Абстиненция

До всего этого — до таблеток, до крови на ступеньках, до недосказанных фраз под фонарями — была Сюзанна. И он. Ему было пятнадцать, когда он впервые её заметил — в коридоре с облупленной плиткой и запахом пыли от мокрой швабры. Тогда она стояла у окна с подругами, слушая, как над ухом бряцает звонок, а за спиной снуют подростки, громкие, острые, как битое стекло. Это случилось не как в кино. Ни сквозняков, ни случайных прикосновений, ни замедленного взгляда через класс. Просто однажды он опоздал. И оказался в кабинете, где он быть не должен был. Он зашёл — дерзко, с привычной полуулыбкой, будто тащась от собственной наглости. Препода ещё не было, за столами расселись трое, которых он знал по фамилиям, но не по лицам. И одна — она — сидела у окна и рисовала что-то в тетради. Мариус на секунду замер. Не потому что влюбился или подобное. Просто не понял, кто она. — Это химия? — спросил, пытаясь вспомнить расписание. — Нет, — сказала она, не поднимая глаз. — Это литература. Ты на два кабинета ошибся. Голос был низкий, сухой. Без злобы, но с оттенком: "Что ты тут забыл, умник? Даже класс найти не можешь?" Он улыбнулся. — Ну и как тебе — литература? Она всё ещё не смотрела на него. Продолжала водить ручкой по полю. — Ты мешаешь мне, — сообщила она ровно. — Если ты не понял, это намёк. Мариус наклонил голову. Он привык, что его узнают. Улыбаются, кокетничают, дёргают за рукав. А тут — будто бы случайный прохожий. Пустота, в которой ему не нашлось места. Интересно. — А ты всегда такая? Или это мне повезло? — Это тебе повезло. Обычно я даже не разговариваю с такими, — отрезала она, сделав вид, что не заметила его улыбку. После он узнал её имя через два дня — она читала в библиотеке, ноги поджала под себя, свитер висел на ней мешком, будто снят с чужого плеча. Вокруг — пусто. Урок физики, но весь класс на стадионе. Мариус отпросился: "Живот", — и ушёл. Пришёл к ней, не спрашивая, подсел. Она не удивилась. — Ты снова. — Я всегда. — Не устал? Он не ответил. Уставать было привилегией тех, кто отдыхает. — Чего ты хочешь? — спросила она, не отрываясь от книги. — Пока ничего. Просто на стадион не хочется. — Понятно, — бросила она сухо. Но не прогнала. Они общались странно. Без начала, без повода, без намёка. Он не знал, что ей нравится. Она — не знала, где он бывает ночами. Он не приглашал её на свидания. Она не ждала цветов. Они просто были. Вокруг друг друга. Иногда рядом. Иногда совсем рядом. Он быстро понял: Сюзанна из тех, кто умеет быть рядом и не лезть в душу. У неё был сдержанный юмор, много книг и какая-то такая спокойная, тихая сила, которая не нуждалась в доказательствах. Её было много — но не навязчиво. — У тебя есть кто-нибудь? — спросила она однажды, когда они ждали автобус. — В смысле? — Ну, семья. Девушка. Кто-нибудь. Он пожал плечами. — Сестра. Маленькая. Она куклу назвала в мою честь. — Серьёзно? — Ага. Кукла по имени Мариус. Жуткая штука. Она усмехнулась. — А родители? Он посмотрел вперёд. Автобуса всё не было. — Есть. — Поняла. И больше не спрашивала.

С тех пор у них не было даты "начала отношений". Не было объяснений, что между ними. Не было банального "хочешь встречаться?" или "ты мне нравишься". Просто постепенно — он начал сидеть рядом. Потом оставаться дольше. Потом оставлять ей шоколадки под учебником. Потом однажды проснулся у неё дома, на ковре, потому что не хотел возвращаться в ад, который назывался его домом. Тогда она сказала: — Оставайся, если хочешь. Только не шуми, моя мама спит. И сними кроссовки, а то грязь везде. И он остался. Когда она впервые поцеловала его, это не было красиво. Это было во время контрольной. Он сидел рядом. Она вдруг наклонилась. Сухо. Быстро. В щёку. И снова уткнулась в лист. Он не пошевелился. Просто сидел. И через несколько минут понял, что не написал ни одного слова с начала теста. Когда Мариус приходил домой, в ноздри всегда первым делом врезался запах: перегара, или горелого масла, или кислого пота. Были дни, когда всё было тихо. Когда мама спала прямо в гостиной, а папа — вообще где-то пропадал. Тогда он заходил в комнату к сестре, прятал от неё пульт, рассказывал ей сказки. Она всегда требовала одну и ту же. — Про девочку, у которой был волшебный платок, — пищала она. — Опять? — Опять! Он рассказывал. Вымышлял на ходу. Пока она не засыпала. После он сидел в коридоре, спиной к входной двери. И иногда — только иногда — писал Сюзанне. "а у тебя когда-нибудь всё было спокойно?" Она отвечала почти сразу же. "не бывает такого. спокойствие, как по мне — это когда ты просто перестаёшь чувствовать" Её сообщения были короткими. Но они почему-то щёлкали внутри — как выключатель, который раз за разом возвращает свет в чужой, темный дом. Она не просила его меняться. Не говорила "будь лучше". Она знала, что он — как сигарета, не проживёт без огня. Но в её присутствии он иногда забывал зажигалку. И это было страшно. И странно. И впервые — приятно. Сюзанна не спасала его. Но когда он падал — она просто не отходила. И в какой-то момент он понял, что возможно, этого достаточно. Сюзанна никогда не была из тех, кто стесняется своих мечт. У неё было лицо, которое запоминаешь. Не потому что кукольное — вовсе нет. В ней было что-то прямое, срезанное по лезвию, как у тех, кто давно понял, что доброта — не повод прогибаться. И голос, будто каждая реплика прошла отбор. Она мечтала. Не вслух, но с вызовом. Но как-то, впервые решилась поделиться. — Я хочу жить в другой стране. Не во Франции, не в Бельгии. Где никто меня не знает. Где