Абстиненция

Отец Лу жил в старом кирпичном доме на окраине. Те же серые стены, та же дверь с облупившейся краской, тот же запах кофе и дерева, что впитывался в одежду с порога. Лу не был здесь давно — не потому, что не хотел, а потому, что время, как водится, пролетало слишком быстро. Занятия, школа, дом, дела. Жизнь взрослела вместе с ним, и встречи с отцом превращались в редкие, но важные остановки посреди бешеной гонки. Сегодня была именно такая остановка. Как только мама сказала тихое: "Mожешь.", он тут же написал отцу и теперь, стоя перед дверью с пирогом в руках, чувствовал странное тепло в груди. Это было как вернуться в место, где ты никому ничего не должен. Дверь открыл тот самый мужчина — тот, что когда-то учил его чистить рыбу, шутить в самое неловкое время и спорить с серьёзным лицом даже о глупостях. Слегка поседевший, но всё такой же — расслабленный, спокойный, с едва заметной улыбкой в уголке губ. — Лу, — сказал он просто, и тепло стало чуть ощутимее. — Привет, — кивнул Лу и протянул пакет, проходя внутрь. — Пирог. Купил по дороге. — Это потому что, я сказал, что сегодня готовить буду я? Лу сделал вид, что не услышал этот вопрос. Они уселись на кухне. Без спешки. Без какого-то плана. Солнце мягко стекало по краю окна, стол был завален мелочами: газетами, кружками, старыми ключами, половиной починенного будильника. Лу по привычке убрал всё на одну сторону, расстелил салфетку и поставил пирог. Запах корицы и яблок расползся по комнате. — Ну, рассказывай, как там жизнь? — отец подался вперёд, разрезая пирог. — Школа, мама, Джул, Карл этот. Кто кого доводит до слёз первым? Лу усмехнулся, откинулся на спинку стула и глубоко вдохнул. — Джул вечно занят. В универе, говорит, жизнь только начинается. Мама, как обычно. С Карлом постоянно. — Ясно. — голос отца остался ровным, только рука с ножом чуть замерла в воздухе. — Ну, ладно уж. Главное, чтобы она была счастлива. — Ага, — хмыкнул Лу. — Видимо, счастлива. Только мы с ним не особо- — Ты не обязан его любить, — перебил отец мягко, передавая ему кусок пирога. — Главное — будь честным с собой. Это, кстати, секретный рецепт счастья: быть честным с собой. Всё остальное само наладится. Или хотя бы не будет так сильно жечь позже. Лу кивнул, медленно пережёвывая. Вкус был обыденный, но родной, хоть пекли и незнакомые ему люди. И в этом — всё, чего ему, пожалуй, не хватало последнее время. — Я скучал. — сказал он, не глядя в глаза. — Я тоже, — ответил отец, наливая половину кружки чая. — Прости, что не чаще. Я не хочу, чтобы ты чувствовал, будто остался без- — Всё нормально, — перебил Лу, и тут же опустил взгляд. — Правда. Я же не ребёнок. Мне хватает. Иногда просто хочется поговорить с кем-то, кто не врёт мне в лицо. Отец молчал. Но в его молчании было больше понимания, чем в чужих длинных фразах. За окном лениво тянулся день. В чайнике кипела вода. Лу ел пирог и чувствовал, как напряжение, будто спрессованное в позвоночнике, медленно уходит. Впервые за долгое время ему не нужно было ни защищаться, ни строить из себя кого-то. Он просто сидел на кухне с отцом, ел пирог и чувствовал себя собой. Этого было достаточно. Спустя время чашки уже были наполовину пусты, а пирог — почти съеден. В комнате стало тепло, не только из-за солнца, ползущего по подоконнику, но из-за той тишины, которая возникает лишь между близкими: ненавязчивой, уютной, почти музыкальной. Отец взял ложку и начал мешать сахар в чае, хотя уже пил без него. Руки у него были немного потрёпанные, с теми самыми широкими пальцами, которые в детстве казались Лу надёжными, как якорь. Сейчас они дрожали чуть заметно — может, от старости, может, от слов, застрявших где-то глубоко, как рыбья кость. — Ты сильно изменился, Лу, — тихо произнёс старший, наконец. — Стал другим. Спокойным. Взвешенным. Лу усмехнулся, откидываясь чуть назад на стуле. — Может я просто повзрослел, пап? — Наверное. Не могу свыкнуться, что ты уже не ребёнок. Мужчина слабо потирает кончиками пальцев фарфоровую кружку. Досталась с полным сервизом после развода. Пауза. Неожиданно он вновь начинает, коротко взглянув в окно над раковиной, сбоку от себя. — Знаешь, я постоянно вижу, как ты учишься. Как держишься. Не жалуешься, не взрываешься. Даже сейчас, сидишь, улыбаешься, хотя глаза не те. — мужчина говорил медленно, размеренно, рассматривая сына. — Ты всегда стараешься. Это в тебе от мамы. Лу чуть опустил взгляд. Слова ударили неожиданно. Он не знал, как на них реагировать, но не хотел прятаться. Отец сделал глоток, задумчиво вновь глядя в окно, за которым стайка воробьёв мешалась в ветках старой сливы. — А я, — продолжил он, — Наоборот. Быстро сдаюсь. Всегда так было. Что-то не клеится и я отступаю. Когда твоя мама предложила развод, я не спорил. Не боролся. Просто кивнул, собрал вещи и ушёл. Отпустил. Потому что подумал, если ей так лучше — значит, я не нужен. Так проще. Всегда проще сдаться, чем пытаться исправить. Он говорил это спокойно, без горечи — как признаются в давно совершённом поступке, который уже не изменить. Лу молчал, разглядывая узор на чашке. Трещинка шла от ободка вниз, но чашка всё ещё держалась. Как и он. Пауза повисла. Долгая, задумчивая. Лу не спешил её разрывать, но потом всё-таки заговорил, почти шёпотом. — У меня тоже есть момент, когда я слишком быстро сдался. Отец поднял на него глаза. Лу не смотрел в ответ. Он говорил не о семье или о чьих-то ошибках. Он говорил о себе. О той ночи, когда впервые добровольно принял дозу, просто чтобы всё замолчало. Когда вместо борьбы выбрал путь без усилий. Когда не позвонил, не попросил помощи, не сломал, не выкинул — а проглотил. Он не объяснял. Но и не нужно было. Его голос дрогнул лишь в конце, но отец не стал спрашивать. Не стал лезть, не стал вытаскивать из него признание. Он просто тихо посмотрел — и этого хватило. Иногда молчание бывает громче любых слов. С улицы донёсся скрип тормозов, чей-то голос, детский смех. День продолжался, как и жизнь — невозмутимо, по своим рельсам. А на кухне сидели два человека, которых объединяла