Абстиненция

Брюссель просыпается так, будто ему вечно не хватает сна. Раннее утро здесь не яркое, а молочное: серое небо давит своим низким потолком, а облака расползаются по крышам, будто накрывают город одеялом. В узких улицах ещё тихо — только редкие фургоны развозят хлеб и газеты, их моторы лениво урчат, сотрясая сонные кварталы. Где-то в центре по мостовой шуршит велосипедист, поднимая капли влаги с камней. Вдоль канала прохожие, кутаясь в шарфы, сдержанно шагают на работу — у каждого в руке по бумажному стакану кофе, ещё горячему, с тонкой струйкой пара, которая мгновенно тает в прохладе. На витринах булочных уже горит свет: тёплый, золотистый, пахнущий маслом и тестом. За стеклом аккуратно выложены круассаны, багеты, вафли. Запах свежего хлеба тянется по улице, будто приманивает прохожих, заставляя некоторых всё-таки остановиться и толкнуть дверь, над которой звенит маленький колокольчик. В старых кварталах ещё слышен звон трамваев — рельсы мокрые, блестят, и когда трамвай проезжает мимо, в воздухе остаётся металлический скрежет. Его свет внутри кажется слишком тёплым, как будто это единственное живое в этом прохладном утре. Люди садятся внутрь сонные, молча листают газеты или утыкаются в телефоны, у всех одно и то же выражение лиц — смесь усталости и привычки. Окраины города более тихие: улицы полупусты, машины стоят вдоль обочин, окна домов светятся лишь кое-где. Там слышны только воробьи, чирикающие в голых ветках. Иногда открывается дверь подъезда — и оттуда выходит школьник с рюкзаком, зевая, будто всё ещё наполовину во сне. Часы бьют семь. В квартирах начинают шуршать чайники, кто-то включает радио, из окон тянется запах поджаренного хлеба. Город постепенно оживает: всё громче становится гул улиц, фургонов, велосипедов, первых спешащих машин. И всё равно в этом утре есть некая тягучая медлительность. Брюссель никогда не просыпается резко — он медленно открывает глаза, моргает серыми веками, делает первую чашку кофе и только к девяти начинает дышать в полную силу. Сюзанна сидела на террасе у своего дома, укутавшись в старый, грубоватый плед, который пах огнём, дачей и прошлым летом. В руках — чашка кофе, почти остыла. Утро было серым, но не холодным, и небо, затянутое тонкими полосами облаков, будто дышало с ней в унисон. Она чувствовала, как внутри что-то щелкает — тихо, точно пульс в шее, — тот самый щелчок, который происходит, когда всё вокруг вроде бы спокойно, но ты уже знаешь, что внутри тебя вот-вот хрустнет какая-то новая трещина. На соседнем стуле лежал её телефон, экран время от времени тускло вспыхивал от входящих уведомлений. Она не брала его в руки. Сегодня — нет. Сегодня ей хотелось побыть наедине с собой. И может, впервые за долгое время, не делать вид, что у неё всё в порядке. После расставания с Мариусом прошёл уже месяц и мир не рухнул — просто стал глухим. Будто она осталась в комнате, где кто-то отключил звук. Люди говорили, музыка играла, солнце вставало и опускалось, а она слышала лишь отдалённое эхо — не жизнь, а её далёкий двойник. Её друзья писали, что он "не стоил её", и каждый раз, читая это, она не злилась, не спорила — просто кивала, как если бы кто-то говорил о погоде в чужом городе. Сюзанна не плакала. Ни разу. Ей даже стало любопытно — неужели сердце у неё стало стеклянным, раз не треснуло? На террасе было тихо. Только где-то вдали проснулись дома и в воздухе повисло утреннее гуканье — дети, автобусы, редкие сигналы машин. Она подумала: "А ведь раньше я тоже каждое утро собиралась в спешке, пудрила нос и летела в класс, потому что там был он." Теперь же — просто собиралась. С пудрой, но уже без спешки. Без "он". Она отпила глоток кофе — горький, холодный, как лекарство, — и вытянула ноги, коснувшись босыми ступнями дерева. Оно было влажным от утренней росы, и это ощущение — чуть колющее, свежее — напомнило, что она жива. Всё ещё жива. И всё ещё чувствует. Её мама вышла на кухню и крикнула что-то через открытую дверь — Сюзанна не расслышала. Она не отвечала. Просто продолжала сидеть в пледе, в этой туманной тишине, будто застыла между снами. Мариуса она не вспоминала с болью — только с лёгким ощущением неразгаданных вопросов. Не как любовника. А как тайну, которую не удалось дочитать до конца. И так было даже лучше. Потому что теперь у неё снова появилось место — внутри — которое можно заполнить собой. Без чужих теней. Сюзанна встала, оставила чашку на перилах и, сбросив плед, прошла по садовой дорожке босиком. Под ногами похрустывала галька, и каждый шаг казался медитацией. Сегодня не будет драмы. Не будет слёз. Сегодня будет кофе, воздух