море. Где я просыпаюсь не от будильника, а от солнца. Где утро пахнет не кофе, а солью и ветром. Парень, что сидел рядом, тогда только хмыкнул. Красивый, старше на год. Имя не важно — они все были одного типа. Футболки в обтяжку, уверенность на пустом месте. — Многого хочешь. Другой, позже, когда она обронила, что хочет стать независимой, жить одна и не возвращаться домой, если не захочется, — тоже пожал плечами. Третий вообще сказал, будто шутку. Сюзанна запоминала. Не обижалась, не спорила. Просто — зарубки на внутренней доске. Один за другим — выбыли. И вот Мариус. Они сидели на крыше старого ангара за школой. Туда никто не лазил, кроме курящих идиотов и него. И теперь — неё. Он лежал, смотрел в небо. Она сидела рядом, свесив ноги. Три этажа вниз, и никакого ограждения. Именно поэтому здесь было хорошо. Она снова заговорила о том, что хочет. Рискнула. — Хочу работать на себя. Не вставать по будильнику. Читать, когда хочу. Никому ничего не объяснять. И жить так, чтобы никому в голову не пришло спрашивать: "А ты вообще уверена, что это правильно?" Мариус не ответил сразу. Потом повернул к ней голову. Спокойно. Без насмешки, без снисходительности. Глаза полуприкрыты. — И это всё, чего ты хочешь? Сюзанна замолчала. Обычно в этот момент кто-то бросал что-то колкое, но он — наоборот. Будто её мечты были недостаточными. Будто она могла больше. — Ну, — сказала она осторожно, — Этого было бы достаточно. Он приподнялся на локтях, смотрел ей в лицо. Медленно. Без давления. — Значит, плохо мечтаешь, — пожал он плечами. — Я бы тебе добавил: не просто утро у моря, а дом, где нет чужих голосов. Кровать, которую ты выбрала сама. Соседей, которые не спрашивают, почему ты приходишь поздно. А ещё, чтобы даже когда всё рушится, ты знала: у тебя есть, куда идти. Она молчала. Он зевнул и добавил. — А если не получится, ты хотя бы не предала свою фантазию. Остальные её убивают до того, как она вырастет. Тогда она впервые поняла: он не просто выжил в доме, где бьют. Он остался человеком, который умеет слушать мечты других и не смеяться. В тот день дождь был тонкий, как плёнка. Такой, от которого одежда мокнет не сразу, а словно сдаётся — слой за слоем. Асфальт блестел жирно, будто вымытый до скрипа, и небо было тусклым, но тёплым — редкий дождь, не про холод, а про выдох. Сюзанна стояла у своего подъезда, в его куртке — тёмной, большой, с капюшоном, который она всё равно не надела. Волосы прилипли к вискам, ресницы тяжёлые от влаги. Мариус был в одной чёрной майке, как будто назло всему миру. Он мёрз — видно было по коже, натянутой на плечах, по тому, как он дышал — чуть чаще, чем обычно. Но не жаловался. Молча стоял рядом, руки в карманах, взгляд как всегда — чуть в сторону, как будто не привязан к происходящему. Она уже повернулась на полпути, ключи в руке, ещё секунда — и шаг за порог, и всё бы снова закончилось на полуслове. — Я уже долго жду, не думаешь? — выдал он резко. Сюзанна замерла. Повернула голову. Теперь он смотрел прямо. Без намёков, без игры — как выстрел в лоб, который ты знал, что рано или поздно случится. Прямолинейность у Мариуса не была жёсткостью. Она была честностью, без упаковки. Не для давления, а потому что — зачем иначе? Он шагнул ближе. Неуверенно — нет. Просто медленно, как будто хотел дать ей время, если захочет отступить. Он смотрел в глаза. Долго. Настолько, что это стало ощущением на коже, не просто взглядом. Потом — вниз, на её губы. И обратно. — Мне кажется, — сказал он тихо, с лёгкой усмешкой, — Я заслужил уже чего-нибудь. Сюзанна ничего не ответила. Просто стояла, слегка сдвинув брови, будто его слова задели глубже, чем она ожидала. Смотрела ему в лицо. Долго. Пока всё не стало казаться неотложным. Она подняла голову. И коснулась чужих губ. Никакого резкого движения. Ни вспышки, ни крика. Просто — прикосновение. Легкое, как если бы она проверяла, правда ли он здесь, или всё это — её фантазия, уже слишком долго живущая в голове. Он ответил сразу. Осторожно. Будто держал в руках не девушку, а что-то неуловимо важное. Пальцы у него дрожали чуть-чуть — не от дождя, а от того, что он больше не играл. Всё было всерьёз. Сюзанна отстранилась первая, и он не стал гнаться за продолжением. Просто остался рядом. Глядел, будто она стала ближе, но одновременно ещё дальше. Улыбнулся чуть-чуть, как умеет, как нравится Сюзанне — показывая верхний ряд зубов и свои не слишком заметные ямочки. — Ну, наконец-то, — выдохнул он. — Я уж думал, это будет в вечной перспективе. Она усмехнулась и сняла с себя его куртку, аккуратно повесила ему на плечи. — Только не простынь. И зашла в подъезд. Он остался на мокром тротуаре, казалось в тёплой ткани, с ещё тёплыми губами и сердцем, которое будто впервые за долгое время било не "выжить", а просто — било. Когда Мариус съехал от родителей, всё было не героически, а как всегда — тихо, будто выскользнул. Ни ссоры напоследок, ни выброшенного чемодана из окна, просто — вещи, уложенные ночью, и такси за счёт родителей, в которое он сел молча. Сюзанна ждала его у угла здания, в котором он теперь жил, куртка наброшена поверх пижамы. Она держала термос с кофе, но он не взял. Сказал, что не холодно, не хочет, и поцеловал в висок. Она помогала, как могла. Сняла с него пыльные простыни, когда он въехал в убитую, но теперь свою квартиру. Купила дешёвую сковородку. Притащила одеяло из дома, старое, с зайцами. Смеялась, что теперь ему будет не одиноко. Он не засмеялся — просто притянул её к себе и обнял так крепко, будто хотел залезть внутрь, в