слабость. Но ещё — попытка понять и простить. Себя. Друг друга. Мир. Они ещё немного просидели в уютной кухне, где воздух напоминал о старых временах — запахом кофе, который остался с утра, да едва ощутимым ароматом тлеющей сигареты из приоткрытого окна. Болтали о чём-то незначительном: отец вспомнил, как в детстве Лу пытался вскрыть свой первый шоколадный адвент-календарь в один день, как боялся пауков и кричал на весь дом, а Лу смеялся и отнекивался, морщась, как будто это было не с ним. Говорили о погоде, о курсах евро, о каком-то фильме, который оба не смотрели. Ничего важного — но по-своему это было лучше любых серьёзных тем. Когда Лу уже собирался надеть куртку, отец полез в шкафчик, вытащил несколько купюр, сложил вчетверо и протянул. — Вот. На перекус там, в школу. — Да не надо мне, — Лу отступил на шаг, поджав губы. — Правда. Ложь. — Бери, — отец не давал ему выбора и не смотрел в глаза, просто положил купюру в нагрудный карман пальто, аккуратно, почти заботливо. — На всякий. Лу сжал край ткани, опустил глаза, но промолчал, лишь кивнул в знак благодарности. Потому что так легче. Потому что спорить с этим человеком никогда не хотелось — он умел делать простое по-настоящему тёплым. Они обменялись короткими взглядами и объятиями — не торопливыми, но сдержанными. Лу вышел, захлопнув за собой дверь, и вдохнул прохладный воздух весеннего вечера, насыщенный выхлопами и распустившимися почками на деревьях. Всё было странно знакомым. Пальцы автоматически проверили карман — купюры там всё ещё лежали. Он неторопливо спустился вниз и свернул к знакомой остановке, таща за собой тень, чуть отставшую из-за угасающего солнца. Шёл, глядя под ноги, слушая, как под подошвами шуршит старый асфальт. Автобус ещё не подъехал, и он сел на лавку, прислонившись спиной к холодному металлу. Уставился вдаль. Думать не хотелось. Или наоборот — хотелось, но не об этом. На остановке было тихо, как бывает только в те моменты, когда даже ветер словно делает вдох. Лу сидел, сгорбившись, закинув капюшон, глядя в темнеющее небо. Серый вечер казался бесконечным, и даже шум отдалённого города, как будто, растворился в тишине, оставив только редкие звуки проезжающих машин и цокот собственных мыслей. В кармане пальто шуршали нужные купюры — слишком ощутимые, как память о чём-то тёплом, от которого почему-то хочется избавиться. Автобус подъехал беззвучно, рано включённые фары вырезали из слабой тени мокрый асфальт, и Лу поднялся. — Один, — бросил он водителю, передавая билет. Тот кивнул, привычно молча. Салон был почти пустой — пара человек впереди, кто-то с наушниками, кто-то уткнулся в экран. Лу выбрал место в самом конце: у окна, с видом на город, ускользающий за стеклом, как мигающая лента снов. Он откинулся на спинку, позволив телу расслабиться. Пальцы бессознательно проверили уведомления. Пусто. Но едва он позволил глазам прикрыться, экран мигнул. Сюзанна. "лу, привет" Лу вскинул бровями. Чего это она пишет ему, так ещё и в выходные? Он не открыл сообщение сразу. Сдвинул телефон в сторону, экран погас. Посмотрел в окно. Подумал — подождёт. Пусть напишет зачем. Если есть цель — она всплывёт. Минуты текли вязко. Автобус раскачивался на поворотах, отражая в стёклах огни аптек, магазинов и уличных фонарей. Мир снаружи был далёким, почти киношным. Экран снова мигнул. "не знаешь, что с Мариусом? он не ходит в школу уже пару дней, сказал, что болеет, но больше не отвечает. вы ведь вроде соседи, не видел его?" На этот раз Лу смотрел в слова, не двигаясь. Действительно. Он не задумывался. Просто не удивился, когда тот не появился, к тому же тот предупредил. Они ведь не друзья. Они находят друг друга, когда надо. Не раньше, не позже. Ни намёка на "дружим", ни тем более на "беспокоюсь". У них свои правила. Они просто связаны. Мариус всегда был в его жизни только по делу. Без дела — исчезал. Он вспомнил, как последние два вечера возвращался домой один, в наушниках, не замечая, кто идёт сзади, кто идёт впереди. Он не спешил с ответом. В его пальцах телефон казался тяжёлым, как будто каждое сообщение весило грамм по тридцать. Лу по-прежнему не заходил в чат с Сюзанной. Вместо этого он открыл другой — тот, где последнее сообщение было отправлено не им, а Мариусом. Простое, как выстрел в воздух. "даже не спросишь, почему?" Он смотрел на это сообщение, как на завуалированный крик, тонущий в мертвенно ровной тишине. Лу сжал телефон чуть крепче, потом медленно набрал. "Разве Сюзанна не твоя девушка? Почему она написывает мне?" Он набрал это нарочито холодно, с оттенком язвительности, с таким акцентом на "твоя" и "мне", что даже без смайликов фраза звучала как удар ребром ладони по столу. Прямо и неприятно. Лу надеялся, что если Мариус и правда сидит где-то, целый и живой, просто прячется или дуркует, то всплывёт. Уж на такую провокацию — обязан всплыть. Сообщение улетело. Лу скинул экран вверх и открыл чат с Сюзанной, наконец. Там всё по-прежнему. Он ответил коротко. "Привет. Я проверю его, когда освобожусь." Без реакций, без лишней эмоции — ровно в том тоне, который у Сюзанны не вызовет вопросов. Лу умел держать дистанцию, даже когда вроде бы сближал. Палец тут же вернулся к чату с Мариусом. Галочка прочтения и всё. Ни ответа, ни реакции. Только его собственная язвительная строчка в никуда. Лу замер на секунду, как будто выжидал, когда тот всё-таки ответит. В груди шевельнулось что-то раздражающее, неприятное — не страх, не беспокойство, а та смесь, когда тебя бросают посреди разговора. Он ненавидел чувство, когда остаётся один с пустым экраном. Особенно от него. Медленно, он нажал кнопку блокировки, и экран погас, отразив в чёрном стекле его собственное лицо. В нём не было паники — только лёгкая тень надбровий, чуть прижатые губы, отстранённый взгляд, который всегда возникает, когда нужно не показывать, что тебя что-то задело. Он не собирался написывать брюнету, поэтому сунул телефон обратно в карман и откинулся на спинку сиденья. За окном проплывали уличные огни. Город шевелился, как живое существо. А Мариус всё молчал.

