Абстиненция

Шелест страниц, глухие удары по деревянным полкам, раздражённое бормотание. В кабинете биологии стояла кромешная тьма, нарушаемая лишь робким светом фонарика, который, будто капризный спутник, выхватывал из мрака то шкафы, то пыльные стопки книг, то перепутанные провода от старого проектора. — Да бля, где они? — сквозь зубы процедил Лу, торопливо шаря в очередном ящике стола. Пальцы цепляли бумажные края, переворачивали папки, разбросанные хаотично, как после урагана. Ему казалось, что он видел, как этот долбаный учитель убирал ответы куда-то сюда. Они должны быть здесь. Должны. — Я же видел, что куда-то сюда положил… — уже тише, хрипло, больше себе, чем кому-то, пробормотал он. Лу Гуссенс. Образцовый староста, пример для подражания, воплощённая дисциплина, та самая безупречность, что вынуждает других опускать глаза. Он всегда знает, что сказать, как посмотреть, когда промолчать. В его руках идеальный фасад. Идеальный в глазах окружающих, словно тщательно отредактированная фотография, на которой нет ни пятен, ни теней. Его любили учителя, с ним хотели дружить сверстники, кто-то даже мечтал о чём-то большем. Высокий, улыбчивый, вежливый, обладающий обаянием, которое могло с лёгкостью растопить лёд в самых равнодушных сердцах. Голос ровный, спокойный, низкий, чуть бархатистый, без резких нот. Он говорит без лишних эмоций, но так, что люди слушают. В его речи нет случайных слов — всё продумано, всё имеет смысл. Лу Гуссенс был идеалом. Но идеал всегда таит изъян. За этой маской скрывается нечто другое. Лу — лицемер, игрок, мастер перевоплощений. Никто не знал, что староста их класса — наркоман. Не так давно, но он учился и привыкал всегда быстро. К сожалению или к счастью — вопрос спорный. Лу зависим от наркотиков. Это его слабость, его тайна, его необходимость. Он ненавидит это, но не может от этого избавиться. В нём живёт противоречие: он хочет свободы, хочет быть собой, но слишком привык к своей клетке. Он не знает, что страшнее — остаться в ней или выйти за её пределы.

***

В кабинете биологии было темно. Не той уютной, домашней тьмой, что обволакивает тебя тёплым пледом перед сном, а плотной, липкой, пропитанной застарелой пылью и запахом формалина. Тьма, в которой вещи теряли свои очертания, превращаясь в смутные силуэты, а скрип паркета под ногами звучал так, будто сама ночь с недовольством размыкала зубы. Лу двигался быстро, но аккуратно. Свет фонарика, который он держал в зубах, дрожал вместе с его дыханием, выхватывая из мрака шкафы, старые учебники, перепутанные провода от проектора. В этой тишине даже звук его собственного дыхания раздражал. Где-то здесь. Где-то в этих стопках бумаг, в этих разлапистых каракулях учительского почерка пряталось то, ради чего он сейчас рисковал своей безупречной репутацией. Он сорвал с полки одну из папок, стряхнул пыль тыльной стороной ладони. Листы прошелестели, раскрываясь перед ним. — Чёрт, — прошипел он, пролистывая отчёты за прошлый год. Не то. Лу рылся в очередной стопке бумаг, глаза бегали по заголовкам, машинально пробегая по тексту. Пальцы дрожали, но не от страха. Скорее от нетерпения, злости. Если он не найдёт эти грёбаные ответы, если всё это окажется бессмысленным... — Протокол заседания... перечень лабораторных... Да где ж ты, сука… — он перевернул ещё несколько листов, и наконец — вот оно. Экзаменационные вопросы с ответами. Лу даже не заметил, как выдохнул. Рука нырнула в карман, выхватила телефон. Короткая вспышка камеры — и теперь они у него. Он уже собирался спрятать бумаги обратно, когда его резко пронзило чувство опасности. Коридор. Шаги. Тяжёлые, неспешные, размеренные, с каждым мгновением