кожу, раствориться. Она не стала ничего говорить. Сначала всё казалось началом. Свобода пахла сладко. Ночами они засыпали под дурацкие фильмы, ели лапшу из одного контейнера, и она всерьёз верила, что теперь он выдохнет, что теперь всё будет теперь. Но это "теперь" не наступило. Оно медленно мутнело, день за днём. Ничего не произошло резко. Ни одной ссоры, ни одной громкой захлопывающейся двери. Просто он всё чаще не отвечал. Сливался со свиданий. Говорил, что работает. — Где? — спросила она однажды, лёжа на его кровати в одной из его футболок. Он пожал плечами. — Везде понемногу. Он умел говорить так, будто это правда. И она хотела верить. Хотела. Не глупая — просто любила. Вместо объяснений, он всегда приносил цветы. Такие, какие она любила — ромашки, сухоцветы, редкие розы с обрезанными шипами. Дарил серьги — дешёвые, но красивые. Конфеты, открытки, билеты в кино. И каждый раз, когда он приходил поздно ночью к ней, пока её родители спали — она открывала дверь. Даже если за окном было почти утро. Даже если он был с разбитой губой и фингалом. Он не рассказывал, откуда. Она не спрашивала в лоб. Просто шла на кухню и доставала ватные диски и перекись. Он иногда вздрагивал, когда она дотрагивалась до лица, но не отодвигался. Бывало, он плакал, будто беспричинно. Без звука. Сидя на полу, у её ног. Она сидела рядом. Не спрашивала — просто гладила по затылку. Он целовал её запястья. И молчал. Иногда, после, он вставал, шёл в душ, выходил — и с порога обнимал её. Как будто боялся, что исчезнет, если не держать. Или что она исчезнет, если отпустит. — Всё хорошо, — шептал он. — Я справляюсь. Но она знала — он не справляется. Просто прячется. Прячется лучше, чем другие. И она позволяла. Потому что когда он смотрел на неё — хоть секунду, хоть мимолётно — в его глазах было что-то… Будто он выбирает её. Снова. Каждый раз. А когда ты становишься единственным островом для человека, который тонет — ты не спешишь плыть прочь. Даже если сама уже промокла до костей.

***

Колокольчик над школой надсадно завыл, как умирающая сирена. Мариус, закинув капюшон на голову, шагал вниз по ступенькам, направляясь к старой калитке за спортзалом — туда, где они договорились с Лу встретиться. Ветер тянулся за ним прохладным языком, а он неосознанно проверял в кармане бабочку — на месте. Он шёл быстро, сжав телефон в руке. Он и так уже опаздывал. Последний урок затянули — учитель по истории вытащил его к доске в последние пять минут, начал допытываться про какой-то убогий переворот, и даже намёки на срочные дела "вне школы" не подействовали. Лу уже должен был ждать, зная его характер — скорее всего, уже злится. Или разочаровался. Или ушёл. Или скатился в молчаливое "иди нахуй". Мариус уже почти свернул за угол спортзала, когда почувствовал, как кто-то вцепился в его локоть с неожиданной силой. Рывок — и его поволокли в сторону, прочь от нужной тропы. — Что за… — начал он, оборачиваясь, и тут же замолчал. Сюзанна. — Ты чего? — он сбился с шага. Она не ответила. И не остановилась. Уперлась подбородком вперёд, словно ведёт на войну. Щёки пылают, волосы растрёпаны, губы сжаты в прямую линию. Он узнал это лицо. Лицо — "ещё одно слово, и я взорвусь". Оно всегда означало одно — молчи и иди. — Сюзанн, погоди… — он попытался слегка затормозить. — Я правда спешу. — Я тоже. — бросила она и дёрнула сильнее. Они свернули в сторону парка, тот самый с облупленной деревянной скамейкой, подстриженными кустами и обмороженными кронами деревьев, где когда-то они прятались от учителей, когда прогуливали. — Ты чего, а? — осторожно спросил он, пытаясь поймать её взгляд. — Эй. — Садись. — скомандовала она и сама села первой, уставившись куда-то в землю перед собой. Мариус сел рядом, немного наискосок, не слишком близко, но достаточно, чтобы слышать, как она тяжело выдыхает. — Ты выздоровел, — сказала она, не глядя. — И не написал. Не пришёл. Не сказал даже, что в порядке. Он хотел что-то сказать, что-то лёгкое, разруливающее — но ничего не пришло. И она не ждала. — Мы ссоримся, — продолжила она, — и ты исчезаешь. Не объясняясь. Не прощаясь. И каждый раз я думаю: "Ну всё, точка.". Но потом ты возвращаешься. С подарком, с пустым взглядом и с поцелуем. Пауза. — И я снова прощаю. Потому что думаю — ну, может, на этот раз ты скажешь. Расскажешь. Объяснишь. Она наконец всем корпусом повернулась к нему. — Но ты молчишь. Каждый. Раз. Мариус опустил голову. Где-то внутри шевельнулось всё сразу — вина, раздражение, усталость. И то странное щемящее чувство, когда тебя ловят с поличным не на поступке, а на молчании. — Я просто не знаю, что сказать, — признался он наконец. Голос прозвучал тише, чем он ожидал. — А сказать "я в порядке" — это тоже трудно? Чтобы я хотя бы не волновалась? Он прикусил щеку изнутри. Пауза затягивалась. — Ты не впускаешь меня. — она говорила спокойно, почти устало. — Ты держишь рядом, но ничего не даёшь. Ни слова. Ни правды. Только — видимость. Он повернул голову и посмотрел ей прямо в глаза. — Потому что правда тебе не понравится. — Попробуй. Он вздохнул. Медленно. Не театрально, не с напускной тяжестью. Просто как человек, у которого слишком много внутри и всё слишком остро. — Я просто живу, пытаюсь. Вот и всё. И если начну говорить, если впущу, то боюсь, что ты поймёшь — я не тот, кого стоит любить. Сюзанна моргнула. Потом медленно покачала головой. — Не говори за меня. Ты не имеешь права решать, что я должна чувствовать и кому. Мариус замолчал. Она была права. И он это знал. Он просто смотрел на неё, чуть