***

Дом встретил его тишиной — такой, что казалась не просто отсутствием звука, а отдельной формой жизни. Ключ провернулся в замке с мягким щелчком, будто приветствие. Лу вошёл, и влажная прохлада прихожей обволокла его, как дуновение из открытого окна. Первым делом он прислушался: как будто ожидал чего-то — хрипов телевизора из гостиной, лёгких шагов матери на кухне, скрипа половиц от тяжести мужских шагов. Ничего. Дом был пуст. И в этой пустоте было что-то обнадёживающее. Он снял куртку, повесил её небрежно на крючок, скинул кеды, которые с глухим звуком упали у стены — будто сами признали своё поражение в сегодняшнем дне. Мать оставила записку на холодильнике. "Буду вечером. Карл тоже. Еда в духовке. Не забудь поесть, если проголодаешься." Он даже не смотрел на нарисованное сердечко в конце — взгляд зацепился за имя Карл, как за занозу. Парень мысленно вычеркнул его. Потом вернулся к записке и прочитал снова. Без этого имени. Стало легче. На кухне пахло запечённым сыром и чем-то травяным — розмарин, наверное. Лу даже не подумал разогревать — просто открыл духовку, взял запеканку, как была, на горячем противне, и с тарелкой в одной руке пошёл наверх. Его комната — единственное место в этом доме, где он не чувствовал себя наёмником. Светлые стены, запах от его же книги на подоконнике, чуть перекошенные жалюзи, знакомые пыльные углы, криво стоящий торшер — всё здесь было живым. Своим. Привычным. Не судящим. Он плюхнулся на кровать, даже не переодевшись. Положил телефон рядом, экраном вниз — как будто если не видеть, то можно временно не думать. Но после несколько секунд, всё равно перевернул его. Он смотрел на экран с долгой, отстранённой тоской, как будто ожидал, что сообщение появится само. Ничего. Запеканка остыла, не дождавшись внимания. Лу скинул её на тумбу и закрыл глаза. Затем откинулся на спину, голова ударилась о подушку. Он прикрыл глаза, задержал дыхание на пару секунд — просто чтобы не быть. Иногда тишина была лучше разговоров. Неожиданно телефон завибрировал где-то сбоку, лениво — как будто сам не был уверен, стоит ли тревожить. Лу сначала не обратил внимания: казалось, вибрация идёт из другого мира. Но она повторилась, чуть резче, и он всё же с усилием поднялся на локте, шаря рукой по покрывалу, пока не нашёл аппарат. Экран светился чужим именем. Саар. Он ответил и только собрался сказать "что случилось?", как в трубке уже раздалось торопливое, смазанное тарахтенье, в котором можно было разобрать разве что отдельные гласные. — Подожди, подожди, — Лу закрыл глаза и помассировал переносицу. — Говори медленнее, я только вернулся домой. — Говорю, в школу быстрее иди! — теперь чётче, в голосе — надрыв, возбуждение, тот оттенок, когда что-то происходит. Он нахмурился. — Зачем? — голос всё ещё хрипел, будто не от усталости, а от какой-то долгой внутренней пустоты. По субботам школа была наполовину мёртвой. В этот день посещение по желанию. В коридорах топтались только те, кто не дотянул по важному тесту или фанатики спорта — ни к тем, ни к другим Лу не относился. Саар, наконец, на секунду замолчала, только чтобы выдохнуть ещё быстрее. — Там полиция. Полиция, Лу! Ты не поверишь, но кажется, твой приятель — дилер. Тишина. Её слова повисли между ними, как замедленный выстрел в воздухе — и только потом достигли слуха. — Что? — с хриплым неверием переспросил Лу, машинально садясь, будто это могло помочь восприятию. — Говорю же: они обыскивают шкафчики, уже был директор, кого-то выводили. Говорят, наркотики. Кого-то заложили или что-то нашли. Я не до конца поняла, ну короче, тут очень нервно. Все всё обсуждают. Реальность резко упала в темноту Лу, как камень в стоячую воду. Мариус. Он — первое, что всплыло в голове. Не лицо, не имя, а сам образ — спокойный, хитроватый, дерзкий. Со своим взглядом, в котором всегда что-то пряталось. Тёмные глаза, в которых всегда пылало что-то большее, чем просто желание выжить. Мариус, который пару дней назад писал ему, что не придёт. Который больше не отвечал. Который "заболел". Тревожные мысли хлынули, как сквозняк в распахнутое окно. Он встал резко, так, что ноги осеклись на полу. Плечи подались вперёд, дыхание участилось. — Лу? — Саар позвала настороженно. Он не ответил, просто застыл, вглядываясь в тусклый прямоугольник экрана, будто там, за стеклом, откроется какое-то объяснение. Наркодилер. Полиция в школе. Медленно, как будто сквозь воду, он потянулся к ветровке, висевшей на стуле. Слишком многое вдруг стало иметь смысл.

