Абстиненция

Почти год назад. Весной. Лу впервые по-настоящему заметил Мариуса. Это случилось на самом банальном уроке физры. Спортзал пах пылью и потом, баскетбольные кроссовки громыхали по паркету, эхо било в уши. Лу всегда держался в стороне на таких уроках: он умел играть, двигался чётко, быстро, но никогда не стремился блистать. Для него спорт был больше обязанностью, частью образа "правильного ученика", чем настоящим увлечением. Но именно в тот день, когда команды разделили и ему пришлось противостоять какому-то Мариусу, он впервые по-настоящему посмотрел на него. И не потому, что хотелось. А потому, что невозможно было не смотреть. Мариус двигался слишком легко, слишком естественно, будто мяч был продолжением его тела. Каждый прыжок — точный, каждый пас — выверенный, и улыбка, неизменно расползающаяся по лицу, словно всё происходящее для него было детской игрой, а не уроком физкультуры. Лу тогда даже отметил про себя: "Слишком хорош для школьной площадки." Они проиграли. Его команда, при всём старании, не смогла угнаться. Лу не стал делать трагедии — махнул рукой, пожал плечами, но в глубине где-то застряла мысль: "Он умеет что-то лучше меня. Это необычно." После этого он начал замечать Мариуса чаще. Не специально. Сначала — просто краем глаза: в коридоре, когда тот громко смеялся с друзьями. В столовой, когда подсаживался сразу к разным компаниям и везде был своим. На уроках — с легкомысленной манерой откидываться на спинку стула и бросать учителям такие ответы, что даже они не знали, то ли ругать его, то ли смеяться. И, разумеется, вопрос, который ему задавали одноклассники и друзья снова и снова: — А чего ты с ним не дружишь? Не нравится, что тоже внимание притягивает, хаха? Лу всегда отмахивался. Отшучивался: "Мне что, со всеми подряд дружить?". И ведь говорил искренне: дружба с Мариусом ему просто не была нужна. Но иногда, неожиданно для себя, Лу ловил себя на том, что смотрит. Слишком пристально. И это началось резко и без предупреждения. Макушка в толпе, смех издалека, характерные шаги в коридоре. Лу раздражался на самого себя, будто это была навязчивая привычка. Пытался отучить себя — бесполезно. И именно в тот момент, когда он почти смирился, произошло открытие. Он узнал, что они соседи. Это случилось совершенно случайно: школьный день закончился, Лу привычно направился домой, а позади себя услышал шаги. Он даже не сразу понял, что это Мариус — слишком привычно было слышать чужие голоса, суету после звонка. Но шаги оставались, всё время совпадая с его маршрутом. Он решил: "Ну, мало ли, идёт на остановку, или к кому-то в гости.". Но шаги не сворачивали. Когда Лу уже достал ключи и остановился у своего дома, плечо его слегка задело чужое. Ключи выскользнули из пальцев и звякнули об асфальт. — Ой, сорян. — раздалось рядом. Мариус, как ни в чём не бывало, наклонился, подобрал связку и, выпрямляясь, всмотрелся в лицо Лу. Узнавание было мгновенным. — Староста, — протянул он с весёлым удивлением. Потом скользнул взглядом на дом за его спиной. В глазах мелькнуло озорство, и улыбка расширилась почти театрально. — Так мы, выходит, соседушки. Вот повезло. Слово "соседушки" прозвучало слишком легко, слишком по-свойски, будто они и правда знали друг друга давным-давно. Он протянул ключи Лу, всё с той же улыбкой, и, не задерживаясь, вразвалочку двинулся дальше, будто между ними не было неловкой паузы. Для Лу. Лу остался стоять, глядя на его спину и только тихо повторил себе под нос: — …Соседушки? Слово прозвучало нелепо в его собственных устах. Он хмуро сжал ключи в кулаке, будто хотел стереть с ладони чужое прикосновение. Но внутри осталось что-то другое — странное, прилипчивое. Это был их первый диалог. И с каждым днём ситуация повторялась настолько регулярно, что перестала быть случайностью. Мариус всегда был где-то рядом: чуть сбоку, чуть