и ощущение того, что с неё спала плёнка. Мир был не идеальным. Но она снова начинала дышать. Она шла по садовой дорожке медленно, будто заново училась ходить — не ради цели, не куда-то, а просто ради движения. Под пальцами ног щекотал мох, между плитами пробивалась зелёная трава. Всё казалось до странного настоящим: запах утренней влаги, звон далёкой птицы, лёгкий ветерок, тронувший её волосы. За последние недели Сюзанна устала быть. На людях — вежливой, спокойной, держать улыбку на лице, делать вид, что всё это её решение. На самом деле всё уже давно случилось без её участия — как поезд, отъезжающий от перрона, пока ты стоишь, сжав пальцы, и не знаешь, махать ли ему вслед. Месяц назад, — снова мелькнуло в голове. Месяц с тех пор, как всё оборвалось. И за это время она будто перестала быть собой. Как будто кто-то, похожий на неё, делал домашку, мыл посуду, отвечал на сообщения и спал в её кровати. А настоящая Сюзанна сидела где-то глубоко внутри, без звука, без слов, и просто смотрела, как та другая живёт. Она добралась до качелей, что стояли под яблоней — чуть ржавые, со старой доской, перекошенной на один край. Когда-то они вдвоём с ним каждый вечер на них сидели, жевали жвачки и обсуждали, кто из одноклассников полный отстой. Она села. Слабое покачивание заставило яблоню над ней дрожать, словно мир тоже отвык от движения. Небо стало светлее. Листья засверкали каплями, и Сюзанна впервые за долгое время почувствовала не скуку — а спокойствие. Такое, как бывает после бури. Когда уже ничего не болит, только шумит в голове. Всё будет медленно. Всё будет по-новому. Она не знала, как именно. Но сегодня — не надо делать вид. Сегодня можно быть тихой. Можно вспомнить себя, а не его. Она достала телефон, который невольно прихватила с собой и нашла в заметках старый плейлист, который давно не слушала — слишком много там было их песен, их вечеров, их разговоров в наушниках. Но теперь, пусть звучит. Всё равно ничего уже не вернуть. И пусть это будет как эксгумация прошлого — с музыкой, с качелями и утренним воздухом. В наушниках заиграла старая мелодия — та, что играла, когда они ехали вместе на автобусе после первого школьного фестиваля в прошлом году. Но вместо боли — только лёгкая улыбка. Такая, которой улыбаются вещам, что уже не твои, но всё ещё немного теплые. Сюзанна закрыла глаза и запрокинула голову. Ветер тронул её шею. Она не ждала ничего от дня. Ни прощений, ни звонков, ни признаний. Просто — день, утро и она.

***

Итан сидел в полумраке кухни, у окна, скрутив сигарету из тонкой бумаги и ссыпав табак с почти пустой банки. Пальцы двигались чётко, машинально. Кухонный стол был в привычном хаосе: какие-то распечатки, зажигалки, недопитый кофе, пластиковый пакет с таблетками, которые надо было развести по району. Часы показывали 10:07. Улицы ещё не выдохлись, но уже начинали просыпаться — в окно слышались утренние крики торговцев, лай собак и музыка из проезжающей машины. Он затянулся и, не выдыхая, уставился в стекло. Его отражение, мутное, с налётом жёлтого света и блеклыми глазами, казалось чужим. Он всегда был хорош в том, чтобы прятать эмоции — теперь они и правда куда-то испарились. Осталась только точность. Расчёт. Холод. Смерть Самбы, казалось, прошла через него, не оставив царапин. Он не плакал, не злился, не орал, не крушил стены. Просто сделал пару звонков, отдал пару приказов. Через пару дней всё было под контролем: адрес подчистили, следов почти не осталось, даже подкинули деньги Аните, как и планировали. Всё сработало. Но в голове Самба всё равно появлялся. Ни с того ни с сего. Не лицо, не голос — просто ощущение. Будто его тень осталась в углах дома, подвала. Итан ненавидел такие мысли. Они мешали. Они делали его слабым. После смерти Самбы Итану пришлось раздавать не только задания, но и холодные, почти отеческие утешения. Никто из парней не был готов к смерти, даже несмотря на всю улицу, на все годы в дерьме. Все привыкли к крови, к боли, к подставам. Но не к трупам из своей стаи. Не к тому, что один из них просто исчезает. Бесшумно. Окончательно. Тим злился, Джона психовал, один из младших — немой — просто сел на лестнице и рыдал, прижавшись лбом к коленям. Остальные ходили в подвале Итана, как привидения. У всех был в глазах один и тот же вопрос: "А если следующий — я?" Итан не кричал, не бил кулаками по столу. Он просто подошёл к каждому. Где-то сел рядом, где-то встал над плечом. Вытирал слёзы — быстро, небрежно, как будто это грязь. Где-то дал пощёчину, а где-то крепко обнял, на секунду, молча. — Перестань. Слезами ты его не вернёшь. А если будешь так хлипко