Возможные смерти

Энтони был живым воплощением ириски: ярким, приторно-сладким и невыносимо жизнерадостным. В его душе бушевал неисчерпаемый фонтан искрящегося, почти детского восторга, который он готов был изливать на каждого встречного. Он находил красоту в мимолетном солнечном зайчике на пыльном паркете, в аромате свежей выпечки и даже в хаотичном шуме нью-йоркских улиц. Но в особняке семьи мафии радость была дефицитным товаром, а проявление чувств — опасной роскошью. Очень скоро Энтони осознал горькую истину: чтобы выжить под тяжелым, оценивающим взглядом отца, этот внутренний свет нужно было притушить, спрятать глубоко под кожу, словно контрабандный товар. Он отчаянно, до дрожи в коленях, хотел доказать Хенроину, что он не просто «довесок» к семейному имени, а достойный наследник — холодный, расчетливый и твердый, как сталь. Их дом был пропитан запахом дорогого табака, оружейной смазки и старых, гниющих тайн. Старший брат давно покинул это родовое гнездо, предпочтя собственную жизнь, хотя и продолжал наведываться, помогая отцу в их грязном бизнесе. Мать... мать исчезла из их жизни десять лет назад. Официальная версия гласила: «несчастный случай», но тишина, воцарившаяся в доме после её ухода, была слишком зловещей. Единственным крошечным лучиком тепла в этой позолоченной клетке оставалась младшая сестра Молли. Она была его отражением, его единственным союзником. В тесных объятиях друг друга, шепчась по ночам о несбыточных мечтах, они создавали иллюзию настоящей, любящей семьи, защищаясь от ледяного безразличия окружающего мира. В семнадцать лет жизнь Энтони совершила крутой вираж. Он встретил его. Парень был подобен стихийному бедствию: шумный, хаотичный, неприлично энергичный и дерзкий. Он был абсолютной, ослепительной противоположностью той фальшивой, серой маски, которую Энтони носил каждый день. И Энтони пропал. Он влюбился с той неистовой страстью, которая бывает только в юности, когда сердце еще не покрылось шрамами. Он был готов, словно верный пес, следовать за этим парнем в самые злачные уголки города, в прокуренные неоновые клубы, где музыка била по вискам, а реальность расплывалась. Даже когда Энтони узнал о пристрастии друга к наркотикам, это не оттолкнуло его. Напротив, запретный плод казался еще более притягательным, ведь он принадлежал человеку, который заставлял его сердце биться чаще. Энтони жаждал каждой секунды его внимания, но панически боялся признаться в этом даже самому себе, не говоря уже о суровом отце. Все свои потаенные страхи, нежные признания и робкие надежды он доверял маленькому кожаному ежедневнику. Это был его личный алтарь, где между строк прятались засушенные лепестки лаванды и неловкие наброски стихов. Но сказка начала рушиться. Друг стал отдаляться, его взгляд стал мутным и безразличным. Энтони, терзаемый комплексами, решил, что он просто «недостаточно крут», слишком правильный для этого безумного мира. Чтобы удержать ускользающее счастье, он начал ломать себя: клубы стали его вторым домом, а порошок на зеркальных поверхностях — привычным спутником. Он погружался в пучину саморазрушения, надеясь, что там, на дне, он наконец-то станет «своим». И каждое свое падение, каждый экстаз и каждую ломку он кропотливо записывал на бумагу, не подозревая, что ведет хронику собственной погибели. Предчувствие беды накрыло его липкой волной, когда он вернулся домой после очередной бессонной ночи. В воздухе висело тяжелое предзнаменование. Он медленно, словно на эшафот, вошел в кабинет отца. Кабинет Хенроина встретил его тишиной и запахом старого виски. На массивном столе из красного дерева, среди бухгалтерских отчетов о контрабандном алкоголе и пухлых конвертов с кровавыми деньгами, лежал он. Маленький, жалкий ежедневник Энтони. Книга, полная его души, выглядела чужеродно и беззащитно в этом храме жестокости. Хенроин не кричал. Его ярость была не огненной, а ледяной, парализующей. Он смотрел на сына взглядом мясника, оценивающего тушу. — Ты — гнилое пятно на моей репутации, Энтони, — голос отца прозвучал как сухой щелчок взводимого курка. — Я пытался выковать из тебя волка, а вырастил... это разочарование. Энтони инстинктивно попятился, но путь назад преградили безмолвные громилы отца. Их лица были каменными, в глазах не было ни капли жалости — только рабская преданность хозяину. — Тебе нравится эта грязь? Эти нежности? — Хенроин медленно поднялся, и его массивная тень, казалось, поглотила весь свет в комнате. — Ты называешь