***

Лу бежал. Сначала — сдержанно, почти деловито, будто ему просто надо немного ускориться. Но через пару улиц что-то внутри сорвалось с тормозов: он несся вперёд, будто сам был охотником или добычей, будто ноги знали больше, чем разум. В висках стучало не сердце — паника. Каждое его биение кричало: "Всё. Всё может рухнуть." Он вбежал в квартал с зелёными оградами и скучными домами, промчался мимо лавочки, где частенько видел стариков — сегодня её никто не занял, только осенние листья шуршали в воздухе, прилипая к подошвам. Впереди замаячила школа. Знакомый фасад, казавшийся сейчас чужим, как будто за это короткое время он успел превратиться в сцену для разоблачения. Если Мариуса схватили… Если он заговорит… Если кто-то видел их… Если всплывёт малейшая… хоть что-то… Сорвётся вся маска. Годы притворства, все эти отличные оценки, контроль, "пример для остальных', выстроенный образ — всё рассыплется, как карточный дом от одного лёгкого удара. Лу резко остановился в нескольких метрах от ворот. Он был весь в жару, одежда липла к спине, дыхание рваное, горло сушило. Стоял, сгорбившись, прижимая ладони к коленям, словно хотел удержать себя от падения. Несколько глубоких вдохов. Он чувствовал, как в ушах пульсирует кровь. Нельзя так заходить. Он выпрямился. Провёл руками по волосам. Провёл по лицу. Поправил ветровку. Смотрелся со стороны, будто просто вышел прогуляться. Ничего необычного. Осталось только убедить в этом себя. Сжав губы, Лу перешагнул порог школьного двора. Он шёл размеренно, будто неспешно вернулся за забытыми учебниками. Никто бы не сказал, что внутри него горит пожар. Взгляд — холодный, сосредоточенный. Только шаги чуть быстрее обычного. Он вошёл в здание. Школьный коридор будто жил своей новой жизнью — надменной, замершей, в ней было что-то от полицейского участка. Шёпоты, редкие шаги, напряжение в воздухе. Пахло хлоркой и чужими взглядами. Лу, не сбавляя хода, шёл к ряду шкафчиков. В этот момент он уже почти не думал. Он знал: где-то здесь всё уже началось. Так и оказалось. Лу свернул за угол — и остановился как вкопанный. У его шкафчика толпилось человек семь: трое учителей, двое мужчин в обычной одежде, но с металлическими значками на поясе, и ещё двое сотрудников администрации. Они говорили вполголоса, с той напряжённой сдержанностью, какая бывает у взрослых, когда рядом дети и нужно казаться спокойными. Но тон кажется тревожным, настороженным. Будто каждый из них знал, что здесь происходит нечто куда серьёзнее, чем пропущенные уроки. Там же был и его шкафчик. Его номер. Его замок, чуть поцарапанный у основания. Его прошлогодняя наклейка с кометой, которую он так и не снял. Они стояли прямо перед ним, почти вплотную, и даже не замечали этого — как будто он был просто ещё одним фоном в этом коридоре. Рядом, у стены, стояли ученики. Не те, кто обычно общался с Лу, — скорее любопытные, жадные до слухов подростки, улавливающие чужие трагедии быстрее новостей. Они краем глаза косились на учителей и полицейских, переглядывались, кто-то уже что-то печатал в телефон, кто-то шептался, вытягивая шею, чтобы рассмотреть, что они нашли. Или кого ищут. В горле Лу встал ком. Тяжёлый, как мокрый шар ваты, он не давал глотать. Пальцы похолодели. Он даже не сразу понял, что сжал руки в кулаки — так сильно, что ногти впились в ладони. Он стоял и смотрел, как будто вынырнул из тела и наблюдает за всем этим со стороны. Дыхание будто провалилось в грудь, и там, в пустоте, застряло, как пузырь воздуха подо льдом. Он чувствовал, как в животе поднимается неприятный, почти тошнотворный жар. В ушах — глухой звон, как после удара. "Это мой шкафчик. Они у моего шкафчика. Они всё знают." Он чувствовал, как от каждой из этих мыслей растёт в груди тупая, тянущая боль. Та, что начинается не с разума — а откуда-то изнутри, где прячется страх, ещё не обретающий формы. Как когда в темноте что-то приближается, но ты не видишь, что именно. "Всё, всё. Сейчас будет всё." Как домино: один толчок — и поехало. Сейчас они поднимут глаза. Скажут его имя. Позовут. Скажут, что нужно поговорить. Скажут, что его знают. Что всё знают. Но самое ужасное — это то, чего не было. Среди всех лиц, в этой толпе, в этих шёпотах и лужах напряжения — не было Мариуса. Он смотрел поверх голов, сквозь окна коридора, на проёмы между этажами, на лестницу. Мариуса нигде не было. Ни зубов, ни взгляда, ни даже тени. "Где он?" — спрашивало что-то внутри, настойчиво, всё громче. — "Увезли? Уже допросили? Сдал?" Молчание телефона — теперь напоминало тишину камеры. И среди всего этого хаоса, паники, страха, сжимающего ребра, и липкого холода — в голове Лу стучала только одна мысль. "Где, чёрт побери, он?" — Ну и пиздец, да? — голос Саар влетел в мысли Лу, как открытая дверь в разгар урагана. — Не думала, что те новости про распространение наркотиков среди школьников и нас коснутся. Он вздрогнул, вернувшись в реальность. Саар стояла рядом, немного взъерошенная, с привычной напускной дерзостью в голосе, за которой Лу всегда чувствовал нечто более беспокойное. Рядом с ней — две её подруги, одна с бордовыми прядями и серьгой в носу, вторая — с огромным капучино в руках и вечным взглядом поверх всех. Лу узнал их обеих — те, что вечно в тени Саар, те, кто либо слушает, либо смеётся. Они поздоровались с ним молча, лишь лёгкими кивками. Слишком заняты происходящим, слишком впитаны в гущу новостей. — Я даже представить не могла, что у нас такое будет… В нашей школе, прикинь? — заговорила бордовая. — Как в кино, только без музыки и с нашими рожами… Лу слышал их, но будто из-под воды. Голова всё ещё работала в режиме паники, глаз цеплялся за полицейских, ухо ловило любые отрывки фраз. Но пока ничего — ничего, что звучало бы как его имя. "Неужели ещё не узнали? Про него — нет? Только Мариус? Или и про него пока молчат? Или его уже повезли в участок?" — мысли мчались по кругу, пока одна фраза Саар не выбила воздух из груди. — Ну, а кто ж знал, что Джилл оказывается у нас торчок. По нему и не скажешь даже. Лу замер. Что? Джилл? Он выдохнул, будто кто-то ударил в солнечное сплетение. Саар продолжала говорить, как ни в чём не бывало, но слова её теперь звучали как в зале с эхо. Джилл? — снова и снова стучало в голове. Какой нахуй Джилл? Причём тут он вообще? — Саар, — голос Лу был глухим, почти чужим. — Объясни. Что тут вообще происходит? Она удивлённо повернулась к нему, будто только сейчас заметила его отстранённость. — Ты серьёзно вообще не в курсе? Лу качнул головой, слегка пожав плечами. Саар закатила глаза, но всё же понизила голос. — Короче говоря, у Джилла в шкафчике кто-то из учителей увидел, как выпал пакет. На полу валялся. Ну, знаешь, такие зиплоки. А внутри — таблетки. И явно не витаминки, понятно? — она вздохнула, выпрямляясь. — И пошло-поехало: родителей вызвали, полицию. Ну ты видишь. Лу смотрел на неё, не моргая. Саар говорила, будто щёлкала переключателями в голове Лу. Каждое слово — как вспышка в темноте, на секунду освещающая кусок давно потерянной мозаики. Щелчок. Ещё один. Ещё. С каждым новым словом, что вылетало изо рта Саар, Лу будто физически чувствовал, как в его голове начинает складываться пазл — кусок за куском, гулко защёлкиваясь в местах, где ещё секунду назад царил туман. Он почти слышал, как мысль медленно, но неумолимо выкристаллизовывалась внутри него. Это не Джилл. Нет. Не могло быть. Джилл не был ангелом, но он и близко не подходил к типажу, в шкафчике которого валяется подозрительный пакет с таблетками. Он бы запутался, прокололся на первой же детали. А тут — таблетки в шкафчике. В школе. Это даже не ошибка — это слишком очевидно. Слишком легко. Как будто специально. И тогда в голове Лу всё замолкает. Он вспоминает. Джилл — и приятель Мариуса. Не близкий, но в обойме. Мариус — пропал и молчит. Полиция — не с Мариусом. А с Джиллом. Щелчок. Пазл собрался. Это была подстава. Хладнокровная, точная, отвратительно грамотная. Лу выдыхает сквозь зубы, глядя вперёд, но видя перед собой не коридор школы, а знакомый оскал, острый язык и холодный прищур глаз. Мариус. Сукин ты сын. Лу посмотрел на полицейских, потом снова на шкафчик. Нет. Он не верил, что в этой школе мог быть ещё один. Наркоторговец у них был только один. Лу сжал челюсть, даже не заметив этого. Пальцы на телефоне инстинктивно сжались. И всё же он ничего не сказал. Не мог. Просто стоял, глядя в толпу, за которой внезапно открылась совсем иная правда. Не для всех. Пока — только для него.