держаться — сам туда же пойдёшь. Понял? Ему не нужно было играть в хорошего. Это выходило само. Он был строгий, резкий, но тёплый, по-своему. Как чай, которым обжигаешь губы, а потом согреваешь пальцы, держась за кружку. Он был рядом. Не специально — просто так получалось. Он не любил привязанности. Никогда. Считал, что они делают уязвимым. Что в тот момент, когда ты начинаешь кого-то по-настоящему любить — ты не хозяин себе. У тебя появляется слабое место. Потом их становится два. Потом десять. А потом ты весь — сплошная ранимая поверхность, и тебе конец. Поэтому он держал всех на дистанции: сдержанно, ровно, как тренер, как координатор, как умный хищник. Он это повторял каждому новенькому, кто приходил. — Мы не друзья. Мы не семья. Тут не детский сад. Забудь, что кто-то будет вытаскивать тебя из грязи. Всё сам. Но всё равно — все сближались. Хоть он и ставил границы, хоть пытался держать дистанцию, всё это шло по пизде. Рано или поздно они начинали смотреть на него, как на старшего брата или отца. Как на того, кто точно знает, что делать. Кто везде был. Кто в любой момент прикроет. Пусть с матом. Пусть с кулаком. Пусть с разносом. Но — прикроет. Так у Итана и появился целый приют — приют несносных щенков, как он сам про себя это называл. Слишком шумных. Слишком упрямых. Слишком раненых. Итан их не заводил. Они сами приходили. Он помнил Самбу особенно отчётливо в этом контексте. Помнил его с самых первых недель — вечно напряжённого, дрожащего подростка с глазами, в которых была какая-то тёмная лужа. Он много ныл тогда. Не вслух, не на людях — дома у Итана, когда приходил за очередным заданием или просто потому, что боялся быть один. Иногда вдруг начинал говорить, сбивчиво, о сестре, о том, что боится облажаться, что не спит по ночам. Итан в такие моменты злился. Не на него — на всё это. Потому что знал, что Самба просто ребёнок, загнанный в тупик. Потому что он сам был в этом же тупике когда-то. Итан сидел на полу, протирал коробки с товаром и в какой-то момент — всхлипы. Повернулся. Самба стоял в углу кухни, опершись лбом о косяк, будто стеснялся плакать. — Ты чё? — только и спросил Итан. Ответа не последовало. Только всхлип. Итан тяжело выдохнул, встал, прошёл к нему и встал на колени, чтобы быть на уровне — тогда Самба был ещё совсем мелким. Не от нежности, а просто чтобы не задирать голову. Потом он грубо вытер ему слёзы пальцами, вечно пахнущими табаком, и сказал, почти раздражённо: — Ну всё, хорош, а. Все плохие, ты один хороший. — ...я не могу уже… — Можешь. Ещё как. Просто пока не умеешь. — бормотал он, грубо смахивая мокрые щёки, — Хватит сопли пускать, кому сказал? Это прозвучало холодно, но действовало. Самба затихал. Всхлипывал тише. Спустя час просьб успокоиться, Самба уснул на диване в неудобной позе, со сжатыми кулаками. Итан прикрыл его курткой, выключил свет и уселся на подоконник курить. Глядя на этого ребёнка, он в который раз убеждал себя: детей он не хочет. Никогда. Слишком много шума. Ему хватало и этих. А потом Самба умер. И Итан не плакал. Ни разу. Но понял, что всё это время обманывал себя. Потому что сдох не просто "один из них". Умер один из его. Тот, кого он отмыл, приучил, вытянул. Пусть и не признавал этого. Он потерял одного. И ненавидел себя за то, что это вообще что-то значит. Он встал, прошёлся по комнате, зацепил плечом пустую вешалку — та грохнулась, как будто специально. Он выругался, резко, вслух, чтобы заглушить внутреннюю тишину. Потом сел обратно. Открыл ноутбук, пробежался по списку задач. Надо было проверить Мариуса, он должен был отчитаться за вечер. Потом новые партии. Потом новый парень — Джона нашёл какого-то школьника, который "очень хочет заработать". Итан всё это читал, как бухгалтер — хладнокровно, без раздражения. За последние годы своей жизни он слишком привык к этому всему. К контролю. Всё должно быть всегда под контролем. Люди, слова, таблетки, кровь, ложь — всё. Он чувствовал себя сильным не тогда, когда избивал или угрожал. А когда знал, что всё сделано ровно так, как надо. Когда всё на своих местах. Он посмотрел на фотографию на стене. Старую, пожелтевшую. Где они с младшим братом стояли у разбитого фонтана, оба в мокрой одежде. Мама тогда снимала на плёночный фотоаппарат. Он встал и повернул её лицом к стене. Не потому что не хотел видеть. А потому что нечего больше вспоминать. Прошлого нет. Есть бизнес. Уличные сети. Есть тени, которые ходят рядом и которых лучше не звать по имени. Есть страх — чужой страх. Его уважение. Его сила. Итан взял телефон. Пора было снова всё проверить. Нельзя расслабляться. Слабые — умирают первыми.