позади, иногда переговариваясь с кем-то из компании, а иногда молча шагая с руками в карманах, будто специально обходил Лу вниманием. И вот тут Лу поймал себя на мысли: "Почему, чёрт возьми, мне важно, заметит он меня или нет?". Он ненавидел это ощущение. Всё должно быть просто — он староста, у него куча обязанностей, куча лиц, перед которыми он обязан быть безупречным. Ему никогда не было нужно ещё дружить, ещё тратить силы на кого-то, кроме тех, кто приносил пользу. Но с Мариусом всё казалось другим. Лу ловил себя на том, что хочет услышать его голос не в общем шуме столовой, а рядом, обращённый только к нему. Мариус не делал ровным счётом ничего — просто был. И, похоже, напрочь забыл о том, что они соседи. Каждый раз проходил мимо Лу без единого взгляда, будто перед ним обычный фон — столб, скамейка, фонарь. И вот это игнорирование цепляло Лу больше всего. Потому что обычно внимание людей к нему было данностью: староста, спортсмен, красавчик, отличник, пример. От Мариуса — ничего. Пустота. И чем дальше, тем сильнее Лу понимал: он хочет с ним говорить. Просто поговорить. Узнать, что у того в голове, за этим дружелюбным фасадом. И вдруг, впервые за долгое время, это желание не имело никакого отношения к образу "идеального старосты, которому полагается знать всех своих одноклассников". Это было личное. Настоящее. Лу даже сам не сразу понял, что впервые после Джилла ему захотелось подружиться с кем-то по-настоящему. Не из расчёта. Не ради нужного впечатления. А просто потому что. Чем зацепил его Мариус? Лу не мог объяснить. Может, тем, как беззаботно держался в любой компании. Может, тем, что чем-то неуловимо напоминал Джилла. Лу чувствовал этот отзвук — и это бесило. Но инициативу он не проявлял. Слишком много глаз, слишком много людей вечно окружало Мариуса. Он не мог представить, как подойдёт и скажет вслух: "Эй, сосед, давай дружить!". Слишком нелепо. Он не привык так кидаться в объятья дружбы. А потом настал тот случай в спортзале. Драка. Грохот кроссовок по паркету, всплеск чужих голосов. Лу, как всегда, оказался в эпицентре — староста ведь. Учитель, стиснув зубы, разнял их и первым делом ткнул пальцем в Лу, веля проводить их в медпункт. И вот Лу идёт с ними — Мариус, слегка расцарапанный, и второй парень, которого больше досталось. В медпункте медсестра тут же накинулась на второго, стала протирать и заклеивать его лицо, а Мариус остался в стороне, на стуле. Лу не стал ждать указаний — взял вату, антисептик и аккуратно принялся обрабатывать его ссадины. Он промачивал ваткой с перекисью свежие царапины и Мариус, каждый раз шикая сквозь зубы, дёргался, но не отстранялся. Только хмурился. Смотрел куда угодно — в пол, на медсестру, в спину своего соперника на кушетке, только не на Лу. И в тот момент Лу вдруг остро подумал: "Он вообще помнит меня? Узнаёт? Или я для него по-прежнему просто фон?". Он хотел сказать хоть что-то. Но не стал. Видел же — Мариус был злой, сосредоточенный на только что случившемся. Это было не время и не место для начало новой дружбы. Так и сидел молча, аккуратно прикасаясь ваткой к чужой коже, ощущая странную дрожь в пальцах. После начались летние каникулы. Лу реже думал о Мариусе, они больше не виделись, даже будучи соседями. Но не успело пройти и месяца нового учебного года, как произошла та самая судьбоносная встреча, после которой жизнь Лу перевернулась на 180 градусов. Музыка в клубе била прямо в грудь, вибрациями отдавала в рёбра, будто сердце Лу пытались настроить на ритм чужого битка. Толпа была плотной, но для Лу всё равно казалось, что он здесь чужой: среди этой массы тел, огней и смеха он держался ближе к Джиллу, будто к спасательному кругу. Сам факт, что он согласился на это — уже подвиг. Но когда по дороге Джилл обронил: "Там и Мариус будет" — Лу внутри будто споткнулся. Радость хлынула резко, непривычно