Возможные смерти

Лас-Вегас 1970-х был похож на яркую, безвкусную ловушку. Неон резал глаза, запах дешевого табака и дорогого парфюма смешивался в удушливый коктейль, а звон монет в автоматах звучал как издевательский смех. Хаск — тогда еще просто высокий мужчина с цепким взглядом и вечно дрожащими пальцами — сидел за покерным столом в самом углу прокуренного зала. Перед ним стоял стакан с дешевым виски, в котором лед уже давно растаял, превратив напиток в мутную, обжигающую горло жижу. Но Хаску было плевать. Он не чувствовал вкуса. Единственное, что он чувствовал — это биение крови в висках, такт которой совпадал с раздачей карт. Он был легендой этого подпольного притона. «Везучий Хаск». Человек, который мог прочитать твою душу по тому, как ты держишь сигарету. Но у везучих людей есть одна общая черта: они никогда не знают, когда нужно встать из-за стола. — Твой ход, Хаск, — прохрипел оппонент, жирный делец с маслянистыми глазами. На кону лежала гора фишек. Это был не просто выигрыш — это была свобода от всех долгов, накопленных за годы запоев. Хаск заглянул в свои карты. Тузы. Два прекрасных, чистых туза. Его сердце пропустило удар. Алкогольный туман в голове на мгновение рассеялся, сменившись ледяной уверенностью. — Ва-банк, — выдохнул он, голос сорвался на хрип. — У тебя больше нет фишек, дружище, — ухмыльнулся делец. — Чтобы уравнять, тебе нужно нечто большее. Хаск замер. Его рука непроизвольно потянулась к внутреннему карману пиджака. Там, в потертом конверте, лежали документы на небольшой дом на окраине города. Единственное наследство, которое у него осталось. Единственное место, где он мог закрыть дверь и забыть о том, кем он стал. «Одна раздача. И я верну всё. Я выкуплю свою жизнь», — прошептал внутренний голос, густо пропитанный парами спиртного. Он швырнул конверт на середину стола. Гробовая тишина повисла в зале. Даже официантки замерли с подносами. Через пять минут мир Хаска рухнул. Когда делец вскрыл каре королей, время для Хаска остановилось. Он смотрел на свои тузы — теперь они казались просто кусками грязной бумаги. Его дом, его прошлое и его будущее только что перешли в руки человека, который даже не знал его. — Убирайся, Хаск, — тихо сказал охранник, кладя тяжелую руку ему на плечо. — Ты пуст. *** Его вышвырнули через черный ход. На улице стояла аномально холодная ночь для Невады. Ледяной ветер прошивал тонкую рубашку, но Хаск не чувствовал холода — внутри него всё выгорело. Он побрел по переулкам, подальше от сияющих огней казино, которые теперь казались ему глазами хищника. В кармане пальто нашлась недопитая чекушка самого дешевого пойла. Он присосался к горлышку, надеясь, что спирт согреет его, но алкоголь лишь притупил остатки инстинкта самосохранения. Ноги стали ватными. Он шел долго, пока не оказался в промышленном районе, где серые стены складов смыкались над головой. Силы покинули его внезапно. Хаск опустился на грязный асфальт в узком проходе между двумя зданиями, прислонившись спиной к ледяному кирпичу. — Всего одна карта... — пробормотал он, глядя на свои посиневшие пальцы. — Всего одна... Он вспомнил свой дом. Вспомнил запах старых книг и пыли, который он так и не успел выветрить. Теперь там будет жить кто-то другой. А он здесь. Стало невыносимо холодно. Хаск попытался подняться, но тело не слушалось. Он свернулся калачиком, пытаясь сохранить остатки тепла, подтянув колени к подбородку — поза, так странно напоминающая спящее животное. Мимо пробежала облезлая уличная кошка. Она на секунду остановилась, посмотрела на него своими желтыми глазами, в которых не было ни жалости, ни страха, и скрылась в тени. Хаск горько усмехнулся. — Ну вот и всё, да? — прошептал он в пустоту. Его веки тяжелели. Сон при гипотермии кажется обманчиво ласковым — как будто ты погружаешься в теплую ванну. Ему почудилось, что он снова в казино, но на этот раз за столом сидит кто-то другой. Кто-то высокий, в красном, чья улыбка была шире и опаснее любого проигрыша. Хаск закрыл глаза. Последним, что он услышал, был не звон монет, а тихий шорох снега, падающего на его замерзающее тело. Он умер так же, как умирают тысячи брошенных котов в больших городах: в темноте, в одиночестве, на холодном бетоне, забытый миром, который он так отчаянно пытался обыграть. Когда Хаск открыл глаза, он ожидал увидеть белый свет или полное ничто. Вместо этого его ослепило багровое небо, пропахшее серой и паленым мясом. Холод исчез, сменившись удушливой жарой. Он посмотрел на свои руки — вместо пальцев были когти, кожа покрылась густым серым мехом, а за спиной тяготили огромные крылья, расписанные карточными мастями. — Ну надо же, — прохрипел он, и его голос теперь звучал как скрежет металла о камень. — Видимо, я действительно был паршивым парнем. В Аду Хаск не изменил себе. Он быстро понял правила игры: здесь выживали либо хищники, либо те, кому чертовски везло. И Хаску везло. Он начал с дешевых притонов и закончил тем, что стал Оверлордом, держа в страхе целые игорные районы. Он думал, что обыграл саму Смерть. Но однажды в его казино зашел демон, чья улыбка была шире, чем сам Ад. Радио-демон. Аластор. Хаск снова почувствовал тот самый зуд. Тот самый азарт, который когда-то лишил его дома в мире живых. Он поставил на кон всё, что имел — свою силу, свои земли и, наконец, свою душу. Он был уверен в своем блефе. Но Аластор не играл в карты — он играл судьбами. Щелчок пальцев — и на шее Хаска сомкнулась невидимая цепь. Из могущественного короля азарта он превратился в ворчливого слугу. — Теперь ты будешь разливать напитки в одном забавном месте, мой пушистый друг, — пропел Аластор, перенося его в заброшенный отель. Хаск возненавидел это место с первой секунды. Маленькая принцесса Ада с её мечтами о спасении казалась ему сущей нелепицей. Он стоял за барной стойкой, привычно протирая стаканы и втихую отпивая из дешевой бутылки, которую прятал под прилавком. Единственным, кто по-настоящему раздражал и одновременно притягивал его внимание, был Энджел Даст. Высокий, шумный, вульгарный паук с кучей масок и фальшивым смехом. Хаск видел его насквозь. Он видел в глазах Энджела ту же пустоту, которая когда-то заставила его самого поставить дом на кон. Вечера в отеле тянулись медленно. Когда Чарли уходила спать, а Вэгги переставала точить копье, в баре оставались только двое. Циничный кот-алкоголик и сломленная звезда фильмов для взрослых. Они начали разговаривать. Сначала колкостями, потом — о боли, которую несли в себе десятилетиями. Хаск перестал видеть в Энджеле просто "клиента". Он видел в нем родственную душу, запертую в золотой клетке другого Оверлора. И чем больше они выпивали, тем тоньше становились их стены. И в один из таких душевных вечеров, Энджел рассказал ему о своей смерти.