***

Клуб пульсировал неоном, как сердце на пределе. Назывался безлико — типа "Echo" или "Tribe", Мариус даже не глянул на вывеску. Музыка грохотала в животе, будто кто-то изнутри бился, требуя выбраться. Воздух был тяжёлый, плотный от табака, алкоголя и духов — сладких, удушающих, будто кто-то разлил сироп по полу. Мариус сидел за барной стойкой, прислонившись плечом к хромированному борту, как к ледяному поручню. Он был здесь по делу, как всегда — незаметно, тихо, но с нужным лицом: лёгкая полуулыбка, ленивый взгляд, будто он просто студент, залетевший на коктейль. На руке — дешёвые браслеты, липкая от чужой водки кожа, а в голове — таймер. Клиент обещал подойти к полуночи, но время тикало, а вокруг всё плавилось. Пальцы барабанили по стакану с тёплой колой. Он не пил, но держал стакан — надо же выглядеть, будто ты здесь. Как все. Пока он ждал клиента у бара, рядом вдруг материализовалась девушка. Брюнетка. Глянцевая, как реклама духов, с яркой помадой и ногтями, будто выточенными под линейку. Лицо ухоженное, но без изюминки. Взгляд — цепкий, игривый. Почти профессиональный. Она смотрела на него, как будто они уже что-то друг другу должны. — Один? — крикнула она, усаживаясь на высокий барный стул рядом. — Выпить хочешь? Мариус повернул голову, смерил её взглядом и на секунду задумался: если скажу "нет" — отстанет или обидится и будет ещё громче? — Почему бы и нет, — выдал он, чуть улыбнувшись. Склонил голову в бок, чтобы не перекрывать ей угол зрения, и добавил: — Только без водки, ладно? — Без проблем! — сказала она и подала два пальца бармену, заказала что-то с ромом, затем повернулась к Мариусу, словно он — её выбор на сегодня. — У тебя лицо такое скучное, но миленькое. — Спасибо, — отозвался он по привычке, улыбаясь так, будто не слышал себя. Она рассмеялась ни с того ни с сего и протянула ему второй напиток — яркий, с вишней, с трубочкой, с липким краем. Мариус взял. Не потому что хотел. Потому что в такие моменты лучше не выделяться. Он не был настроен на кокетство, но и прогонять её смысла не было. Всё равно сидеть, пялиться в толпу и ждать, пока кто-то шепнёт заветное имя, что-то передаст и испарится в дымке танцпола. Она говорила. О том, как скучно учиться на маркетинге. Как надоели одни и те же лица в универе. Как классно, что бывают вот такие ночи, когда можно забыться, смешаться с другими, с городом, с саундтреком. Мариус слушал вполуха, кивал, слегка улыбался. А сам — уходил глубоко в мысли. Сквозь дым и свет он уже был в другой реальности и весь мир снаружи будто не про тебя. Когда можно раствориться в голове, сесть на поезд собственных мыслей и уехать. Он смотрел в точку — мимо неё, мимо столов, туда, где на секунду, среди тумана и света, промелькнула черта, как профиль кого-то, кого он знал. Может, придумал. Он слегка щурился, даже не пытаясь слушать до конца. — А какие девушки тебе нравятся? — вдруг спросила она, перебив себя, перекрикивая музыку. Он повернулся к ней не сразу, задержавшись взглядом на танцполе, будто в голове пришлось сменить частоту. — Блондинки. И тут же он кинул на неё взгляд — мокрые тёмные пряди, брови вразлёт, чёрное платье — и понял, что ляпнул. Выдал. Ненароком. Он резко моргнул и, не сбившись с тона, подыграл: — Но брюнетки тоже ничего, — и выдал свою фирменную, натянутую, до боли идеальную улыбку. Она усмехнулась, прищурилась — вроде бы не обиделась. Продолжила разговор, а он вновь уходил куда-то. Всё глубже. Всё тише. Внутри него уже не было музыки, только гул, будто отдалённые волны. И голос — её голос — звучал как сквозь стекло. Он снова ждал. Клиента. Завершения. Потом — чтобы просто уйти.

