Перед тем как станет тихо

      Сегодня был выходной — редкая, почти священная пауза в бесконечной череде переездов, новых школ и чужих улиц. Я собиралась провести его так, как положено человеку, уставшему от собственной жизни: зарыться в одеяло, включить что-нибудь бессмысленное на фоне и методично уничтожать запасы вредной еды.       Но у мамы, как обычно, были другие планы. Она постучала в дверь моей комнаты слишком бодро для человека, который почти не спал. Сказала, что дом «ещё не чувствуется домом», что моя комната «отвратительно пустая», что нам «нужно проводить больше времени вместе». Последняя фраза прозвучала особенно старательно — как строчка из журнала о здоровых семьях.       Иногда меня выводит из себя её привычка делать вид, будто всё в порядке. Будто мы не живём в режиме «собираем коробки — распаковываем коробки». Будто отец не превращает любое место в временную остановку, будто он не вымещает всю свою гадость на окружающих. Однако если с нами не будет его — возможно, день действительно можно будет пережить.       Дорога до торгового центра прошла в тишине. Такой, в которой каждое невысказанное слово висит между вами, как пыль в солнечном луче. Мама сосредоточенно смотрела на дорогу, пальцы крепко сжимали руль. Я разглядывала незнакомые улицы Бэйкон Хиллс. Город казался спокойным. Здесь не было океана, чьи волны глушили мои мысли, не было стеклянных небоскрёбов и бесконечного шума. Здесь всё было… иначе. Дома — ниже. Деревья — выше. Люди — будто настоящие, не размытые толпой. И это пугало.

***

      Я уже жалела, что согласилась. Мой выходной. Моя кровать. Мои планы — всё осталось дома. В отделе с декором мама буквально оживилась. Полки ломились от свечей, пледов, рамок для фотографий и бессмысленных надписей вроде «Home is where the heart is». Я фыркнула.       — Зачем мы это делаем? — спросила я, разглядывая секцию «Home». — Мы же всё равно рано или поздно уедем.       Мама не сразу ответила. Она держала в руках вазу — прозрачную, с едва заметным голубым отливом.       — Возможно, — тихо сказала она. — Но почему бы нам не сделать наше пребывание в Бэйкон Хиллс чуть приятнее?       Она поставила вазу в тележку. Я почти уверена, что цветы для неё она купит сама. Отец давно не замечает таких вещей. Или делает вид, что не замечает.       — Жалко видеть, как ты пытаешься, — прошептала я.       Я знала, что она услышит. И знала, что это больно. Именно на это и был расчёт. Мама замерла всего на секунду. Потом натянула улыбку — ту самую, аккуратную, выверенную.       — Как тебе эта подушка? — резко перевела она тему, поджав губы. Розовая. С золотыми кисточками.       — Нет. Никакого розового.       Коротко. Жёстко.       Она кивнула и убрала подушку обратно. И в этот момент я вдруг увидела, насколько ей тяжело. Она старается удержать нас — дом, семью, хоть какую-то стабильность — как будто мы всё ещё можем быть чем-то цельным.              А я… я подросток с официальным диагнозом «проблемы с поведением». Социопатия под вопросом. Неконтролируемая агрессия. Прямолинейность, граничащая с жестокостью. Каждый психолог повторяет одно и то же: «Проблема в семье». Проблема в отце.       Я не понимаю, зачем он тащит нас за собой, как балласт. Почему каждое новое место — это его решение, а последствия — наши. Почему он срывается на нас, будто мы виноваты в его проблемах. Мы всего лишь хотим жить спокойно. Хотим дом, который не надо собирать в коробки каждые пару месяцев.       Пока мама выбирала очередной «необходимый» плед, я медленно прошлась вдоль полок. Пальцы сами тянулись к мелочам: чёрная лампа с тёплым светом, несколько постеров без кричащих надписей, простая рамка для фото. И вдруг я поймала себя на странной мысли. Мне хочется, чтобы эта комната стала моей. По-настоящему. Не временной. Не «пока мы тут». А моей.       