***

Полиция не торопилась. Они продолжали говорить с учителями, как будто взвешивая каждое слово, вытаскивая из них не только факты, но и оценки, мнения, подозрения — всё, что могло пригодиться для того, чтобы картина стала чётче. Но для Лу она уже была достаточно резкой. Он больше не мог стоять. Не хотел слушать чужие версии. Когда один из полицейских отстегнул с шеи удостоверение и убрал его во внутренний карман, Лу уже знал: они уезжают. Через минуту он наблюдал, как машина медленно выкатывается за ворота школы, оставляя после себя только приглушённый шум разговоров и шёпоты учеников, которым теперь хватит тем для сплетен на всю неделю. Лу выйдя следом, не теряя времени, свернул в сторону. Он шёл быстро, так, будто знал маршрут на уровне мышечной памяти. Ему не надо было думать, куда поворачивать — его ноги несли его туда, где он надеялся получить ответы. И, возможно, не хотел их. Его дом стоял на окраине тихого жилого района. Ровные улочки, где за низкими живыми изгородями прятались одноэтажные коттеджи с аккуратными садами, словно вырезанными из буклетов. Здесь всё было словно специально создано для того, чтобы дети безопасно катались на велосипедах, собаки выгуливались в сопровождении хозяев с термосами кофе, а соседи кивали друг другу, даже если не знали имён. Но стоило Лу выйти за последний поворот с белым почтовым ящиком, как картинка менялась. Опрятные частные дома резко заканчивались, и впереди поднимались старые серые пятиэтажки — с облупленными стенами, ржавыми водостоками и спутниковыми тарелками, прилепленными к фасаду, будто случайные детали. Подъезды вечно пахли пылью, чьей-то старой курткой и крошечным стихийным магазинчиком на первом этаже, в котором продавались энергетики, сигареты и жвачка, будто для школьников и для их старших, потерянных копий. Мариус жил в одной из них. Третья от угла. С кривым козырьком, под которым стекала талая вода, оставляя за собой грязноватые потёки. Здесь не было уютных садов. Только криво припаркованные машины и дворовые лавочки с выжженной надписью "Зидан" на спинке и рядом криво нарисованным футбольным мячом. Лу прошёл к подъезду, не спеша. Он смотрел по сторонам, как будто ждал, что Мариус может выйти сам, стоять у входа, притворяться, что всё в порядке. Но улица была пуста. И небо, затянутое мутной дымкой, давило сверху, как будто даже оно знало — что-то сдвинулось. Что-то в этом дне уже не вернётся обратно.

***

С утра у Мариуса всё шло как-то через жопу. Впрочем, уже третий день подряд. Мариус проснулся от того, что плечо ноет тупо и предсказуемо, как будильник, заведённый на "почувствуй себя инвалидом". Он снова уснул на нём, не подумав — или не захотев думать. Сон был рваным, и под утро приснился кошмар, в котором он утопал в чьей-то ванне. Слишком реально. Вздохнув, он со скрипом сел на диване, накинул чёрную футболку — осторожно, чтобы не задеть повязку, — и провёл рукой по лицу, выдыхая в ладонь. Комната была в полумраке, занавеси почти не пропускали свет, а на полу валялись кеды и пустая упаковка от обезбола. Сюзанна продолжала писать. Несколько дней назад они сцепились по какой-то глупости — он даже не мог вспомнить из-за чего именно. Может, она сказала что-то с обидой, а он резко ответил. Или наоборот. Всё как всегда: эскалация из ничего, потом она пишет, он молчит. Порочный круг. Он знал, что это нехорошо. Знал, что игнор — это всегда плохой выбор, но сейчас ему было просто не до неё. Ни морально, ни физически. Плечо ноет, мысли тяжёлые, да и вообще — если честно, он сам себе немного надоел. Самба заглядывал через день, по просьбе Итана. Менял повязку, приносил что-нибудь перекусить: бургер, лапшу в коробке, батончик. Не спрашивал ничего лишнего. И уходил, оставляя после себя лёгкий запах табака и воспоминания о том, как быстро человек может стать нужным, если правильно молчит. Сегодня была суббота. Значит — он снова один, день бесформенный, как размокшая губка. Он не делал ничего. Ни музыки, ни кино, ни книг. Только залипал в потолок и думал. Ближе к вечеру всплыло сообщение от Лу. "Разве Сюзанна не твоя девушка? Почему она написывает мне?" Типично от Лу. Прямо в печень. Прочитал — и снова закрыл. Провокация, очевидная, как граффити на школьной стене. Ответить хотелось — и одновременно не хотелось совсем. Пусть думает, что хочет. Он сам был не лучше. Но позже, ближе к шести, когда тусклый свет за окном начал менять оттенок, пришло новое — не сообщение, а звонок. Не от Лу, не от Сюзанны. Сначала подумал, что ошиблись номером, но голос был знакомый — друг по школе, тот самый, с которым они иногда шептались в углу и играли в учителей, рассказывая, кто больше лох. Видимо брюнет забыл сохранить номер. — Ты слышал? — выпалило в трубку. — У нас в школе была полиция. Джилла увезли. Нашли что-то в шкафчике. Таблы, представь? Охуеть. Мариус застыл. — Что? — он выдавил из себя с отстранённостью, будто тот спрашивал, не видел ли он на улице бегемота. — Подожди. Кто? Джилл? Что нашли? Ответ был обрывочным, неполным. Никто ничего толком не знал — одни пересказы, кто-то видел, как училка уронила его тетрадь, потом кто-то услышал про пакет, кто-то добавил про полицию. Он сидел на диване, напряжённый, как перед дракой. Это не может быть правдой. Джилл? Джилл, который румяный, как яблоко, вечно носит дурацкие носки с котиками и срывается на смех, когда кто-то ругается? Он — и наркотики? Мариус знал, кто в этой школе мог быть дерьмом. Джилл в их число не входил. Он — да. Джилл — нет. Так что это значит? Кто-то явно его подставил. Но кто? И главное — зачем? Вариантов было немного. У Джилла не было врагов. Все, кто хоть раз с ним говорил, не могли не любить его — это просто не вписывалось в образ. А если так, то ответ был только один. Мариус стиснул зубы. Он знал, кто это сделал. Знал слишком хорошо с недавних пор. И был почти готов встать — но не успел. Стук в дверь. Два коротких удара. Он вздрогнул. Застыл. Кто-то пришёл. Он медленно подошёл к двери, ни капли не торопясь. Не от страха — от необходимости. Каждое движение требовало концентрации, будто вокруг него растекалась невидимая кислота, и стоило ошибиться — кожу разъест. Мариус посмотрел в глазок. Лу. За дверью стоял блондин, он выглядел, мягко говоря, не в духе. Растрепанный, дыхание выровнено не до конца, щеки