***

Ночной воздух был ледяным и вязким, как старый сироп — тот, что вылился на дно холодильника и стал липкой плиткой. Мариус шёл быстрым шагом, уставший, но не измотанный, с телефона смахнул последнее сообщение, клиент получил своё, деньги ушли через кодовое приложение. Всё прошло, как всегда. Только ноги ныли и в горле застрял тот глупый коктейль, смешанный с фальшивой вишней. Он свернул за угол, привычно минуя неровные плиты тротуара, как вдруг уловил краем глаза движение — у знакомого переулка, под единственным тусклым фонарём, что мигал, будто цеплялся за жизнь. Там, в просевшей тени, почти растворённый в бетоне, сидел кто-то. В капюшоне, в чёрной куртке, с коленями к груди и сигаретой в пальцах, что дрожали с каждым вдохом. Мариус замер. Потом сделал шаг ближе. Он узнал его не сразу — со стороны тот и правда выглядел как бездомный. Или брошенный кем-то школьник. Жалкий, вымытый из времени, как грязный носовой платок из кармана старого пальто. Но когда он приблизился — рассек пространство шагом, как струёй — всё стало ясно. Лу. Он сидел, уткнувшись затылком в бетонную стену, сигарета трепетала у губ, лицо почти полностью скрывал капюшон, только нос и одна скула в свете фонаря. Пальцы сжаты крепко, слишком крепко. Куртка не застёгнута до конца. На кроссовках — чёрная пыль, будто он шёл по полям. Мариус подошёл и, не говоря ни слова, присел рядом. Медленно, будто не хотел спугнуть. Колени согнуты, локти на них. Он чувствовал, как тепло Лу разлито рядом — не физическое, а то неловкое, беспомощное тепло, что всегда идёт от человека, потерянного и злого на себя. Лу хмуро взглянул на него, но не сказал ни слова. Он затянулся и выдохнул в сторону, в небо, будто дым мог отнести за него то, что внутри: боль, тревогу, пустоту или ярость. А может всё сразу. Он машинально протянул пачку сигарет, не глядя на Мариуса, но не дожидаясь реакции, тут же фыркнул и отдёрнул руку. — А, ты не куришь. Забываю постоянно, — буркнул он с той особенной усталостью. Мариус повернул к нему голову, лоб в лёгкой тени, губы скривлены в лени. — Это уже деменция. — бросил он спокойно. Лу не повернул голову. — Ну ты наркоторговец, козёл и брюнет. То, что ты не куришь, не принимаешь и даже не пьёшь — смешно. Голос был почти механическим. Не язвительным, а как будто изнутри — откуда-то из сердца. Мариус хмыкнул. Про "брюнета" он даже не стал отвечать. Лу любил цепляться к таким вещам, словно это могло его защитить. Пауза между ними была как песок, что сыпался из сломанных часов. Тишина пульсировала в висках, вокруг — шорохи, далёкий лай, редкие машины. Город медленно отходил ко сну. А они — нет. И тут Мариус заметил. У Лу до сих пор дрожали руки. Не как у человека на холоде. А как у того, кто внутри подгорает, сходит с ума в медленной, липкой ломке. Мариус прищурился. Посмотрел внимательнее. Он знал эти микродвижения: пальцы чуть сведены, ногти впиваются в кожу, сигарета почти не докуривается — она просто служит точкой фокуса. Он понял. Таблетки. Видимо, заканчиваются. Или уже закончились. Мариус отвёл взгляд. Но не в сторону. Он просто опустил его. В такие моменты не нужно смотреть в глаза. Не нужно говорить. Просто надо сидеть рядом и делать вид, что ты понимаешь. Так бы поступили все. Но к сожалению Мариусу не особо известно, что такое тактичность. Он не обладал этой тонкой функцией — встроенного тормоза, который предупреждает: "Не трогай. Он сейчас не в настроении. Лучше уйди.". У него было другое ПО. Грубое. Ломающее лёд носком ботинка. Его внутренний алгоритм выдавал только одно: "Если враг друг тонет — не спрашивай, хватать ли его за шиворот. Тащи, пока не захлебнулся окончательно." — Тяжело? Чипсов хочешь? У меня в кармане остались. — спросил он вдруг, будто случайно. Сказал это почти лениво, как бы вскользь, не глядя в лоб. Просто чтобы начать. Лу не ответил. Вдохнул глубже, как будто сигарета — это всё, что у него осталось из власти над телом. Он выдохнул дым, размыто, почти в сторону Мариуса. Лицо не изменилось. Мариус дёрнул бровью. Снова перевёл взгляд. — Отвечай, я же вопрос задал. Тишина снова приподнялась между ними, как волна, готовая хлестнуть по затылку. Лу чуть качнул головой — медленно, напряжённо. И снова промолчал. Мариус хмыкнул. Его терпение, и без того не хрустальное, треснуло. Он коротким, точным движением выхватил у Лу сигарету — та была уже почти на фильтре — и резко выкинул её куда-то в тень. — Блонди, не борзей, а. Я же помочь пытаюсь, — сказал он, с той самой интонацией, которая одновременно и насмешка, и беспокойство, и раздражение от собственной беспомощности. Лу резко сжал кулаки. Пальцы побелели. Он повернул к нему