становящиеся всё громче. Свет. Резкий луч фонаря скользнул по матовому стеклу двери. Лу едва не выронил листы, но в последний момент схватил их, зажав между пальцами. Охранник. Блондин молниеносно присел, скрываясь под столом, втягивая голову в плечи. Его сердце забилось быстрее. Шаги приблизились. Мимо кабинета медленно прошёл охранник, не спеша осматривая пустые классы. Лу задержал дыхание, прижавшись лбом к внутренней стороне стола. И в этот момент он мысленно проклял одного смазливого брюнета. Лу скрестил руки на груди, глядя на Мариуса с раздражением, которое даже не пытался скрывать. Голос его был ровным, спокойным, но за этой внешней невозмутимостью скрывалось напряжение. Мариус же, как всегда, выглядел так, будто его вообще ничего не касалось. Он лениво привалился к стене у школьного двора, сложив руки в карманах тёмно-синей куртки. Ему, похоже, было совершенно наплевать на разговор, на Лу, на последствия. — У меня нет больше. — Я знаю. Лу стиснул зубы. Конечно, знает. Конечно, он в курсе, что у него закончились деньги. И, конечно же, этот ублюдок заранее придумал, как его использовать. — И что ты хочешь? — спросил он холодно. Мариус улыбнулся — не широко, не открыто, а едва заметно, одними уголками губ. Лёгкая тень насмешки промелькнула в карих глазах. — У меня по биологии проблемка одна. Исправить надо. Лу выдохнул, чуть склонив голову. — И? — Добудь экзаменационные ответы. Мариус произнёс это так просто, так обыденно, будто просил его одолжить ручку или передать соль за обедом. Лу смотрел на него, как на придурка. — И как, по-твоему, я должен это сделать? — Не знаю. — Знаешь. Мариус тихо рассмеялся, махнул рукой. — Ладно, да, знаю. И объяснил. Учитель биологии — не самый предусмотрительный человек. Нижняя защёлка на двери сломана, давно. Так что недавно ему вставили новую, сверху. У охранника ключа от неё нет. Лу понадобится ключ самого учителя. — Подлизывайся к нему в пятницу, — легко предложил Мариус. — Скажи, что хочешь помочь с уборкой, предложи закрыть кабинет за него. Ключ в понедельник вернёшь. Лу скривился. — Он не настолько мне доверяет. — Да, но тебе он доверяет больше, чем остальным. — А если откажусь? — Ты ведь не хочешь мучаться. — голос у брюнета был ровный, спокойный, но в этом тоне сквозила безжалостность. Лу стиснул зубы. Он прекрасно знал, к чему клонит Мариус. Долги. За последний месяц Лу потратил на его чёртову наркоту слишком много, и теперь зависимость требовала большего. Он уже не мог просто взять и сказать "хватит". Его тело просило новую дозу, и если он не достанет её сегодня — завтрашний день превратится в ад. Мариус знал. Мариус всегда знал. — Урод, — процедил Лу, но Мариус только усмехнулся. — Я бы мог обидеться, но мне лень. Так что? Договорились? Лу долго смотрел на него и на протянутую ладонь. И, конечно же, он согласился. Луч фонаря скользнул дальше по коридору. Охранник напевал себе что-то под нос. Когда его шаги затихли, Лу осторожно вылез из-под стола, медленно вдохнул. В последний раз пробежался взглядом по кабинету, проверяя, что всё стоит на своих местах. Затем выхватил телефон, быстро ещё раз сфотографировал ответы, сложил их обратно и, не теряя времени, двинулся к выходу. Нужно убираться. Он провернул ручку двери — и замер. Где-то внизу тихо щёлкнул замок. Шаги. Охранник выходил. Лу понял, что шанс пересечься с ним у главных дверей слишком велик. Запасной выход? Нет, закрыт. Форточка в столовой, через которую он влез? Сейчас уже не вариант — столовая на первом этаже, прямо напротив выхода. Его точно заметят. Лу замер, сканируя кабинет взглядом. И тут он падает на серо-голубые шторы. Окно. Он