чуть вспыхнули от бега — но в остальном его лицо было резким и собранным, как вырезанное из сланца. Ветровка немного перекошена, будто надевал её на ходу. Челюсть напряжена, взгляд режет. В спешке, в нервах, в каком-то бешеном состоянии между "объясни" и "сейчас врежу". Брюнет не был уверен, насколько Джилл и Лу близки, но выражение его лица подсказывало: если сейчас не открыть, то дверь, вероятно, выломают. Мариус стиснул зубы. Всё было ясно. Он думает, что это он. Что он — тот самый мудак, который подставил Джилла. И чёрт возьми, почему бы Лу не подумать так? Стук повторился. Громче. Звонче. Почти как по нервам. Мариус невольно отступил на шаг и быстро огляделся. На видных местах — керамическая ваза, ножницы, отвертка, тупой нож, металлическая кружка. Пиздец. Он быстро прошёлся по комнате, сбросил часть вещей в нижний ящик комода, ножницы швырнул под подушку, кружку — в раковину. Мариус сейчас чувствовал себя параноиком. Но лучше быть параноиком, чем трупом. Блондин выглядел так, будто готов вцепиться в глотку. Подойдя снова к двери, Мариус медленно сжал замок, пальцы чуть подрагивали. Щелчок. Он глубоко вдохнул и открыл. — Дай мне минуту. — выдал он первым, будто по привычке, рефлекторно. Но Лу и не думал ждать. В ту же секунду, будто реплика только подлила масла в огонь, он перешагнул через порог и грубо толкнул Мариуса в плечо, тот едва удержался на ногах. Дверь захлопнулась за спиной блондина с хлопком, от которого вздрогнули жалюзи. Мариус отшатнулся и стиснул зубы. Плечо — то самое, чёртово — заныло, как будто Лу попал прямо в цель. Он поднял глаза на него. — Окей, — выдохнул брюнет, криво улыбаясь, но в этой улыбке не было ничего весёлого. — Минута отменяется, да? — Уёбок. — глухо бросает Лу. Грудная клетка у него вздымается резко, будто воздух слишком плотный, чтобы дышать спокойно. Голос срывается не на крик, а на приглушённый удар, как кулак в стену. Он делает шаг. Вперёд. Мариус — тоже. Назад. — Так, спокойно, — вскидывает ладони, как на допросе. — Ты пришёл поговорить или избить меня нахуй? — А ты как думаешь? — Лу приближается, каждый шаг тяжёлый, как грохот по ступеням. — Ты подставил Джилла, сука. — Нет. — Мариус слабо хмурится. — Это был не я. — Ты. Подставил. Джилла. Лу не орёт. Он заявляет. Встаёт почти вплотную, нависая, в глазах — ярость, граничащая с паникой. — Кто ещё, а? Кто, кроме тебя, знал, как работает весь этот механизм? Кто исчез на два дня, а теперь вдруг ни при чём? — Успокойся. — рявкает Мариус, шагнув вбок. — Я не подставлял его. Лу сжимает кулаки, будто останавливает сам себя. Губы его дрожат от сдерживаемых слов. — Я тебя покрывал. Блять, Мариус, я покрывал. Я. Зачем приплетать сюда Джилла? Ты решил, что можно просто подбросить это в его шкафчик и исчезнуть? Брюнет молчит. Лу делает шаг. Мариус — снова назад. Шаг. Ещё один. Пока его спина не коснулась стены, а между ними осталась всего пара несчастных шагов, скрипучих половиц. — Хватит врать. — Лу прошипел, будто его горло было обмотано колючей проволокой. — Я не вру. — Мариус чуть повысил голос, но остался на месте, руки прижаты к бокам, как будто он заранее принял тот факт, что следующий удар будет не словесным. И он оказался прав. Лу шагнул — коротко, резко — и ударил. Без замаха, быстро, по щеке. Звук — сухой, глухой, как выстрел в подушку. Мариус едва качнулся вбок, но устоял. Он моргнул, носом прошёлся по запястью, проверяя, не пошла ли кровь. Пошла. На удивление, это было почти облегчением. А Лу уже отступил на пару шагов назад, повернулся, глубоко вдохнул, будто сдерживая в себе что-то, что должно было вырваться наружу вместе с криком. Мариус выпрямился. Плечо заныло от резкого движения. Он вытер щеку ладонью, будто случайную грязь, и, в какой-то момент теряя терпение, выпалил. — Предпочёл бы, чтобы подставили тебя? — в голосе мелькнуло раздражение, как капля уксуса в чай. Лу резко обернулся. Глаза тёмные. Губы прижаты, кулаки — снова сжаты. Он не ответил. — Раз так обидно за своего дружка, — продолжил Мариус уже тише, почти устало, — Чего там, на месте, всё и не рассказал? Ты ведь из школы прибежал, да? В голосе не было злобы — только эта знакомая, обволакивающая циничность. Лу молчал. Он не моргнул. Не пошевелился. Просто смотрел на него — как на врага, которого не может себе позволить убить. Потому что слишком многое тогда придётся признать. Мариус медленно выдохнул и скользнул спиной по стене, опускаясь чуть ниже, чтобы сбросить напряжение с плеч, будто это могло уменьшить вес разговора, который он чувствовал надвигающимся как бетонная плита. Лу всё ещё молчал. Стоял, как статуя с трещинами — только взгляд живой, горящий, и в этом пламени было всё: гнев, недоверие, непонимание, боль. Он видимо не собирался отвечать. А значит, должен говорить Мариус. — Это были другие парни, — тихо начал он, следя за реакцией блондина, тот и не шелохнулся. — Ты их не знаешь. Они не отсюда. Мы в разных кругах. Я, скажем так, подпортил им кое-какие дела. Специально, не специально — неважно. Важно то, что они злопамятные. И, видимо, ситуация с Джиллом — это только начало их плана мести. Он замолчал, но ненадолго — не хотелось оставлять Лу в пространстве догадок. Ему не понравится та версия, которую он сочинит себе сам. — Извини. — прозвучало почти тихо, без вызова, просто, искренне. — Я виноват, но я бы не подставил Джилла. Мариус снова посмотрел на Лу. В этот момент он не прятался за сарказмом, не играл словами, не кривил губы в привычной полу ухмылке. Просто стоял перед ним — уязвимый, с красноватым следом на щеке, растрёпанный, и почти усталый от всего этого. Он не просил поверить. Он просто объяснил. Как человек, которому важно, чтобы другой услышал. Лу выдохнул — медленно, глухо, будто из него выходил не воздух, а напряжение, скапливающееся с самого утра. Он стоял с поникшими плечами, глядя в сторону, где на полу валялась крышка от банки, катнувшаяся под шкаф, но внезапно ставшая достойнее внимания, чем Мариус. — …Чёрт. — Голос прозвучал тише, чем обычно, но всё ещё с нажимом, раздражённо. — Ты всё равно уёбок. Мариус усмехнулся краем рта, не то соглашаясь, не то устав от сопротивления. После тишины, змеёй сползшей в комнату и свернувшейся клубком между ними, Лу наконец заговорил. — Что за дела ты им подпортил? — спросил он