голову, голос стал резким, почти криком — как если бы всё, что было внутри, вспыхнуло от искры. — И в чём заключается твоя помощь? А? — глаза злые, почти блестящие, челюсть напряжена. — Или, может, я слепой, но я не вижу никакой пользы с твоей стороны. Он выдохнул шумно и отвернулся, будто прогорев. Его плечи дрожали чуть, как от холода, но Мариус знал — это не из-за погоды. — Отъебись. Не сейчас. Мариус сжал губы, прикусив внутреннюю сторону щеки. На секунду он не ответил. Пауза зависла, колючая, словно мир дал им тайм-аут. — Значит отъебаться позже? — голос прозвучал спокойно, глаза в сторону. Он не мог не подъебать. Ну смешно же, не? Мариус так и думал, но заметив, как Лу тяжело вздохнул и закрыл лицо ладонями, разочарованный то ли в неудачной шутке, то ли опять же в самом Мариусе. Пальцы прошлись по глазам, по лбу, будто стирая выражение с лица. Он не ответил. Просто молчал. Как будто исчез из собственного тела, ушёл в себя, спрятался там, где Мариусу не было доступа. Мариус щёлкнул языком. Пожал плечами. — Да ладно, я угораю. — бросил он, почти добродушно, почти. Но Лу всё ещё молчал. Лицо всё ещё было закрыто ладонями. Тишина вокруг была похожа на поле боя после артобстрела: тёплая, глухая и тяжёлая. Где-то вдалеке проехала машина. Где-то вспыхнул фонарь. А тут, в переулке, двое парней сидели рядом, будто давно не враги, но ещё не друзья. И воздух был настолько плотным, что если бы кто-то выдохнул слишком громко, он бы сдвинул их ближе. Но никто не выдыхал. Лу дрожал, игнорируя чужие ловкие взгляды; Мариус сидел, рассматривая блондина. Спустя несколько беззвучных минут, Лу снова тяжело выдохнул, грудная клетка при этом слегка вздрогнула, словно воздух проходил сквозь колючки. Плечи его всё ещё дрожали — почти незаметно, но Мариус видел. Как видят люди, которые долго кого-то изучают. Или тех, кого трудно перестать замечать. Сквозь стиснутые зубы, с тихим почти неслышным сдавленным смешком, Лу пробормотал: — Блять, как же хуёво. И это не было жалобой. Это было ближе к факту. К бесцветному, как серый бетон, утверждению. Вот так и есть. Хуёво. И другое слово, честно говоря, просто не подходило. Мариус усмехнулся. Не потому что было смешно — просто в голову пришла настолько тупая идея, что он реально, на секунду, хохотнул вслух, резко, по-дурацки. Но тут же закашлялся, прикрыв рот, будто случайно поперхнулся. Уголки губ всё равно дёрнулись вверх. Лу бросил на него подозрительный взгляд из-под лба. — Что? — Ничего, — мотнул головой Мариус, доставая из кармана мятную жвачку и закидывая её в рот, пожевал пару раз, глядя куда-то в кирпичную стену напротив и не поворачиваясь к нему, — Я знаю один прикол. Помогает при ломке. Показать? Лу изогнул бровь, почти устало. — Если это какая-то считалочка, то я пас. Но Мариус будто и не слышал. Он подвинулся ближе — всего на полметра, но ощущение вторжения в личное пространство было ощутимым, как сквозняк. — Вдохни поглубже и расслабься. Лу закатил глаза, но всё же, после короткой паузы, сделал вдох. Резкий, неуверенный, но всё же. Потом — чуть мягче выдох. — Так, — начал Мариус, — назови мне пять вещей, которые ты видишь. Лу, поколебавшись, огляделся. — Машина. Дом. Дерево. Небо. Свои кроссовки. — голос был хриплый, но стал каплю ровнее. — Хорошо. Теперь закрой глаза. И скажи четыре вещи, которые можешь потрогать. Пауза. Лу закрыл глаза. Тихо выдохнул. — Трава. Земля. Капюшон. И… твоя рука. Мариус невольно улыбнулся краешком губ. Он действительно касался пальцами чужой ладони — случайно сначала, мимолётно. Теперь знал — это не осталось незамеченным. Он кивнул. — Три вещи, которые слышишь. — Шум от машин. Ветер. Лай собаки вдалеке. — Две вещи, которые чувствуешь. — Сигареты, — Лу тихо сказал, потом слегка наклонился ближе и, вдохнув носом, продолжил: — И твой одеколон. Мариус на этот раз сам коснулся его руки. Уже специально. Не случайно. Слегка — но с умыслом. Лу открыл глаза. Медленно. Веки были тяжёлыми, будто их приходилось отрывать силой. Мариус заглянул ему в лицо. Глаза были уже не пустые. Не стеклянные. Какие-то усталые, но живые. — Теперь… — сказал Мариус медленно, — назови что-то, что можешь попробовать. Тишина. Лу не отвёл взгляда. Они смотрели друг на друга. Слишком долго. Секунда, две, три. Мариус чуть мягче, тише, подталкивая, будто подсказывая: — Ну давай. Неужели нет ничего, что ты можешь попробовать сейчас? Взгляд Лу опустился на его губы. Потом снова поднялся. Потом снова вниз. Он медленно, будто не веря, что делает это, сдвинулся ближе. И наклонился. Сначала просто коснулся губами. Едва. Почти призрачно. Мариус не шевелился. Он ждал. Лу мягко, но ощутимо начал двигать