Ты... — Нил запнулся, подбирая слова. — Ты поэтому следишь? Чтобы никто не умер? Эндрю перевёл на него взгляд. Долгий, тяжёлый, пустой. В этом взгляде не было ответа, только вопрос. «А ты сам-то понял, что спросил?» — Я слежу, потому что мне похуй, — сказал он. — А контроль - это единственное, что у меня есть. Когда контролируешь всё, нечего терять. — А если потеряешь? — Не потеряю. — Эндрю усмехнулся. — Потому что мне нечего терять. У меня ничего нет, есть только пустота, Нил. Он сказал это так просто, так буднично, что у Нила внутри всё перевернулось. Он знал это чувство. Знал его до костей, до дрожи в пальцах, до холодного пота по ночам. Пустота, которая разъедает изнутри, когда бежишь так долго, что забываешь, от чего бежишь. Когда ложь становится второй натурой, а правда роскошью, которую нельзя себе позволить. Нил смотрел на него и чувствовал, как внутри разрывается что-то важное. Этот человек, который душил его клюшкой, который следил за ним, который угрожал ножом, он был таким же, как и Нил. — Ты думаешь, я испугаюсь твоих ножей и досье? Я вырос с человеком, который резал меня раскалённым железом, чтобы я не плакал. Твои игрушки меня не возьмут. Нил шагнул к нему. Теперь они снова стояли близко, почти вплотную. Он видел, как расширились зрачки Эндрю, как дёрнулись его руки в карманах, готовые в любой момент выхватить нож. Он сказал это и увидел, как в глазах Эндрю мелькнуло узнавание. Тот самый взгляд, когда встречаешь в толпе кого-то, кто говорит на твоём языке, на котором больше никто не говорит. Он рассматривал его, не нужно было слов, чтобы понять, что значил этот взгляд. В комнате было слышно только их дыхание, частое, рваное, и гул лампы под потолком. Вдруг он улыбнулся почти по-настоящему. От этой улыбки у Нила подкосились колени. — А ты газ, Нил, — сказал он тихо. — Реально газ, жаль, что ты не мой. — Я ничей. — Вот и славно. — Эндрю отступил, освобождая проход. — Иди и не возвращайся. Если ещё раз залезешь в мою комнату прирежу. Нил постоял секунду, глядя в его глаза. Потом развернулся и пошел к двери. Прошел мимо, стараясь не касаться, и чувствуя спиной взгляд - тяжёлый, горячий, не отпускающий. Остановился на пороге, обернулся. — Спасибо, что сказал про Кевина. — Я не для тебя сказал. — Знаю. — Нил усмехнулся. — Но всё равно спасибо. Он вышел в коридор, дверь закрылась за ним с тихим щелчком, и этот звук показался оглушительным в тишине пустого коридора. Нил прислонился к стене спиной, закрыл глаза. В груди пульсировало желание выть и крушить всё вокруг, но одновременно хотелось упасть и не вставать. Он провел пальцами по шее, нащупал ранку. Кровь уже запеклась, но под пальцами чувствовался неровный край пореза. Эндрю оставил метку. Как зверь, помечающий территорию. Кевин и Эндрю, два человека, которых он, казалось, совсем не знал. Один из них только что смотрел на него так, будто Нил был глотком воздуха. В коридоре пахло сыростью, где-то внизу всё ещё орала музыка. А он стоял, прислонившись к стене, чувствуя, как дрожат руки, и пытался унять бешеное сердцебиение, которое никак не хотело проходить.