подошёл, проверил. Открывается. Вдох-выдох. Высота? Второй этаж. Больно, но не смертельно. Он выглянул вниз. Кусты. Повезло. Лу аккуратно перелез, держась за створку окна. Ногами упёрся в стену, глядя вниз. Сердце билось, но не от страха. От раздражения. — Чтоб ты сдох, Мариус, — процедил он тихо в пустоту. И отпустил. Удар. Кусты смягчили падение, но лодыжка отозвалась тупой болью. Лу тихо выругался, приподнялся. Нужно убираться отсюда, как можно скорее. Похрамывая, он двинулся прочь, убирая телефон в карман. Перед этим быстро отправив сделанные снимки. А следом — короткое сообщение, недавно озвученное вслух. "Чтоб ты сдох, Мариус." Ответ пришёл почти сразу. Сердечки. Мариус Де Зегер. Одноклассник Лу. Не друг. Не враг. Не полная противоположность Гуссенса, как можно было бы подумать. Всё не так клишированно. Мариус — ещё один идеальный прототип подростка. Тот, кто умел быть разным. Сегодня — улыбчивый, лёгкий на подъём парень, с которым хочется дружить. Завтра — тёмная тень, хищный зверь, всегда знающий, куда нанести удар. Он как дым — рассеивается в толпе, оставляя после себя лишь лёгкий шлейф цитруса и дешёвого порошка. Он был социальным хамелеоном. Любил внимание, но не искал его. Люди сами тянулись к нему, и он умел этим пользоваться. Он никогда не настаивал, не навязывался, но, если надо, мог сыграть любую роль — друга, любимого, врага. Мариус не был простым человеком. В нём жило что-то жёсткое, что-то, что заставляло людей либо тянуться к нему, либо бояться. Он умел быть дружелюбным, умел шутить, умел очаровывать. Но в этой лёгкости всегда таилось что-то опасное, что-то, от чего хотелось держаться подальше. Голос низкий, чуть хриплый, с той ленивой хрипотцой, которая появляется у людей, говорящих спокойно, но знающих, как звучит крик. Говорил всегда уверенно, размеренно, без спешки — так, чтобы каждое слово достигало цели. Высокий, поджарый, гибкий — он двигался расслабленно, чуть небрежно, но в этой небрежности было что-то завораживающее. Казалось, что он ленив, но стоило присмотреться — и становилось ясно: эта расслабленность обманчива, за ней скрыта готовность к действию. Он никогда не суетился, никогда не говорил впустую. Если что-то и делал — значит, так было нужно. Общительный, лёгкий, харизматичный. Его обожают, им восхищаются. Девушки теряют голову, но он мягко их отшивает, признаваясь, что занят. У него есть девушка, Сюзанна. И есть недостаток. Мариус — наркодилер.

***

Ночь в Брюсселе дышала прохладой, как будто сама столица решила смыть дневную усталость и притушить шумное сердцебиение города. Воздух был прозрачным и свежим, лёгкая влага висела в нём после вечернего дождя — не бурного, а скорее упрямого, долгого, пропитавшего асфальт до самого основания. Улицы подсыхали медленно: фонари в каплях воды светили тускло-жёлтым, и их отражения расползались по мокрому тротуару, будто длинные мазки масляной краски. Вдалеке изредка проезжали редкие машины, шины с тихим шипением рассекали лужи, оставляя за собой короткие блики фар, исчезающие за поворотами. Сама ночь не была холодной в привычном понимании, скорее, она была бодрящей. Тонкий ветерок проходился по узким улочкам, проникая между кирпичных фасадов старых домов, где окна уже почти все погасли, оставляя лишь редкие прямоугольники света — там кто-то ещё сидел за ноутбуком или читал. В центре города, ближе к Гран-Плас, шум не стихал совсем — туристы, поздние гуляки, смех и фрагменты музыки из открытых баров. Но если свернуть чуть глубже, в жилые кварталы, ночная Брюссель становилась почти камерным городом: тихим, пахнущим камнем после дождя, свежим хлебом от пекарни, где уже начинали готовить к утру, и лёгким дымом от редких