Эта мысль была опасной. Привязываться — значит рисковать. Я научилась не делать этого. Не заводить слишком близких друзей. Не запоминать маршруты. Не давать себе привыкнуть к запаху нового дома. Но Бэйкон Хиллс отличался. Здесь воздух был гуще — пах лесом и чем-то ещё, неуловимым. Люди смотрели в глаза чуть дольше, чем нужно. В этом городе было ощущение скрытой жизни, будто за обычными фасадами пряталось нечто большее. Сложно описать это чувство. Будто ты стоишь на краю чего-то важного.       Я положила в тележку последнюю вещь — тёмно-серый плед. Нейтральный. Без розового. Без золотых кисточек. Мама заметила и едва заметно улыбнулась — не той вымученной улыбкой, а настоящей.       — Знаешь, — сказала она мягко, — может, здесь всё будет иначе.       Я хотела съязвить. Сказать, что «иначе» у нас не бывает. Что мы просто повторяем один и тот же сценарий в новых декорациях. Но вместо этого я посмотрела на отражение в стеклянной витрине. На нас двоих — немного уставших, немного потерянных. И впервые за долгое время не ответила ничего колкого. Потому что, возможно, я тоже хотела, чтобы здесь всё было иначе.       — Как дела в школе? — внезапно спросила мама, выводя меня из раздумий. Её голос прозвучал осторожно, будто она ступала по тонкому льду.       Я оторвалась от полки с посудой, провела пальцами по краю фарфоровой тарелки и пожала плечами.       — Как обычно. Но тренер, еще и учитель экономики — это что-то новое, — решила я не грубить. — Про друзей даже не спрашивай. Ты знаешь моё мнение.       Я сказала это спокойно, почти мягко — на случай, если разговор решит свернуть в сторону очередной «Одри, тебе нужно социализироваться». Я слишком хорошо знала этот маршрут. Я пыталась заводить друзей. Привязывалась — вопреки здравому смыслу. Мы клялись поддерживать связь, писали друг другу длинные сообщения о «вечной дружбе», строили планы приезжать друг к другу на выходные. Но обычно хватало двух недель. Двух недель — и разговоры становились реже. Тон холоднее. Ответы короче. А потом — тишина. И больнее всего было осознавать, сколько на самом деле стоит эта «вечность».       Поэтому я выбрала самый простой способ не разрушать себя: быть одной. Не привязываться. Быть самой себе другом. Создать иллюзию идиллии наедине с собой. Получается ли у меня? Не знаю. Возможно, это не сила, а просто привычка.       Мама кивнула, принимая мой ответ. И на секунду я почувствовала благодарность — за то, что она не стала давить.       — Кстати, милая… — она слегка понизила голос. — Мне кажется, ты была права. Я решила устроиться на работу. Честно говоря, я устала постоянно сидеть дома.       Я резко повернулась к ней и едва не уронила фарфоровую тарелку. Сердце ударило слишком громко.       — Поэтому вы с папой вчера ссорились? — осторожно переспросила я. Вчерашний вечер был наполнен приглушёнными голосами за закрытой дверью. Я не слышала слов, но слышала интонации.       — Это не важно, — быстро ответила мама. — Я надеюсь, в Бэйкон Хиллс нужен медперсонал. Говорят, оттуда все убегают. Она улыбнулась. Но в её улыбке было что-то напряжённое. Я насторожилась.       — Почему убегают?       Мама поправила волосы, делая вид, что это обычный разговор.       — Не справляются. Много сложных случаев. И недавно было нападение на больницу, — она сказала это так же спокойно, как могла бы сказать о нехватке парковочных мест. Но потом её лицо изменилось — будто она осознала, что сказала лишнее.       — Тогда, может, стоит рассмотреть другую работу? — тихо произнесла я. — Звучит… опасно.       Я хотела, чтобы мама снова чувствовала себя живой. Чтобы у неё были свои решения, своё пространство, не связанное с отцом. Но не ценой её безопасности.       — Одри, — мягко, но твёрдо сказала она, — я квалифицированный медработник. У меня есть лицензия. И там предлагают хорошие условия. Я кивнула, хотя внутри всё ещё что-то сжималось. Мама действительно была отличным врачом. Она спасала жизни и не мало. Я видела благодарные письма пациентов, слышала истории о сложных операциях. Всё изменилось после того, как она встретила Оливера.       