прищурившись от ветра. Школа была за их спинами. Лу, возможно, уже давно ушёл. И с какой-то частью себя Мариус это понимал — и не винил. Но в этой минуте, в этой точке — его сердце оставалось здесь. Рядом с ней. Сюзанна отвела взгляд первой. Потом поднялась со скамейки. — Я просто хочу знать, что происходит. А не угадывать. Она снова посмотрела на него, теперь почти с вызовом. — Потому что ты мне дорог. А это не только принимать. Это ещё и знать. И прежде чем он успел хоть что-то ответить, она развернулась и пошла прочь. А Мариус остался сидеть. Пока ветер раскачивал голые ветви над головой, он тихо достал телефон и посмотрел на экран. Там было непрочитанное сообщение. От Лу. "Я ушёл, забей." Он смотрел на экран долго, будто пытался прочесть в нём что-то большее, чем просто слова. И только тогда — по-настоящему — почувствовал, как всё трещит. Сразу. В двух разных местах.

***

Подвал под домом Итана не имел права называться "подвалом". Это было нечто между тренировочным бункером и штабом параноика: толстые стены, камера в углу, проводка, уходящая в распределительную коробку с замком, пара потрёпанных диванов, низкий потолок и запах — не плесени, а металла и мужского пота. Пахло чем-то напряжённым, как будто воздух сам знал, что тут лучше молчать и слушать. Мариус сидел, закинув ногу на ногу, на старом матрасе у стены. Спина упиралась в холодный кирпич. Он задумчиво крутил в пальцах зажигалку, не зажигая — просто щёлкал крышкой и снова закрывал. Щёлк. Тихо. Щёлк. Рядом, чуть в отдалении, Самба сидел на корточках, как обычно — будто готов в любую секунду встать и уйти. Он молчал. Всегда молчал, когда Мариус не был "здесь". Мариус и правда не был. Он всё ещё прокручивал вчерашний разговор с Сюзанной. Тон её голоса, взгляд, когда она сказала "Я просто хочу знать, а не угадывать". Слова разрезали, как лезвие по бумаге, ровно и навсегда. Он вздохнул. Поставил зажигалку на бетон. Руки сжал, потёр ладони. Надо было что-то сказать. Вчера. Неделю назад. Год. — Всё норм? — тихо спросил Самба, не глядя. Мариус кивнул, будто Самба видел. И снова щёлкнул зажигалкой. В подвале стояли ещё четверо: Тим, Мика и Джона — которому, кажется, нельзя было доверить даже ручку. Джона нервно теребил капюшон, будто от этого могло ускориться время. Или спастись хоть от чего-то. И вдали от всех стоял новенький; недавно присоединился, ещё не влился в движ, но работал, как слышал Мариус, уже многообещающе. Он был немым с рождения, что сначала оттолкнуло Итана, но парень показал, что может быть полезным со своим недостатком в свои шестнадцать. — Он опаздывает, — пробормотал кто-то, Мариус даже не посмотрел кто. — Он приходит, когда хочет, — отозвался Самба наконец: спокойно, как приговор. Минуты тянулись, как будто их растягивали нарочно, и только когда скрипнула старая металлическая дверь, все — кроме Самбы — подняли головы. Вошёл Итан. Он обвёл взглядом всех. Ни одного слова. Сначала — тишина. Потом громкое и вальяжное: — Ну что, все живы? Все шевельнулись. Тим хмыкнул, Джона что-то пробормотал себе под нос. Самба чуть кивнул. Мариус поднял взгляд. Без вызова. Просто — смотрел. Как человек, который слишком многое знает, чтобы притворяться. Итан зашёл глубже, кинул папку на старый стол и встал перед ними. — Значит так, — начал Итан. — Чёрная точка пока не работает. Кто-то слил копам, они вчера гоняли там до двух ночи. Никто не светится. Самба, вечером, ты идёшь на "Южку", там Мика тебя встретит. Не опаздывай. Он перевёл взгляд на Мариуса. — Ты — на "Порт", вечерняя смена. Только не забывай, с кого брать и за что, понял? Мариус кивнул, не отвечая. Вчерашнее про Лу он уже проглотил. Сказал, мол: "Не в счёт. Это другое". Итан тогда только вздохнул и махнул рукой. Но надолго запомнил. — Тим, ты с новеньким. Проверите закладки на "Троицкой", если хоть одна пропала — отвечаете. Не забудь, он у нас особенный, так что следи за ним. Самый младший улыбнулся, показывая свои кривые клыки, когда Тим - самый старший из парней, дёрнул его за капюшон. Итан шагнул в сторону, разминая пальцы. И вдруг резко посмотрел на Джона. — А ты, — Итан щёлкнул пальцами, — Иди сюда. Джона поднялся с какой-то комичной неуверенностью, как будто знал, что сейчас прилетит. — Я тебя вчера видел. С косяком. Возле "Макса". Тот замер. Плечи чуть сгорбились. — Это был не я. — А, ну тогда ладно, — спокойно сказал Итан и вдруг врезал ему кулаком в подбородок, так, что Джон врезался в стену. Не сильно, но с напоминанием. — Это последний раз, Джона. Ещё раз увижу тебя с косяком — не узнаешь меня, парень. Понял? Тишина. — Я спросил, ты понял? — Понял, — выплюнул тот, потирая челюсть. — Хорошо, — кивнул Итан. Он развернулся, направляясь к выходу, и на ходу бросил через плечо. — Кто не в форме — тот не нужен. Пьёшь? Куришь? Вылет. Вмазался? Он щёлкнул пальцами. — Всё, ты труп. Я вас всех держу потому что вы здоровые и шустрые. Не путаем наркоторговлю с наркоманской тусой, всем ясно? — Да, — раздалось почти хором. — Всё. Разошлись. Кто опоздает — не работает. Кто обосрётся — тоже. Резерва больше нет. Он поднялся наверх, и дверь снова закрылась с лязгом. Ребята стали подниматься, кто-то зашнуровывал кроссовки, кто-то снова натягивал капюшон, кто-то что-то шептал кому-то. Мариус не сдвинулся. Только теперь, когда все разошлись, он наклонился, взял зажигалку обратно и, наконец, щёлкнул по-настоящему. — Ты пойдёшь? — спросил Самба, глядя на него. Мариус посмотрел на пламя, будто там можно было прочитать ответ. Потом закрыл зажигалку и встал. — Да.