сигаретных окурков. Старые липы у обочин сбрасывали капли с ветвей прямо на асфальт, и каждый звук в тишине казался отчётливее — цоканье каблуков редкого прохожего, хруст велосипеда, чей водитель торопился домой, или далёкий лай собаки, эхом прокатившийся по кварталу. А над этим всем висело небо — глубокое, чёрное, затянутое тяжёлыми тучами, но с прорезанными местами, где звёзды всё же выглядывали. Луна, полускрытая, отбрасывала на город лёгкий серебряный оттенок, делая крыши домов и мокрые мостовые чуть сказочными, словно сцена после дождя, где актёры уже ушли, но декорации остались. И Брюссель, как умный старый город, будто выдыхал, давая своим улицам и людям отдых до утра. Но только не Лу. Ему пришлось идти пешком. Криво, неровно, замедляясь на каждом шаге, потому что попытка ускориться отзывалась тупой болью в лодыжке. Последние несколько кварталов он двигался, почти не думая, на автомате, подчиняясь только одной мысли: добраться домой и сделать так, чтобы никто ничего не узнал. Дом встретил его тишиной. Большой, тёмный, с высокими окнами, он возвышался среди аккуратных садов частного района, будто безмолвный свидетель его позора. Лу на секунду остановился перед дверью, оглянулся. Ни души. Он знал, что дверь на ночь заперта — мать всегда следила за этим, ведь здесь, в их районе, "неприлично" оставлять дом открытым. Но у него был свой способ попасть внутрь. Лу прокрался вдоль забора, ступая осторожно, чтобы не споткнуться. Позади дома, в саду, было небольшое окно в подвал. Оно было старым, чуть искривлённым в раме — открывалось с лёгким скрипом, если знать, как на него надавить. Он делал это не в первый раз. Лу сел на корточки, зацепился пальцами за край окна, потянул — оно поддалось с тихим скрипом. Он вцепился в раму, подтянулся, протиснулся внутрь, задевая плечом холодный металл. Пол в подвале встретил его жёстко, заставляя прикусить губу от боли, но Лу не издал ни звука. Медленно, осторожно поднялся. В доме было темно и тихо. Лишь слабый свет уличных фонарей пробивался через узкие оконные проёмы, бросая блеклые тени на стены. Лу не включал свет. Он двигался почти бесшумно, на одних носках, зная, что любой звук может стать роковым. Где-то наверху спали мать и отчим. Если он разбудит их — если они увидят его в таком состоянии… Нет. Тихо. Лу дошёл до лестницы, миновал кухню. В воздухе всё ещё пахло чем-то сладким, возможно, остатками выпечки, что мать делала днём. Этот запах был таким неуместным, таким чужим, что его передёрнуло. В прихожей зеркало слабо отразило его бледное лицо — чуть приоткрытые губы, тень крови у виска, тёмные круги под глазами. В этой темноте почти ничего не разглядеть, но он видел. Затем он отвёл взгляд. Быстро, быстро наверх. Тринадцать ступенек. Он знал их счёт наизусть. Шестая — скрипит, но если наступить ближе к стене, можно избежать звука. Девятая — чуть ниже остальных. Двенадцатую лучше переступать. Спустя минуту, он вошёл в свою комнату, прикрыл дверь. Закрыл глаза. Только здесь, только за этой дверью он мог наконец позволить себе выдохнуть. Тишина давила на барабанные перепонки, приглушённая лишь редкими, почти неразличимыми звуками ночи. Лу стоял, не двигаясь, позволяя темноте окутать его, будто старый, изношенный плащ. Затем он включает настольную лампу, чтобы было не так ярко. Комната пахла привычно: бумагой, пылью и лёгким ароматом чернил — от распечатанных конспектов, небрежно сложенных на столе. Всё было на своих местах, как он и оставил: идеально заправленная кровать, гитара на подставке в углу, стопка книг у прикроватной тумбы, аккуратно подвешенный на спинку стула пиджак. Но он сам — он был чужеродной деталью в этом