Она познакомилась с ним в больнице. Он поступил с переломом запястья — глупая травма, какая-то нелепая история про неудачное падение. А дальше, по её словам, всё «закрутилось». Любовь с первого взгляда. Сумасшедшая, всепоглощающая. А потом — переезды. «Дела бизнеса требуют мобильности», — повторял отец.       Его карьера росла, а наша жизнь растворялась в чемоданах. Маме всё реже давали работу, зная, что она в любой момент может сорваться и уехать. Не каждый работодатель готов вкладываться в человека, который живёт на чемоданах. Видимо, в Бэйкон Хиллс действительно отчаянно не хватает специалистов, если они готовы пойти на такой риск.       — Ладно. Ты права. Я рада за тебя, — и на этот раз я улыбнулась искренне. Мама удивлённо моргнула, будто ожидала сопротивления.              — И когда первый рабочий день? — спросила я.       — Пока не знаю. Через два часа нужно подъехать в больницу. Там скажут подробности.       Я машинально взглянула на время в телефоне. Два часа. Настроение неожиданно стало еще лучше. Даже выбор покупок перестал казаться бессмысленным. Я с большим энтузиазмом начала складывать в тележку вещи — тёмную настольную лампу, несколько аккуратных полок, коробки для хранения.       Если мама начнёт работать… если у неё появится что-то своё… Может быть, мы задержимся здесь дольше обычного. И всё же мысль о нападении на больницу неприятно царапала изнутри. Бэйкон Хиллс казался спокойным. Надо поискать больше информации об этом городишке.       И снова — это чувство. Тонкая, почти незаметная тревога скользнула под кожу. Как сквозняк в закрытой комнате. Я замерла посреди прохода и начала оглядываться, пытаясь понять, что именно не так.       И тогда я увидела её. В другом отделе, среди стеклянных полок и искусственных цветов, стояла Лидия. Одна, неподвижная и какая-то слишком бледная. Что-то внутри меня сжалось. Я не видела поблизости ни её компании, ни кого-то, кто обычно крутился вокруг неё. А Лидия не производила впечатление человека, который гуляет по торговому центру в одиночестве. Я сама не поняла, почему ноги понесли меня к ней.       — Эй, Лидия, ты в порядке? — она не отреагировала. — Лидия?       Я проследила за направлением её взгляда. Она смотрела на статуэтку: фарфоровая влюблённая пара, застывшая в поцелуе, а вокруг их тел обвивалась змея. Тонкая, почти изящная. Может, ей разбили сердце, и эта вещица просто задела за живое?       Я осторожно коснулась её плеча. Лидия вздрогнула так резко, что едва не вскрикнула.       — Джексон! Это Джексон! — выкрикнула она, оглядываясь, но будто не обращая на меня внимания.       — Прости, но я вроде на него не похожа, — сухо заметила я. Только тогда её взгляд сфокусировался. Зрачки будто вернулись на место. Она смотрела на меня так, словно только что проснулась.       — Ой… я… я не об этом. Одри, привет. Какими судьбами? — Лицо снова стало безупречным. Собранным. Почти идеальным. Словно предыдущих секунд и не было.       — С тобой всё в порядке? — проигнорировала я её вопрос.       — Да. Да, конечно. Мне срочно нужно бежать. Прости. — она говорила лихорадочно быстро. Я даже не успела ответить, как Лидия развернулась и почти побежала прочь, уже набирая чей-то номер на телефоне. Я слышала обрывки: «Ты где?» — «Это точно…» — дальше шум толпы заглушил слова.       — Странная она, — тихо пробормотала я. Но внутри ощущение «странности» было совсем не насмешливым. Оно было тревожным.       Лидия — первая в этом городе, кто заговорил со мной. И сразу — допрос. Потом настойчивое приглашение на вечеринку. Потом странная попытка меня чем-то напоить. А теперь — крик, трансовый взгляд и статуэтка со змеёй. Что с ней не так? И почему это ощущается как что-то большее, чем просто подростковая драма?       Я вернулась к маме.       — Что это за девушка? — тут же поинтересовалась она, с лёгким интересом рассматривая пакеты.       — Одна знакомая со школы. — звучала я куда более непринужденно, чем ожидала. — И… она странная.       