***

Он не планировал. Вообще не собирался. Но ноги, эти предательские ноги, сами свернули не туда. Не к остановке, не к старой парковке у ТЦ, не на станцию, откуда удобно было выдвигаться на "Порт". Они свернули налево. По тротуару, мимо автомастерской, через узкий двор, где всё ещё пахло углём, сигаретами и пыльной тоской детства. У него ещё есть время до вечера, он успеет. Он не заходил туда уже… сколько? Месяц? Больше? Всё это время только иногда переводил деньги на счёт матери. В основном ради неё — ради Ольги. Малышки, которой, как ни странно, становилось всё больше. Ей уже исполнилось восемь. Она писала ему сообщения с кучей смайлов, и он честно читал их — почти всегда. Даже если не отвечал. Даже если не мог. Дом стоял с той же щербатой улыбкой, как и тогда. Обшарпанный фасад, криво заменённые стёкла, выцветшие шторы. Кажется, даже воздух здесь был другой. Тяжёлый, будто с осадком. Как вода из старых труб. Он поднялся по ступеням. Они скрипнули. Дверь была чуть приоткрыта — не совсем, но не заперта. Как всегда. Это был тот самый жест, которого отец не менял с тех пор, как Мариус впервые вышел за порог с рюкзаком и не вернулся. Он постучал пальцами по косяку. Три раза. Быстро. — Кто там? — крикнул кто-то изнутри; женский голос, уставший. — Это я. Мариус. Пауза. Шорох. Щелчок замка. И вот она — его мать. Всё такая же. Волосы собраны в пучок, халат с пятном от отбеливателя, глаза — как две выцветшие пуговицы. — Ну наконец-то. — без улыбки. — Я уж думала, ты умер где-нибудь. Как всегда, без звонка. Он прошёл мимо, не ответив. Просто по привычке. Воздух внутри был будто накурен. Хотя тут давно уже никто не курил. — А где она? — спросил Мариус, разуваясь. — В комнате. Уроки делает. Зови. Она обрадуется. Не видела тебя давно. — голос стал мягче. Он не стал звать. Он пошёл сам. По коридору. Мимо зала, где телевизор играл что-то тупое и громкое. Мимо кухни, где запах дешёвого жареного масла бил в нос. И вот — знакомая дверь. Белая, облезлая по краям, с наклейкой "Ольга" в розовых буквах. Он постучал, но не ждал. Открыл. — Мариус! — девочка бросилась к нему сразу. В пижаме, с карандашом в руке, волосы в беспорядке, нос красный — наверное, простыла. — А почему ты не написал? Ты читал мой стих? Я написала про космос! Хочешь, покажу? Он рассмеялся. Не громко. Почти беззвучно. Но всё же. — Привет, привет, — сказал он, поднимая её на руки. — Конечно, хочу. Они сели на кровать. Её пальцы цеплялись за него, как будто боялись отпустить. Он смотрел на неё, слушал её голос, смотрел, как у неё дрожат ресницы, когда она читает со странички в тетради. Как же я скучал. — Ты надолго? — спросила она потом, подняв взгляд. Мариус не ответил сразу. — Ненадолго. У меня работа, — тихо. — Всё время работа… — она чуть насупилась. — А что ты там делаешь? Он посмотрел в сторону. Потом снова на неё. Улыбнулся — слабо. — Таскаю коробки. На складе. Это была его старая версия лжи. Она её принимала. Пока. — Ты вернёшься? — она снова. — Скоро? Он кивнул. — Вернусь. Обязательно. Может, в следующий раз с тортом. — С вишнёвым? — С любым, который ты захочешь. Она обняла его крепко-крепко, как только дети умеют — до боли в плечах, до того самого щелчка внутри, от которого хочется плакать. Но он не плакал. Только прижал её к себе и прошептал. — Ты у меня самая настоящая звезда, знаешь? — Я знаю. Потому что ты мой брат. А братья всегда говорят правду. Он закрыл глаза. Если бы. Мариус остался. Не потому что хотел. Потому что она — Ольга — упросила. Потому что в её голосе была та невыносимая искренность, которая ломала в нём всё. Потому что, как бы он ни играл в холод и бегство, он скучал. По ней. По детству, которого у него не было. Сейчас они ужинали всей семьёй. Не как в фильмах — с салфетками, свечами и разговорами. Просто ели. Пюре с котлетами, скромный салат, стаканы с компотом, которыми мать явно пыталась склеить ощущение "дома". Ольга рассказывала что-то смешное из школы, смеялась громче, чем нужно, и Мариус иногда поддакивал, притворяясь, что это его забавляет. Её радость — это главное. Мать кивала, подкидывала фразы вроде "Скажи спасибо бабушке — это её рецепт", как будто бабушка была рядом, а не в другой стране и не с деменцией. Отец жевал молча. Грубовато, не торопясь. За