губами. Мял чужие, как будто примеряя. Потом его рука поднялась, пальцы надавили на подбородок Мариуса, заставляя его чуть приоткрыть рот. Мариус не сопротивлялся. Он и не думал. Лу впервые действительно целовал его. Не случайно. Не в порыве. А осознанно. Поцелуй был удивительно нормальным. Нет, даже хорошим. На языке — ни намёка на те ужасные чипсы, что Мариус ел до этого. Наоборот. Свежий вкус. Зубная паста. Чистота. Лу первым отстранился. Он смотрел на Мариуса, нахмурившись. — Это что, мята? — спросил он, явно сбитый с толку. Мариус самодовольно улыбнулся, усмехаясь и жуя жвачку, что преднамеренно закинул в рот. — Повёлся. Выражение Лу сначала стало тёмным, потом почти разочарованным. Он закатил глаза. — Вот мразь, — пробормотал он почти беззвучно, вставая, стряхивая с себя остатки эмоций, как пыль с одежды. Он поднялся, глядя в сторону, будто всё происходящее — неважно. Мариус засмеялся, поднимаясь следом, громко выплёвывая жвачку. Да, он это запланировал. Да, это сработало. Чёрт возьми, это сработало. — Похуй, — выдохнул Лу, раздражённо сказав это почти себе. Это был всего лишь поцелуй, нечего слона из мухи делать. Да, их третий по счёту. Подумаешь. — Так тебе нравится. — голос Мариуса прозвучал спокойно, даже лениво. Он стоял с руками в карманах, облокотившись на холодную стену, глядя куда-то в сторону, будто говорил это себе. Лу замер, на секунду забыв, что отряхивает пыль со штанов. Его взгляд метнулся к брюнету — прищуренный, напряжённый, с приподнятой бровью. Мариус, не встретив сопротивления, сделал шаг ближе. Прислушался к звукам — переулок по-прежнему был пуст, улица спала. Только шум от далёких машин и лёгкий шорох листвы. Он подался вперёд, будто рассказывает секрет. — Целоваться, — шепчет на ухо, и даже сам не знает, зачем это говорит, то ли ради реакции, то ли просто потому что хочется. Лу выдохнул через нос, усмехнулся, коротко качнул головой: — Не неси хуйню. Все наши поцелуи случились не от искреннего желания, если ты об этом. Ты же не педик, помнишь? Мариус пожал плечами. — Не педик. Ты меня вообще не привлекаешь, как парень. Уверен, это взаимно. Лу коротко осмотрелся — пусто, тишина. Ни одного прохожего. Пожав плечами, будто тема исчерпана, отвернулся. — Ну вот и поговорили тогда. Он уже собирался идти, но тут снова послышался низкий голос. — Поцелуешь на прощание? Словно выстрел. Лу оборачивается медленно, глядя на Мариуса как на клинического идиота. На лице — смесь недоумения, усталости и презрения. Брови чуть сведены, губы скривлены. А Мариус стоит, раскинув руки в стороны, с тем самым выражением лица, за которое его однажды чуть не утопили в школьной раковине. Беззаботная улыбка, демонстрирующая безупречный ряд зубов. Мысль в голове Лу пролетает как пуля: "Сюзанна — героиня. Выдержала такого придурка. Я бы и врагу не пожелал быть его второй половиной." И правда, кроме лица — в нём ничего не спасало. Он был невыносим. До костей. Лу уже почти отвернулся, готовый, как обычно, просто проигнорировать, уйти в сторону и раствориться в ночи. Но потом нахлынуло. Идея. Подъебать в ответ. — Ладно, — говорит Лу просто, даже буднично. Он подходит ближе, не спеша, с лёгким наклоном головы, будто небрежно соглашаясь. Мариус приподнимает брови. — Серьёзно? — Ага. Лу уже рядом. Его рука ложится на затылок брюнета, другая — на талию. Движения мягкие, почти ласковые. Он медленно тянется к его губам, будто это действительно будет поцелуй. Мариус замер, слегка удивлённый. По факту, ему было не особо интересно целоваться с Лу прямо сейчас, но ладно, раз пошла такая игра. Как будто привык уже. И когда до губ оставался сантиметр — вжух. Лу резко бьёт его ладонью по лицу. Щелчок раздался звонко, и голова Мариуса отлетела в сторону стены. — Понравилось? — сухо выдыхает Лу. Мариус, замирая, прикладывает пальцы к щеке, которая уже слегка ноет. Он не выглядел обиженным — скорее восхищённым или просто удивлённым. — Какая ты всё-таки колючая, блонди, — усмехается он, медленно возвращая голову в прежнее положение и сжимая кулак. Лу хмурится. Выражение лица не меняется, но глаза чуть прищуриваются. Это "блонди" звучало привычно, но всегда как оскорбление. Почти как "сучка", только с отвратительной лаской. Но он промолчал. Не ответил. Не посмотрел. Просто развернулся и пошёл, шаги по асфальту — глухие, как по мокрому бетону. Мариус смотрел ему вслед, всё ещё опираясь о стену, с рукой на щеке, но уже без ухмылки на лице. Брюнет потёр щеку в последний раз, засовывая руку снова в карман. Наблюдая за удаляющейся спиной Лу, как же Мариусу хотелось проехаться чем-то по этому смазливому лицу прямо сейчас. Но ничего, он ещё успеет дать сдачу.