Мама усмехнулась:       — Из твоих уст — это почти комплимент, милая.       Мы устроились на фуд-корте. Перед нами возвышалась целая крепость из пакетов: посуда, декор, косметика, какие-то мелочи для дома. Будто мы действительно начинаем новую жизнь.       И от этого становилось одновременно тепло и страшно. Слишком хорошо, чтобы быть правдой. Мама долго молчала, размешивая кофе.       — Слушай, Одри… — наконец начала она. — Ты же понимаешь, работа в больнице — непредсказуемая. У меня могут быть ночные смены. Меня могут вызвать в любой момент. Ты… тебе придётся оставаться с папой одной.       Она сделала паузу перед последней частью.       — Пожалуйста, — тихо добавила она. — Я тебя знаю. Не провоцируй его. А лучше… найди друзей, у которых сможешь остаться, если понадобится.       В груди что-то тяжело опустилось вниз. Будто тёмная вода медленно заполняла лёгкие. Меня бесило, как она спокойно об этом говорит. Будто это нормальный семейный быт. Будто абьюз — это просто черта характера. Каждый раз, когда я поднимала тему развода, она отвечала одно и то же: «Он не такой». «Он любит нас». «Он ещё не перешёл черту». «Он обеспечивает нас». Но деньги не заменяют чувство безопасности. Не заменяют любовь. Не заменяют нормальную жизнь.       — Ты же знаешь, мне плевать, — сказала я ровно. — Пусть только попробует. И если он меня спровоцирует — я молчать не стану. Даже не проси. Я его не боюсь.       Я говорила серьёзно. Без бравады. Мама посмотрела на меня тем самым взглядом — смесью тревоги и мольбы.       — Ради меня, Одри. Постарайся держать себя в руках, — я закатила глаза, но внутри всё кипело. Почему я должна держать себя в руках? Почему взрослый мужчина может срываться, а я — нет? Я ничего не ответила.

***

      Из торгового центра мы сразу поехали в больницу. Я наперекор своим планам, настояла, что поеду с ней. Сказала, что просто хочу поддержать ее. Но если быть честной — я боялась, что в последний момент она передумает. Что развернётся, скажет: «Не сейчас» — и снова вернётся в привычную, безопасную пустоту. Если я буду рядом, у неё не останется шанса дать заднюю.       Больница Бэйкон Хиллс выглядела слишком современной для такого маленького города. Просторные помещения. Холодный свет, стерильный запах антисептика, который въедается в кожу. Внутри всё было спокойно — слишком спокойно, если вспомнить о «недавнем нападении», о котором мама сказала так буднично.       Она ушла к главному врачу, а я осталась в холле, делая вид, что рассматриваю стенд с информацией о донорстве крови. Я бродила по коридору, разглядывая людей. Медсёстры с быстрыми шагами. Уставшие врачи. Родственники пациентов с напряжёнными лицами. И в этой суете я заметила женщину, которая несла огромную стопку документов. Бумаги вдруг посыпались на пол.       — Чёрт… — тихо выдохнула она. На вид она казалась милой — мягкие черты лица, тёплые глаза. Но в них сквозила усталость. И что-то ещё — тревога, которая не исчезает даже в моменты покоя. Я опустилась на корточки, собирая листы.       — Я могу вам помочь? Простите, но, кажется, через пару метров всё снова попадёт, — сказала я, складывая бумаги аккуратнее. Она пару секунд смотрела на меня с недоверием. Потом кивнула.       — Спасибо.       Мы пошли по коридору.       — Я тебя раньше здесь не видела, — заметила она. — Крепкий иммунитет? — В её голосе скользнула лёгкая подозрительность.       — Иммунитет у меня действительно крепкий, — ответила я с полуулыбкой. — Но не видели вы меня потому, что я переехала сюда пару дней назад.       Она внимательно посмотрела на меня. Оценивающе. А потом вдруг улыбнулась теплее.       — Значит, это твоя мама сейчас на собеседовании? Мисс Риверс, верно?       — Можно просто Одри.       — Я Мелисса. Мелисса Макколл.       МакКолл. Так, значит, это мама странного Скотта. И будто по заказу, когда мы подошли к регистратуре, я увидела его. Рядом — неизменный Стайлз. Они стояли слишком близко, слишком синхронно наклоняясь друг к другу, пока о чём-то спорили. Если бы я не знала, что Скотт встречается с Элисон, я бы решила, что это романтическая сцена. Хотя… стопроцентно отметать эту мысль всё же не стоит. Стайлз, к слову, кажется неровно дышит к Лидии. Но в этом я тоже пока не уверена.       