столом он всегда был таким: прямым, скучным, тяжёлым. Когда Ольга доела и убежала — скорее всего, смотреть мультики, — стол будто опустел. Пространство потяжелело. Мариус остался сидеть, ковыряя вилкой в остатках картофельного пюре. Тишина затянулась. Мать собирала тарелки, и в этой возне с приборами, в скрежете вилок и лёгком постукивании по фарфору было больше разговора, чем в их диалогах за всё последнее время. Отец кашлянул. Почти небрежно. И всё-таки — напряжённо. — В школе как? — спросил, не глядя на сына. — Там всё нормально? Мариус поднял глаза. Ненадолго. Плечи у него чуть дрогнули. — Школа как школа, — отозвался он. — Не жалуюсь. — Экзамены скоро? — Через несколько месяцев. — Готовишься? — Типа. — Ну, это правильно. Готовься. Пауза. Пустая. Такая, в которой могли бы прозвучать извинения. Или упрёки. Но не прозвучали. Отец снова кашлянул. — Там у вас, говорят, со всех сторон теперь наркота. Даже по новостям. Это правда? Сами школьники толкают, что ли? Мариус едва пожал плечами. На секунду опуская взгляд на пол. — Не в курсе, не расспрашивал. Мать, до этого молчавшая, поставила тарелки в раковину, вытерла руки о полотенце и, вдруг, остановилась. Не обернулась — говорила в пространство, будто в эфир. — Мы тут с отцом подумали, — её голос звучал осторожно, почти по-медицински. — Может... ты бы вернулся? Домой. Мариус замер. Он не посмотрел ни на мать, ни на отца. Просто уставился в тёмную плитку на столешнице, будто там что-то писалось невидимыми чернилами. Губы чуть поджались. Он выдохнул. Через нос. Тихо. Медленно. Осторожно. — Я наелся. — сказал он. — Передайте Ольге, что я ушёл. И резко встал. Спинка стула скрипнула, как будто ему самой было больно. Он прошёл мимо них, не глядя. Мать не обернулась. Отец не сказал ни слова. Он взял куртку в прихожей, медленно, молча, и вышел в ночь. Клумба перед домом, цветы. Всё было как раньше. Только он — нет.

***

"Южка" — неофициальное название старого бетонного перехода, который заканчивался заброшенным тоннелем под шоссе. Там когда-то писали граффити, собирались малолетки, распивали вино в коробках, и даже однажды нашли дохлую собаку, но место, вопреки всему, жило своей жизнью. Удобно — и полиция туда особо не суётся, и освещение работает только через раз. Короче, идеально, если ты хочешь остаться незамеченным. Или дождаться кого-то, кто не должен быть замечен. Самба стоял, прижавшись к холодной бетонной стене, капюшон накинут, руки в карманах. На часах было 21:07. Он терпеливо ждал. Не потому что был спокойный по жизни — просто умел ждать. В этом было что-то улично-философское: ты или учишься сидеть в тени и держать себя в руках, или тебя учат другие, быстрее, жёстче, с синяками и пониженными ребрами. Ему было восемнадцать, но в лицо ему давали двадцать. Наверное, из-за того, как он смотрел — не прищур, а придавленный взгляд, как будто всегда оценивает ситуацию. Или тебя. А ещё потому, что он не делал резких движений. Резкие движения оставлял для тех, кто хочет вляпаться. На нём была тёмная ветровка — старая, но чистая, джинсы, немного порванные у кармана, и кроссовки, по которым можно было понять, что он не шляется без дела. На правой подошве — маленькая засохшая капля крови. Недавняя. Но не его. Над переходом шумели машины, вдалеке гудел трамвай. "Южка" пахла пылью, влагой и чем-то невыразимо ржавым. Как будто всё здесь гнило по чуть-чуть, но медленно, красиво, как в кино, которое никто не снимает. Он проверил карман — пластик, аккуратно упакованный, на месте. Товар — не его, конечно. Его только руки и ноги. Иногда голова, если кто-то накосячит. Самба был надёжный. Не герой, не говорун, не любимец. Просто тот, кто делает, что надо, и не задаёт вопросов. Мика всегда опаздывал. Такая уж у него манера — появляться с видом "я тут мимо проходил", даже если ты точно знаешь, что он шёл чётко к тебе. Он был из тех, кто может разжечь ссору, не повышая голоса. Или заставить поверить, что всё нормально, пока тебе уже не вывернули карманы. Но Самба не злился. Мика тоже был полезным, как и он. Он поднял взгляд на серое небо. Оно висело низко, с жирными облаками, будто собиралось что-то сказать, но никак не решалось. — Опять опаздываешь, — пробормотал он будто самому себе, ни злобы, ни упрёка, просто