это любовью? Нет, это слабость, которую нужно искоренить. Раз уж ты так жаждешь «особенных» прикосновений, я преподам тебе урок, который ты не забудешь. В этот миг мир Энтони не просто пошатнулся — он разлетелся вдребезги. Он понял, что Хенроин решил не просто наказать его физически, а совершить нечто более ужасное: осквернить саму его суть, превратить его самые сокровенные чувства в инструмент пытки, лишить его права на собственное тело и достоинство. — Я выжгу из тебя эту романтическую чушь, — прошипел Хенроин, подавая знак своим людям. — Я сделаю так, что каждое прикосновение будет вызывать у тебя тошноту. Ты выйдешь отсюда либо мужчиной, либо никем. Последовавшая за этим вечность — а это был всего лишь час — превратилась в сплошной кошмар из боли и унижения. Энтони хотел кричать, хотел содрать с себя кожу, но он заставил себя замолчать. Он кусал губы до крови, глотал собственные слезы, лишь бы не дать отцу удовлетворения видеть его окончательный слом. Он сохранял лицо, пока его душа превращалась в пепел. — Расскажешь сестре или еще кому-нибудь — убью её первой, — бросил Хенроин напоследок, вытирая руки платком. С того дня в сердце Энтони поселилась черная, маслянистая ненависть, которая вытеснила всё остальное. Вскоре наступил день памяти матери. Молли, тихая и бледная, плакала, прижимаясь к холодному памятнику. Отец, этот монстр в дорогом костюме, обнимал её, шепча пустые, лицемерные слова утешения. Энтони смотрел на эту сцену, и перед его глазами всплыла картина десятилетней давности. Ему было семь. Он стоял в темном коридоре, прижавшись ухом к двери спальни родителей. Через узкую, рваную щель между дверью и косяком он видел всё. Он видел механические, почти будничные движения отца. Видел стальной блеск ножа и то, как жизнь уходила из глаз матери, окрашивая простыни в пугающий багряный цвет. В ту секунду его детство не просто закончилось — оно было зверски убито. Он поклялся себе, что унесет эту тайну в могилу. Он не мог позволить Молли узнать, что человек, которого она считает защитником, — хладнокровный палач их матери. Он решил нести это бремя в одиночку, выстраивая вокруг себя баррикады из масок, пока настоящий Энтони окончательно не растворился в темноте. С каждым днём, неделей, месяцем, годом Энтони ненавидел своего отца всё больше и больше. Однажды вечер, серый как пепел, вернул его домой пораньше после подработки. Он проник в дом тишиной, которую разрезал только хриплый лязг старого холодильника и мерное дыхание собственной тревоги. Но то, что он увидел в гостиной, перевернуло мир с ног на голову: отец был пьян до беспамяства, и с неистовой настойчивостью домогался до Молли. Он обнимал её сдавленными плечами, твердил, как скрипучий рычаг, слова, что никто другой не услышит, и не думал остановиться. Молли сопротивлялась, её глаза блестели слезами, она пыталась освободиться, но крепкие пальцы отца держали её, словно она была препятствием на пути к его безграничной прихоти. Энтони застывал на пороге, сердце колотилось так громко, что казалось, стены окружающей комнаты дрожали вместе с ним. Он хотел крикнуть, ударить, разрушить этот ад, но голос застрял у него в груди, и он молча наблюдал, как мир рассыпается на мелкие кусочки. Эта сцена повторялась день за днём, неделя за неделей. Каждый вечер Энтони возвращался в дом изломанного света и видел одну и ту же мрачную картину — Молли, бедная девочка, пытающаяся спастись от схваток отца, и Энтони, маленький стальной рычаг внутри огромного механизма, который не может дрогнуть. Он чувствовал, как его собственная сила медленно уходит в пустоту, как его смелость тает под холодной волной страха, как каждый прожитый день приближает его к бездне, из которой выбраться уже нельзя. И вот однажды наступил иной день — тот самый момент, когда крик Молли прорезал воздух, заставив его сердце сжаться. Энтони уже вернулся домой только чтобы снова увидеть, как отец, сверкая холодной жесткостью, обрушивает на Молли ещё одну брешь защиты. В ту секунду что-то внутри него сломалось навсегда. Он не думал, не планировал — он просто схватил тяжёлый предмет со стола и, сдавленным ревом, снова и снова ударил по голове отца. Глухой звон разлетелся по комнате, кровь окрасила пол и стены в тёмный янтарь. Отец шатко упал, не успев издать ни звука страха. Энтони опустился на колени рядом с Молли, его руки тряслись, а слёзы смешивались с потом, катясь по щекам, как холодные капли дождя. Молли была уже безжизненно неподвижной. Он