***

Прихожая дома встретила Лу запахом чего-то сладкого — мама, похоже, опять пекла кексы, хотя было уже за полночь. Коридор погружён в полумрак, только из кухни падал тёплый прямоугольник света. — Долго ты, конечно, мусор выкидывал, — её голос прозвучал устало, но без упрёка, как привычная констатация факта. Лу, не глядя на неё, скинул кроссовки и, начиная подниматься по лестнице, бросил через плечо: — Извини. По пути в магазин ещё зашёл, не мог выбрать, что хочу. Она провожала его взглядом, будто хотела спросить ещё что-то, но промолчала. В своей комнате Лу рухнул на кровать, не включая свет, и уставился в потолок. Потолок молчал, а мысли — нет. Они, как назло, упорно возвращали его туда, в переулок, к фонарю, к фигуре, что села рядом без разрешения, к язвительным фразам, к этим кривым усмешкам. И чем больше он пытался выкинуть Мариуса из головы, тем сильнее картинка только врезалась в сознание — как застрявшая заноза, которую можно вытащить только с мясом. Лу всё ещё лежал на кровати, вцепившись пальцами в одеяло, и взгляд его был направлен куда-то мимо потолка. И вдруг память, словно дрянная плёнка в старом проекторе, дёрнулась и запустила совсем другой вечер. Тот день начинался серо и липко — Лу изначально не хотел никуда идти. Джилл, размахивая руками и жестикулируя так, будто продаёт билет на лучший аттракцион года, буквально вытащил его из дома. — Там будут Сэм, Квилл и Мариус ещё вроде как. Короче, весело будет, зубы даю все, — закидывал он на ходу, одновременно стуча что-то в телефон. Лу шёл чуть позади, с тем самым чувством, будто оказался в чужой куртке: вроде тёплая, но не твоя. Он уже успел настрочить матери, что ночует у Джилла, хотя в реальности шагал в сторону клуба — враньё как оно есть, но оно звучало безопаснее, чем правда. Он собирался кивнуть Джиллу рассеянно, но одно имя резко, будто ввинтилось в череп и щёлкнуло где-то в глубине. — Мариус? — Лу поднял голову, догоняя друга, — который Де Зегер? Джилл кивнул, не поднимая глаз от экрана своего телефона. И вот тогда — совершенно непрошено, будто кто-то нарисовал на лице — у Лу появилась улыбка. Узкая, тянущаяся медленно, словно он сам себе не хотел признаваться, зачем она появилась. Может, Джилл и правда был прав. Может, будет весело. Там ведь будет он. Воспоминание оборвалось резко, как звук, который кто-то выключил посреди песни. Лу моргнул, вернувшись в тусклый свет своей комнаты. Потолок снова был всего лишь потолком, а не дверью в прошлое. Он лежал, чуть повернувшись на бок, и медленно потёр ладонью глаза, будто хотел стереть не сон, а саму память. Воздух был тяжёлым, глухим, как после грозы, только грозу принёс он сам. — Каким же я был придурком, — выдохнул он почти беззвучно, губами, даже не открывая глаз. Слова повисли в комнате и тут же утонули в тишине, но внутри отозвались эхом. Он закрыл глаза крепче, стараясь не слышать собственный шёпот, но он уже застрял где-то внутри, как осколок, который не вытаскивают, а просто учатся носить. За окном тихо щёлкнула ветка, царапая стекло, и комната стала казаться ещё меньше. Он перевернулся на бок, уткнулся взглядом в стену и вдруг заметил, что тишина тоже умеет давить, если её слишком много. Лу глубоко вдохнул, будто хотел проглотить весь этот воздух разом, и выдохнул медленно, словно надеялся, что вместе с ним уйдёт и мысль о Мариусе. Но она осталась — в темноте, рядом, будто где-то под кожей. И в этой тишине, пахнущей застоявшейся ночью, он так и остался лежать — с открытыми глазами, слушая, как бьётся сердце.