уже спокойнее, но взгляд по-прежнему был острый, как лезвие, не остуженный — лишь притушенный. Мариус махнул рукой, отводя глаза, словно отгоняя надоедливую муху. — Неважно. Старая дрянь. Лу провёл рукой по лицу, зачерпнув пальцами волосы и приподняв их наверх, будто хотел чуть остудить мысли — или просто снять напряжение с бровей, с висков, с сознания. И именно тогда Мариус заметил это — красноватое пятно. Маленькое, едва заметное, тонкая дуга на щеке, как раз там, где пальцы Лу скользнули после удара. Мариус подумал, после коротко странно улыбнулся и подошёл ближе — шаг уверенный, почти будничный. Лу чуть повёл бровью, не сразу реагируя. Взгляд их пересёкся, и в этот момент Мариус коснулся его щеки. Пальцы тёплые, мягкие, неожиданно бережные. Лу чуть нахмурился, но не отстранился, глядя на него в замешательстве. — Тут у тебя немного моей крови. — произнёс Мариус с лёгкой иронией, отступая на полшага. Лу застыл. Он смотрел на него, будто пытался распознать подтекст. Понять, зачем он это делает. Но понимание пришло не словами. Мариус действовал быстро — как будто всё заранее просчитал. Рука, касавшаяся щеки, внезапно скользнула к затылку, и прежде чем Лу успел отшатнуться, его резко потянули вниз. В тот же миг чужое колено врезалось в лицо, будто отбивка барабана по сломанной пружине. В голове — звон. В глазах — вспышка. Под ногами — шаткая реальность. Лу отшатнулся назад, схватившись за лицо, чувствуя, как кровь мгновенно хлынула из носа, забивая дыхание, обжигая верхнюю губу солёным теплом. Издалека, сквозь гудение и звон в ушах, он услышал голос — спокойный, как будто это была шутка на перемене. — Ну вот. Теперь там и твоя есть. Лу поднял на него взгляд — мутный, хмурый, но без слов. Он не ответил. Только смотрел. Мариус усмехнулся — коротко, беззвучно, и будто бы не в сторону Лу, а просто в пространство, в вечер, в абсурд происходящего. Усмешка расплылась на лице, в уголках губ и в тени под глазами, где уже набухал будущий синяк от удара. Он молчал, но взгляд его не отпускал Лу, как будто ждал, что тот сейчас сорвётся, что-то ещё скажет, ударит в ответ, или — хуже — поймёт всё, что на самом деле здесь происходит. Но Лу не сказал ни слова. Как ни странно, следующие минуты были почти обыденными — скомканные салфетки в крови, холодная вода, глухие шаги по старому линолеуму. Кровь остановили оба, каждый — молча и с натянутым терпением, словно затягивая петлю. Лу всё ещё дышал резко, порывисто, но уже не зло — больше как человек, который не знает, злит ли его человек напротив или весь мир целиком. — Задания за пятницу на почту скину, — произнёс Лу, напомнив про школу, как староста, как машина, ведь в нём всё ещё жила роль, которую он играл каждый день. Он посмотрел на Мариуса последний раз, взглядом будто подводя итог. И вышел. Без прощаний. Без угроз. Без обещаний. — Спи спокойно, блонди. Я разберусь. — донеслось Лу в спину, уже когда он потянул за собой входную дверь. Голос был хриплым, как у того, кто много молчит и копит всё в груди. Лу не ответил. Только притворил за собой дверь — тихо, но с той самой тяжестью, что делает даже закрывание дверей заявлением. Мариус остался один. Он долго стоял в полумраке, прислонившись лбом к дверной раме, будто чувствовал в ней чужое тепло — остаток спора, остаток боли, остаток того, как Лу стоял здесь секунду назад и готов был его убить. Потом он выдохнул — так глубоко, как будто пытался вытолкнуть из себя всё разом: страх, усталость, безнадёжность. Он медленно отошёл к дивану и опустился на край, сев тяжело, будто на плечи снова опустилась масса вопросов, к которым он не готов. Джилл. Это было как хрип в горле. И теперь, после того, как пыль улеглась, Мариус не мог больше отрицать: это месть. Та самая, о которой предупреждали, та самая, которую он когда-то спровоцировал. Пара мутных дел. Один не тот заказ. Один конфликт с не теми людьми. Всё вернулось, как грязная монета, которую запихнули под ноготь. Он откинулся назад, чувствуя, как тело ломит от усталости, как плечо опять тянет, как виски пульсируют. — И как теперь это разгребать… — пробормотал он в потолок. Мариус закрыл глаза и провёл рукой по лицу. Он был виноват. Да, не напрямую. Но цепочка началась с него. А теперь Джилл, парень, который даже кофе варил, как будто вино открывал, оказался крайним. Мариус не знал, чего ждать от Лу. Он был непредсказуем. В его глазах пылало то, что не погаснет просто так. Но хуже — Мариус не знал, чего ждать от тех, кто действительно это провернул. Он должен был разобраться. Потому что, если не он — то кто? И если не сейчас — то поздно будет. Он просидел на диване, сколько — не знал. В комнате темнело. Улица за окном расплывалась тусклым оранжевым, светофоры мигали в одиночестве, как глаза мёртвого города, а в висках глухо стучало. "Разберись, разберись, разберись." — как сломанная пластинка. Мариус встал. Обычно, когда жизнь катится под откос, он уходил в ночь, в клубы, к Самбе или к кому-нибудь в подвал, где пахло потом, амфетамином и безразличием. Там не было последствий. Там не было дружбы. Там не было Лу, который смотрит как нож, которым хочется себя разрезать. Но сейчас — не та ночь. Он прошёлся по квартире, будто ища улики. Не те, что от чужаков, а от себя самого. Он думал, думал, думал. Почему именно сейчас? Почему Джилл? Потому что самый беззащитный, незаметный и удобный? Конечно. Он вспомнил один вечер. Весной. Когда всё только началось. Тогда был разговор — неформальный, но тревожный. Один из тех, с кем Мариус пересекался по "работе", сказал: — Ты много на себя берёшь, парень. Думаешь, тут всё, как в кино? Тогда Мариус улыбнулся. А теперь — почти не мог дышать. Он понимал: это только начало. Джилл — это предупреждение. Следующий выстрел будет ближе. Он схватил телефон. Несколько раз пролистал контакты, прежде чем остановился на имени Самбы. Стукнул по экрану, набирая сообщение — короткое, как плевок. "нужна встреча. сегодня." Он знал, что Самба поймёт. Потому что Самба знал, в какие игры Мариус играет. Потому что, если ты хоть раз стал частью этих улиц — ты уже никогда не принадлежишь себе. А потом он сел обратно и положил руки на колени. Смотрел в темноту. Слушал, как закипает чайник — не потому, что хотел пить, а потому что в этой квартире слишком громко молчали стены.