Когда ведёшь тихий образ жизни, вырабатывается наблюдательность. Люди думают, что ты не замечаешь. А ты замечаешь всё.       — А ты что тут делаешь? — резко спросил Стайлз, заметив меня. Я ухмыльнулась. Интересно, чем же я его так раздражаю? Хотя, если честно, злить его мне даже нравится.       — Я тоже рада тебя видеть. Как жизнь, Стайлз?       Я мельком отметила, что на нём нет следов увечий. Ни царапин, ни синяков. Значит, он и его бейсбольная бита в прошлый раз вышли победителями. Жаль. Я бы посмотрела на обратное. Мелисса мягко вмешалась:       — Спасибо, Одри, что помогла.       Парни переглянулись. В их взглядах читалось лёгкое удивление. Неужели в их глазах я настолько злая, что не способна помочь человеку просто так?       — Я пойду. Есть шанс, что мама уже сбежала, — сказала я с лёгкой усмешкой. — Была рада знакомству, миссис МакКолл.       — Просто Мелисса, — поправила она с улыбкой.       Я отошла от стойки. И не успела сделать и пяти шагов, как мир резко сузился до одной точки. Боль ударила внезапно. Острая. Пронзительная. Будто в черепе включили прожектор, а потом начали медленно выкручивать яркость на максимум.       Я пошатнулась. Пол ушёл из-под ног. Кто-то успел подхватить меня прежде, чем я упала. Я зажмурилась, вцепившись пальцами в чужую руку. Эта боль… она была не как мигрень. Не как обычный приступ. Будто мозг поджаривают изнутри. Ни голосов. Ни запахов. Ни образов. Только глухая, вязкая темнота.       На секунду мне показалось, что я слышу что-то — едва уловимый, протяжный звук. Почти крик. Или ветер. Или…       Темнота стала плотнее. А потом так же резко всё оборвалось. Боль исчезла. Словно её никогда не было. Я осторожно открыла глаза. Свет больничных ламп резал зрение. Сердце колотилось слишком быстро. Я всё ещё стояла — или, точнее, меня держали.       — Эй, Одри, посмотри на меня! Посмотри на меня! — голос Мелиссы прорезал гул в ушах. Я почувствовала резкий луч света — фонарик скользнул по зрачкам. Свет резал, будто меня вытащили из воды слишком быстро.       — Со мной всё в порядке! — резко сказала я и встала на ноги, аккуратно, но достаточно твёрдо отстраняя Мелиссу и Скотта, который всё ещё держал меня за локоть. Я ненавижу, когда ко мне прикасаются без предупреждения. Даже если это из лучших побуждений.       — Что это было? — спросил Скотт, не отпуская взглядом. Мир постепенно возвращался на место: белые стены, регистратура, шёпот пациентов. Я заметила, что Стайлз стоит чуть в стороне. Он не суетился, не задавал вопросов — просто внимательно наблюдал.       — Ничего. Всё в порядке, — повторила я, на этот раз жёстче. Мелисса выпрямилась.       — Одри, когда ты падаешь посреди больницы, это не «ничего». Я должна хотя бы назначить тебе анализы.       В её голосе не было паники — только профессиональная строгость.       — Всё действительно нормально. У меня бывают мигрени. Я принимаю лекарства. И моя мама тоже врач, — добавила я уже спокойнее. — Простите за грубость, миссис МакКолл.       Почему-то после этих слов все синхронно переглянулись.       — Чаще всего в полнолуние? — вдруг спросил Скотт. Мелисса моментально одарила его таким взглядом, что, кажется, даже лампы в коридоре потускнели. Я медленно перевела взгляд на него.              — Это имеет какое-то значение? — раздражённо спросила я. Они смотрели на меня выжидающе. Я усмехнулась. — Ладно. Бэйкон Хиллс ещё более странный, чем я думала. Нет. Мои мигрени не зависят от полнолуния.       — Одри! — голос мамы раздался как спасательный круг. Я почти облегчённо выдохнула. — Я тебя везде ищу.       — Отлично. Ты закончила? Можем идти? — резко спросила я.       — Да, можем, — ответила мама, но в её взгляде читалось беспокойство.       — Эм… миссис Риверс, можно вас на пару слов? — мягко вмешалась Мелисса. — Пусть дети немного пообщаются. — Конечно. — ответила мама. Но когда наши взгляды с Мелиссой пересеклись, я увидела в её глазах не просто профессиональный интерес. Это было что-то большее. Настороженность. Женщины отошли в сторону.       Я перевела взгляд на парней — уже без улыбки. Отлично. Теперь меня будут разбирать по косточкам. Я демонстративно села на ближайший стул и уткнулась в телефон, бездумно листая ленту. Картинки, лица, чужие жизни — всё сливалось в одно серое пятно.       — Эм… с тобой точно всё в порядке? — снова спросил Скотт. Я даже не подняла глаз.       — Да.       Коротко. Закрыто. Конец разговора. Я чувствовала их взгляды кожей. Особенно взгляд Стайлза. Он не выглядел испуганным. Скорее… заинтересованным. Это продлилось недолго. Автоматические двери больницы с тихим шипением разъехались в стороны.       И в холл вошёл человек, которого я совершенно не ожидала здесь увидеть. Он двигался спокойно, почти лениво, но в его походке чувствовалась сила. Тёмная куртка, сосредоточенный взгляд, напряжённая линия плеч. Воздух будто изменился. Стайлз выпрямился. Скотт напрягся едва заметно.       — Какого чёрта вы тут делаете? Почему вы ещё не… — он оборвал себя на полуслове.       Я подняла взгляд как раз в тот момент, когда Стайлз почти демонстративно указал на меня пальцем. Они стояли слишком близко — достаточно, чтобы я слышала каждую интонацию, каждую сдавленную паузу. Жаль. Я надеялась подслушать что-нибудь действительно интересное, а не их плохо замаскированную конспирацию.       И с каких пор они вообще в одной компании? Стайлз — нервный, говорящий быстрее, чем думает. Дерек — мрачный, будто вечно готовый укусить. И Скотт, который пытается выглядеть самым спокойным из всех, но именно у него чаще всего дрожит голос. Очень странная компашка.       — Одри, рад встрече, — произнёс Дерек, с почти искренней улыбкой. Но его выдавало напряжение от сложившейся ситуации.       — Взаимно, Дерек, — ответила я с той же вежливой улыбкой.       — Серьёзно? «Взаимно»? — тихо пробормотал Стайлз, но достаточно громко, чтобы я услышала. Я едва заметно усмехнулась. Он всегда так — не может не вставить комментарий. Скотт шагнул вперёд, будто пытаясь вернуть разговор в нужное русло:       — Мне нужно дождаться результатов от мамы.       Дерек перевёл на него взгляд. В его глазах мелькнуло раздражение.       — И сколько это займёт? — Он говорил спокойно, но в голосе сквозило нетерпение. Можно было хотя бы отойти на пару шагов. Или это их способ не вызывать подозрений — обсуждать всё при мне, словно я часть мебели?       — Вот как только Мелисса закончит разговор с мамой Одри — сразу, — поспешно добавил Стайлз. — У неё, оказывается, бывают мигрени.       Я медленно повернулась к нему.       — Я вообще-то здесь, Стайлз.       — Извини, не заметил, — ухмыльнулся он, и в его глазах сверкнуло что-то вроде азарта.       Мигрени. Слово неприятно отозвалось внутри. Будто кто-то нажал на тонкую струну в висках. Лёгкое, едва уловимое давление.       Чуть поодаль мама разговаривала с Мелиссой. До меня доносились обрывки фраз:       — Спасибо, Мелисса… да, конечно… я буду иметь в виду… — Голос мамы звучал обеспокоено, но она старалась это скрыть. Она всегда старалась. А я всегда делала вид, что верю. Воздух в помещении стал вдруг плотным, тяжёлым. Или это просто мне так казалось. Дерек смотрел на меня слишком пристально. Скотт избегал взгляда. Стайлз — наоборот — изучал, словно пытался сложить пазл.       — Мы наконец можем идти, мам? — устало произнесла я, чувствуя, как раздражение медленно вытесняет тревогу. Мама перевела взгляд на парней. На мгновение повисла неловкая пауза.       — Эм… да, конечно.       Я улыбнулась — быстро, натянуто — и взяла её за руку, мягко, но настойчиво потянув к выходу. Прощаться не хотелось. Ни с кем. Когда дверь за нами закрылась, я всё равно чувствовала их взгляды — в спину, между лопаток, как лёгкое жжение. Особенно один.