схватил её за руку, сжатую в беспомощном жесте. Он точно знал: она попала туда, куда ему дорога не светит. В Рай. Энтони остался один в доме, который теперь казался пустым гулким храмом, где каждый камень был пропитан горечью. Старший брат исчез, как нечто лишнее, и в городе не было ни души, кто бы понял его боль. Он направился в клуб — там, под неоном, можно было забыть, что он человек. Он нашёл своего «друга», как ни странно — человека, который не видел в нём ничего, кроме очередной маски для игры. Ничего не сказав, Энтони заказал алкоголь, чтобы залить боль, которая распирала ему череп. Он сцепил зубы, подступившая тоска стучала в висках, и снова попытался забыться в плещущемся море напитков. Друг молча наблюдал за его еле узнаваемым лицом, а затем Энтони схватил его за ворот рубашки и прижал плотными губами к его губам. Это мгновение длилось недолго — друг вырвался и отпрыгнул прочь, раздражённо выкрикнув: «Ты чёртовый урод!» Но уже тогда в глаза Энтони бросился ярлык — пакетик на полке рядом с ним, баночка, на которой ярко светилась надпись "Angel Dust". Он схватился за него, и в тот миг все вокруг исчезло — клуб, шум, запахи, голова его пошла кругом. Он принял всё сразу, не задумываясь, и мир стал темнеть, как ночь после полудня. Он потерял сознание, и перед этим миром он исчез, оставив позади себя пустоту. И после этого — новый мир. Он очнулся в Аду. Первое, что он почувствовал — не жар пламени, а едкий, удушливый запах озона, дешевого спирта и неона. Воздух здесь был тяжелым, словно пропитанным чужим отчаянием. Энтони приподнялся на локтях, изучая свои новые руки — их стало больше, чем он привык думать, они были покрыты коротким белым мехом. Смешок, больше похожий на хрип, вырвался из груди. Семья мафиози когда-то обвязывала его линиями паутины. Теперь он стал воплощением их самой страшной сущности. В первые дни он блуждал по улицам Пентаграмм-Сити, словно раненый зверь, который не знает, куда и зачем идёт. В нём всё ещё жили мальчик, который видел, как погибла мать и сестра, и сын, который вынес издевательства отца. Но здесь, среди демонов и грешников, слабость была наказанием за каждую слабость, и он понимал: ему нужен образ, нужная маска, чтобы выжить. — Тебе нужен имя, дорогуша. И имидж, — прошептал он себе, глядя на разбитую витрину, где отражалось нечто новое и чужое. Он выбрал имя в честь порошка, который прогнал его сюжетом на этот путь — Энджел Даст. Это была его первая маска: дерзкий, бесстрашный, без стыда тусовщик. Он стал кричать, стрелять во всё, что движется, смеяться лицом опасности. Но внутри него всё ещё горела искра тепла, которой ему так не хватало при жизни. И тогда он встретил Валентино. Валентино был воплощением того, что Энтони когда-то искал: сила, уверенность и обманчивая забота. Высокий, властный, в облаках розового дыма, он смотрел на Энджела не как на отброса, а как на редкий бриллиант, который можно купить за счёт собственной души. — Ты рожден для света камер, ангел, — шептал он, окутывая Энджела своими крыльями. — Я дам тебе всё: наркотики, деньги, обожание. Тебе просто нужно принадлежать мне. Энджел, изголодавшийся по вниманию, подписал контракт. Он не стал разбирать мелкий шрифт. Ему казалось, что его «спасут». Но забота Валентино оказалась другой — не мост к свету, а цепь, которая вёл его дальше — в темный круг, где ему и правда нужны были новые, холодные узлы власти. Валентино требовал не просто его тело — он потребовал его0 душу, его эмоции, его покорность. На съемочной площадке, под прицелом камер, Энджел научился надевать новую маску — маску «счастливой шлюхи». Он улыбался, когда его тошнило от самого себя. Он шутил, когда его кости трещали под весом чужих желаний. Он стал идеальным продуктом, яркой картинкой на экране. Когда боль становилась невыносимой, он доставал маску «безразличия». Он заливал свои чувства литрами спиртного и дорожками «ангельской пыли», пока реальность не превращалась в расплывчатое пятно. Он научился отключать сознание, оставляя в распоряжении Валентино лишь пустую оболочку. Со временем Энтони начал исчезать. Грань между ним и его образом стиралась. Каждый раз, когда ему было больно, страшно или одиноко, он просто выбирал подходящую личину из своего бесконечного гардероба лжи. Цинизм, похоть, фальшивое веселье — он менял их как перчатки. Он надевал маски всё чаще и чаще. День за днём, год за годом, столетие за столетием, пока не забыл какового это — чувствовать эмоции. Быть живым.