порядке. Не так давно стал. Лу прислонился к двери затылком, прикрыл глаза. Боль в ноге была тупой, глухой, будто застрявший в плоти осколок стекла. Он чувствовал солоноватый привкус на губах — кровь. Может, раскусил щёку. Может, удар был сильнее, чем ему казалось. Он тихо втянул воздух. Заживёт. Нужно было переодеться, обработать раны, стереть с себя следы ночи, пока никто не увидел. Лу разжал пальцы, осознавая, что всё это время сжимал кулаки. Медленно, словно действуя против собственной воли, он сделал несколько шагов к столу, осторожно снял лёгкую куртку, после футболку. Ткань неприятно липла к коже, но он не позволил себе поморщиться. Зеркало в шкафу отразило его фигуру: светлые следы старых синяков, которые появляются будто сами по себе; свежий кровоподтёк на боку, из-за сегодняшнего падения, потемневший, будто разлитое чернильное пятно. Лу посмотрел на себя, не испытывая ничего. Ни злости. Ни сожаления. Ни страха. Просто констатация факта. Он выглядел так, как должен был выглядеть. Хоть лицо, пока в норме. Безразлично отвернувшись, он подошёл к тумбе, достал аптечку. Йод, бинты, ватные диски. Его пальцы двигались уверенно, привычно, будто следовали заученному ритуалу. Промыть ссадины. Сжать зубы, когда спирт обожжёт кожу. Заклеить порезы пластырем. Как будто он делал это не в первый раз. Как будто он знал, что будет делать это и в следующий. Когда закончил, бросил использованные ватные диски в мусорное ведро, натянул домашние штаны и футболку. Мягкая ткань касалась кожи, но тело всё ещё помнило жёсткость камня, на который он упал. Он шагнул к кровати, но не лёг. Сел на край, упёрся локтями в колени, провёл ладонями по лицу. Тишина всё ещё давила. Может, закурить? Он потянулся к тумбе, вытащил из дальнего ящика пачку сигарет, зажигалку. На секунду задержал взгляд на металлической крышке. Нет. Слишком рискованно. Если запах пропитается в воздух, мать почувствует. Если пепел упадёт на пол, отчим заметит. Если случайно обожжёт палец, дрогнет. Нет. Лу сжал пальцы в кулак, спрятал сигареты обратно. Нужно было лечь. Он опустился на подушку, натянул на себя одеяло. Темнота под веками была такой же, как в комнате. Но внутри, глубже, там, где прятались мысли, не было покоя. Лу сжал зубы, прикусывая внутреннюю сторону щеки, когда в груди вновь зашевелилось что-то тёмное, давящее, требовательное. Не боль, нет — скорее зудящее чувство нехватки, тревожное ожидание, что-то похожее на жажду, но не к воде. Он потянулся к этому ощущению мысленно, ощупал его со всех сторон, но оно не поддавалось анализу. Просто сидело внутри него, глухое и голодное, и Лу знал, что оно не исчезнет, пока он не даст ему то, чего оно хочет. Завтра. Он вдохнул и медленно выдохнул, наблюдая, как потолок его комнаты растворяется в полумраке. Завтра понедельник. Завтра снова школа. Завтра снова натянутая улыбка. Завтра снова его вылизанный имидж — староста, отличник, идеальный мальчик. Завтра снова эти взгляды — восхищённые, завистливые, влюблённые. Завтра снова учителя будут называть его гордостью школы, а он будет сидеть перед ними, кивать и улыбаться, и никто не догадается, что у него внутри всё буквально сгнило. Завтра снова он — этот чёртов брюнет с наглой ухмылкой, с его тихими смешками, с его чёртовыми сделками и подколками. Мариус Де Зегер. Лу вытерпит. Он всегда держится. Он всегда продержится. Завтра он получит новую дозу. И всё снова станет терпимо. Боль уйдёт, растворится, утонет в химическом тумане. Руки перестанут дрожать, мысли станут мягкими, ровными. Голова перестанет гудеть, тело снова станет лёгким, будто наполнится воздухом. Завтра он примет таблетку — и снова заживёт. Точно заживёт.