факт. Позади послышались шаги. Лёгкие, но быстрые, как у тех, кто всегда идёт немного на взводе. И Самба улыбнулся — едва, уголком губ. Мика пришёл. Он вынырнул из темноты, как будто за ним шлейф улицы тянулся. Кепка надвинута на глаза, капюшон сверху, на плече — старая чересчур плотная сумка, в которую можно было засунуть хоть кирпич, хоть правду о себе — и никто не догадается. Он был худощав, но жил с такой уверенностью, будто может вырубить кого угодно просто взглядом. Хотя чаще всего просто болтал. Про всех. Но не про себя. — Еле нашёл тебя. Южка — дыра, как и была, — буркнул Мика, облокачиваясь рядом о стену. — И здесь воняет мокрой псиной. — Это ты, Мика, — спокойно сказал Самба, не поворачиваясь. — Ты и воняешь. — Смешно, — фыркнул тот. — Знал бы, что ты сегодня такой грубый — не пришёл бы. — Да ладно? — Самба всё-таки посмотрел на него, медленно. — Ты бы пришёл. Потому что тебе надо. Как минимум. Пауза. Мика усмехнулся. В голосе не было обиды. Только фоновое напряжение, как у той проволоки, что тянулась по крыше перехода — вроде тонкая, но током долбанёт будь здоров. — Ты всё такой же, а? — сказал он тише. — Научись шутить, брат. — Умею. Просто сейчас не смешно. Мика хмыкнул. Он знал. Самба был сегодня не в настроении. Уставший. Слишком много думал. Значит, надо разрядить, пока не поздно. — Знаешь, Итан мог бы и спасибо сказать мне сегодня. Я на прошлой неделе двух школьников на три дня вперёд подсадил. Один теперь мне песенки шлёт в снапчат. Стихи пишет, прикинь? — Надеюсь, ты ему не отвечаешь. — Ну, только лайкнул один раз. Чисто из уважения к творчеству, — Мика рассмеялся, с трудом сдерживая этот свой бестактный восторг. Самба ничего не ответил. Тишина сгустилась. В воздухе пахло сигаретами. Оба не курили. Значит, кто-то до них был. Или рядом шляется. — Пойдём пожрём после, а? Я угощаю. — Мика пнул пустую банку, она загремела, как будто у этой ночи был звук и у каждого лишнего движения — последствие. — Посмотрим. — Кстати кого ждём? — Коннора. — А, — Мика скривился. — Это тот мелкий с зелёной прядью? С него вечно воняет энергетиками. Ещё и говорит, как стример какой-то. — Он платит. Значит — наш. Без мнений. — Ну ты и зануда, Самба. — но в голосе уже не было насмешки. И они снова замолчали. Просто два пацана под бетонной аркой в городе, который верит в счастливый финал. Ждали. Пока улица дышала. Пока наступала ночь. Телефон завибрировал резко, с хриплым эхом, как будто забился от собственной тревоги. Самба мгновенно достал его, почти не глядя на экран. Слишком поздний звонок. Он надавил на ответ, прижал к уху. — Алло? — Самба, это пиздец. — голос Тима был хриплый, рваный, и фон забивался шорохами, будто трубку держали в ветровке. — Западня. Нас приняли. Не менты. Хуже. Парни Рэндала. Самба замер. — Что? — Я ж тебе говорю — западня! Мы проверяли закладки, как было велено. А эти твари поджидали. Сначала трындели, потом резко — стволы, ножи, орали, чтоб отдали всё, и давай резать. — голос срывался. — Меня зацепили, не сильно, но кровь хлещет, мелкий меня перевязал, но хуй знает, насколько хватит. Мы не знаем, насколько оторвались. Сейчас на какой-то стоянке, тут шины, куча хлама, автобус с выбитыми окнами, кажется это старая мойка. — Ты точный адрес можешь назвать? — Я не знаю! Мы бежали, как слепые! Мелкий показывает, что это где-то между старой трассой и кладбищем. Старая автобаза, может? Тут даже будка охраны сгнившая. — Сколько их было? — Трое. Один с заточкой. Один с цепью. Третий вообще псих, просто прыгнул, как на мясо. — тяжёлое дыхание. — Мы кое-как от них оторвались. Самба уже развернулся. Рука положила телефон в карман автоматически. Сердце било ровно, но быстро — как метроном перед побегом. Он повернулся к Мике. Тот увидел выражение на лице — и сразу напрягся. — Чё случилось? — Проблема. Останься здесь, клиент должен быть с минуты на минуту. Возьмёшь деньги, передашь. По счёту два — в пакете, один — отдельно, мелким. — Подожди. Что за проблема? — Не сейчас. Главное, не двигайся отсюда. Если заметишь подозрительное — уходи дворами. Мне не звони, только если совсем прижмёт. — Самба! — крикнул Мика, но тот уже рванул в сторону южной развилки, обогнув бетонную колонну и исчезнув в темноте, как будто был тенью от собственного имени.