***

Лу медленно брёл по пустынной улице, словно на автопилоте. Воздух стал плотным, чуть влажным — предвещающим дождь, но пока не решившимся пролиться. Пропитанный пылью и затхлостью, он напоминал дыхание старого города, уставшего от всех своих жителей. Фонари ещё не включились, и всё вокруг было будто покрыто тёмной пеленой. Тени удлинялись, и дома вдоль дороги выглядели не как жилища, а как декорации к фильму, где кто-то скоро исчезнет. Асфальт поблёскивал в сумерках, как будто улица вспотела. Скрип его шагов по гравию дорожки доносился до ушей неожиданно громко. Лу свернул в знакомый переулок — короткий путь домой, узкий и извилистый, между гаражами и чужими заборами. Здесь не было фонарей вовсе, и он едва различал землю под ногами. В голове крутились мысли, не давая сосредоточиться на чём-то одном. "Ты ничего не сказал. Ничего не сделал. Ты предал друга. Ты виноват." Джилл не глупый, не рискованный, не был бы способен на участие в чём-то подобном. На его лице не было ни малейших признаков этого — ни тени страха, ни нервного взгляда, ни неосторожного шёпота в коридоре. Только лёгкая сутулость, привычка жевать кончик ручки и смешки над старыми мемами, которые никто больше не считал смешными. А ещё — доверие. Чистое, бесхитростное. Лу вдруг сжал зубы. Такое доверие — и вот чем оно обернулось. Он свернул за угол, и впереди показался дом. Их частный, один из тех, что стоят ближе к окраине, ближе к ветру, к паркам, к старым автостоянкам. Вечер медленно укрывал его крытую террасу и окна, из которых струился мягкий свет — кухня, наверное. Под ногами похрустывал гравий, будто напоминая: "Ты дома. Делай вид, что всё в порядке." Он достал ключ, вставил в замок, провернул. Звук открывающейся двери эхом отозвался в его груди. И как только он вошёл, едва успев снять ветровку, из кухни донёсся голос матери. — Лу? — она говорила спокойно, но голос был напряжён, как струна. — Ты уже слышал, да? Я не знаю, как вообще такое возможно. Нам звонили из школы. Это ужасно. Я просто не ожидала, что Джилл... Он застыл в коридоре, будто врос в пол. — Я думала, он хороший мальчик. Воспитанный. Всегда здоровался, вежливый. Вы же вроде общались, да? Он медленно прошёл вперёд, остановился в проёме кухни. Мать стояла, облокотившись о раковину. С ног до головы — усталость, тревога, недоверие. Она выглядела так, будто пережила на работе сутки, а потом ей в лицо плюнули новостью из школы. Лу взглянул на неё и тихо сказал. — Это не он, мам. Она чуть приподняла брови, будто не расслышала и слабо нахмурилась, заметив немного помятый и красный нос сына. — Что? Но он уже отвернулся и пошёл прочь. В коридоре повисло то самое молчание, от которого становится не по себе — не громкое, не конфликтное, просто глухое. Как если бы дверь закрылась в последний раз. Он вошёл в комнату, захлопнул за собой дверь, кинул рюкзак в угол и присел на кровать, не включая света. Комната окуталась в сумрак, и он слился с ним — весь вечер Лу будто становился тенями: в школе, у Мариуса, теперь и дома. Как будто растворялся в происходящем, как будто его становилось всё меньше, а окружения — больше. На потолке еле различались разводы, как узоры на запотевшем стекле. Он смотрел в них, но не видел ничего. Джилл сидит где-то в участке. Сейчас. Один. Наверное, испуганный до дрожи. Его семья в шоке. Репутация — к чёрту. Жизнь, которую он так аккуратно складывал по кирпичикам — просто рухнула. Из-за чужих рук. Из-за чьей-то подлости. Из-за чёртовых игр, в которые втянул их всех один брюнет. Но что бесило сильнее всего — Лу чувствовал, что внутри всё не так просто. Мариус — сукин сын. Без сомнений. Но что-то подсказывало: он и сам не до конца контролировал то, что начал. "Я разберусь." Ну конечно. Разберётся. Как всегда — после, не вовремя, когда всё уже горит. Лу провёл ладонью по лицу. Его всё ещё гложила тупая боль в носу и под глазом. Он не сказал матери ни слова. Правда ведь проще всего скрывается в молчании. Руки начинали тряслись и Лу ощущал, как будто его внутренности превращаются в одну кашу. Он тяжело выдохнул. У него осталось мало, он ещё и утром одну принял. Поэтому он не достал таблетки и сразу лёг спать, стараясь заглушить нарастающий дискомфорт внутри. В комнате стало темнее. За окном, наконец зажглись уличные фонари. Поздно. Как всегда.