***

Самба мчался по тёмным улочкам, ноги несли его по выученным маршрутам, которые он знал, как свои пять пальцев. В голове метались мысли, но всё равно, он не мог позволить себе думать слишком много. Мариус, его лицо всплыло, как вспышка. Он вспомнил тот момент, когда с ним всё случилось, когда парни Рэндала пырнули его ножом прямо в плечо. И вот тогда Самба, также не раздумывая, просто кинулся в темноту, спасая его. Мариус и сейчас был там, в его мыслях, будто молчаливый компас, всегда присутствующий в момент, когда приходила опасность. Их проблемы с Рэндалом глубже, чем он думал. Он выскользнул из подворотни и подошёл к заброшенному складу. Влажный воздух пронзал его кожу, и в спину как будто кто-то дышал — острые ощущения, почти осязаемые, как запах опасности. Он внимательно осмотрел территорию. Никаких звуков. Только тихий шорох ветра и стуки его собственных шагов. Самба снова проверил карман, где лежал нож, на всякий случай. Его глаза были в поиске. Вглядевшись в тени, он заметил фигуры у разорённого входа. В том месте, где старый кирпичный стенд был едва ли не цел, он смог разглядеть Тима. Он сидел на холодном бетоне, опираясь о стену, рядом с ним был новенький с не своей кровью на футболке. Самба остановился на мгновение, оценив ситуацию. Было тихо, слишком тихо, даже для такого места. Он не видел врагов, но это не значило, что их нет. И если Тим и новенький живы, то только благодаря удаче. Самба наклонился и осторожно, как дикий кот, двинулся в их сторону. Он не издавал ни звука, ощущая, как даже ветер сдерживает дыхание, словно тоже знал, что на кону — не просто деньги, а их жизни. С каждым шагом Самба становился всё более насторожённым. Он точно знал, что они не одни здесь. Подойдя, он остановился на полшага от Тима, наклоняясь, чтобы не подать лишних признаков присутствия, а затем тихо позвал. — Тим. Тим приподнял голову, его взгляд был мутным и затуманенным, будто его мир весь обрушился за последний час. Он не был ранен слишком сильно, но крови достаточно. Новенький выглядел ещё хуже — лицо было бледным, губы посинели, и глаза всматривались в пустоту, дёргаясь в паранойи. Теперь, это был не просто парень, это был кто-то, кто по-настоящему понял, что значит быть в этом бизнесе. — Самба... — прохрипел Тим. — Тихо, — Самба присел рядом, посмотрел на самодельную повязку из толстовки мелкого; протекло, но не критично. — Артерии не задели? Тим кивнул. Потом качнул головой. Потом снова кивнул. У него путались сигналы. — Эти ублюдки... — начал он. — Не сейчас, — перебил Самба. — Мы выберемся. Потом расскажешь. Он поднял взгляд на немого. Тот ответил ему долгим взглядом — молчаливым, как пустая церковь после похорон. Со страхом. Но с надеждой. — Ты молодец, — сказал Самба. Парень не ответил, только кивнул один раз, как будто боялся, что его громкое дыхание испортит то немногое спокойствие, что ещё держало их всех. — Надо уходить. Быстро. Пока эти псы не вернулись. А потом Самба невольно оглянулся. И в спине уже зашевелился знакомый холод. Инстинкт. Тишина начала меняться. Не исчезла. Не сломалась. Просто изменилась. Как будто в неё подмешали что-то тяжёлое и вязкое. Воздух стал гуще, темнее. И Самба это почувствовал — не кожей, не слухом, позвоночником. Где-то внутри, где тело ещё помнит, как выживать, когда уже нечем дышать. Он медленно выпрямился, не спеша. Шея напряглась. Повернулся не сразу. Сначала просто прислушался. И услышал. Дыхание. Тихое, будто чьё-то лёгкое сердце стучало в мокрую землю. Те, кто стояли позади, были не близко и скорее всего ещё не видели их. Где-то за разбитой будкой, в тени вросшего в землю фургона. Но эти "кто-то" знали, как стоять, чтобы тебя не заметили. Как встать между светом и тенью. Как слиться с ночью. И если эти "кто-то" быстро бегают — а такие всегда быстро бегают — то им троим не успеть. Ни за что. Никогда. Самба выдохнул. Один раз. Медленно. Как будто отпускал последнее спокойствие. Он не обернулся, не подал виду. Только сел на корточки рядом с новеньким, будто снова проверял повязку. И говорил вслух ничего не значащее, чтобы не привлечь внимание Тима. — Держись, ещё чуть-чуть, потерпи... Немой тоже почувствовал чужое присутствие. Он почти обернулся, но Самба вскинул руку, останавливая. Резко. Плоско. Венами по кисти — холод. По пальцам — железо. Рука его двигалась. Тихо. Быстро. Чётко. Не зря учил язык жестов, называется. Пальцы двумя щелчками вниз — "они близко". Покачивание ладони — "ещё не видят нас". Плоская ладонь, скользящая по горлу — "если останемся — конец". Два пальца в сторону Тима — "забери его". Большой палец назад, за плечо — "уходите в том направлении". Рука скользит вверх, потом вниз, ладонь раскрыта — "я прикрою, но быстро". Пальцы сомкнуты, потом резко разведены — "никаких разговоров, просто беги". Новенький понял. Лицо его стало белее, но ни один мускул не дрогнул. Только взгляд метнулся к Тиму, потом — на Самбу. Он кивнул. Едва заметно. Как будто признал в нём не просто лидера, а спасителя. Челюсть у него была сжата так, будто он собирался сломать себе зубы. Он понимал. Он уже начинал отступать, подтаскивая Тима. И тут Тим, хрипя, вцепился Самбе в запястье, понимая весь его план без слов. Ослабевшая рука, но хватка — железная. — Не надо, братишка. — прошептал он, голос был словно из радио, стоящего под водой. — Скоро прибегут наши. Просто послушайся, ладно? Самба смотрел. Он смотрел — как на падающую звезду, которая обещала желание, но не могла дать. Тим. Первый из ребят, самый старший. Тот, кто однажды вытащил его с улицы, когда тот лежал без сознания. Тот, кто закрывал их всех, когда Итан ругался. Для них он был не просто старшим — он был якорем. Но сейчас этот якорь тонул. Тим знал, что помощь не успеет. Самба знал, что помощь не успеет. Все трое знали. И всё равно Тим — врал. Врал, как старший брат, который за руку выводит младших из пожара и говорит "там за дверью мама", зная, что мамы уже нет. Самба сглотнул. В горле стояло нечто острое. Нечто похожее на нож. Он смотрел на Тима и понимал — если они останутся, то их троих зарежут, как крыс в подвале. Новенький — он дёрганый, упрямый, но ему всего лишь шестнадцать. Он не видел в жизни даже первых бабочек после тюрьмы. Тим — у него кровь под ногтями, хрип, глаза, уже заливающиеся туманом. Его тело скажет "стоп" раньше, чем он сам. И Самба — в данную минуту, самый оптимальный вариант из всех. Он выпрямился, ещё раз окинув двоих взглядом. Если есть выбор, где трое умирают, и выбор, где умираешь только ты — это даже не выбор. Он мягко разжал пальцы Тима, как будто снимал с себя оковы. И посмотрел ему в глаза. Глубоко. С уважением. С любовью. С чем-то таким, что можно передать только одним взглядом: "Спасибо, что пытаешься уберечь, а теперь — отпусти." — Только не смотри назад. — сказал Самба обоим одновременно. И развернулся, выбегая. В сторону тьмы.