искренне, словно детская. Ему стало стыдно от самого себя: это же всего лишь одноклассник, сосед, парень, которого он почти не знает. Но странное чувство — ожидание, надежда, волнение — перекрывало всё. В клубе Мариус появился сразу заметным: в компании ребят, смеялся, что-то показывал руками, откинувшись назад. Он выглядел так, будто создан для этих мест — свет, дым, чужие взгляды, музыка вокруг него будто подчинялась. Лу наблюдал украдкой, как вор: в столовой, в коридоре это ещё можно было оправдать, но здесь он прямо ловил себя на том, что ищет взглядом именно его. Каждый раз, когда Мариус наклонялся к другу, кричал что-то в ухо сквозь музыку, или хлопал кого-то по плечу — Лу ощущал, что момент ускользает. Подойти? Что сказать? "Привет, давай общаться? Пожалуйста." Звучит нелепо. И он замер, выбрав стратегию наблюдателя, как обычно: пусть всё идёт само. И тут — почти чудо: Мариус сам подошёл, усаживаясь рядом. — Эй, ты же староста в моём классе, — сказал Мариус, лениво вращая в руках стакан с янтарной жидкостью. — Верно, — кивнул Лу. — А ты, если не ошибаюсь, был тем парнем, который устроил драку в спортзале в конце учебного года? И когда они заговорили дальше, всё подтвердилось: Мариус и правда почти не помнил его. "Точняк, мы же рядом живём." — с таким выражением лица, будто это мелкая деталь, на которую он тогда, в тот день с ключами, не обратил никакого внимания. Лу сделал вид, что его это не задело. Хотя внутри будто холодком резануло: он столько раз думал о Мариусе, ловил себя на взглядах, искал его в толпе, а тот даже не держал его в памяти. Но вместо разочарования — пришла странная лёгкость. Это значило, что всё можно начать с чистого листа. Если бы только Лу знал, чем всё это ему обернётся и кем в итоге Мариус окажется для него. Другом? Был шанс. Дилером, подумаете вы? Угадали. Тем самым парнем, который через какое-то время будет лежать под ним на его кровати, отвечая на поцелуи с той же жадностью, с какой Лу к нему тянулся год назад? Абсолютно.

Комната Лу будто исчезла вокруг: стены, полки с учебниками, даже приглушённый свет настольной лампы терялись на периферии. Всё сжалось до одной точки — до тяжёлого дыхания Мариуса, до тепла его кожи, до дрожи в собственных пальцах, когда Лу скользил ими под тонкой тканью чужой футболки. Мариус лежал на спине, приподнявшись на локтях, чтобы не утонуть полностью в подушке и хоть немного держать контроль. Лу сидел сверху, чуть навалившись, целуя его снова и снова, пытаясь хоть немного выглядеть недовольным, но чёрт возьми, как же он доволен прямо сейчас. Поцелуи были неуверенными и жадными одновременно, как у тех, кто ещё не знает правил и границ, но не может остановиться. Пальцы Лу поднимались всё выше по груди Мариуса, цепляясь за холодную кожу. Он чувствовал каждое сокращение мышц, каждый вдох, и это сводило с ума куда больше, чем сам факт того, что они делают. Мариус отвечал спокойно, будто даже чуть лениво, но с таким азартом в прикусывающих губах, что у Лу всё плыло в голове. Казалось, будто мир окончательно вывернулся наизнанку: ещё недавно он ненавидел его присутствие рядом, а сейчас сидит на нём в своей комнате, держит его руками, целует, слышит, как тот тяжело дышит под ним. Какая же всё-таки ирония судьбы. Два парня, что могли просто стать отличными друзьями, скрывая свои собственные секреты друг от друга — превратились в полное месиво. Лу на секунду отстранился от губ Мариуса, словно собираясь с мыслями, а потом осторожно вывел руки из-под футболки. Пальцы сразу же нашли тёмные волосы на затылке Мариуса, плотно сжимая, вплетаясь в них, чувствуя каждый изгиб черепа, каждую прядь. Руки были напряжены, но управляемы — Лу ловил себя на том, что ему нравится это чувство контроля, эта близость, когда можно "держать" кого-то так физически, но при этом полностью раствориться в моменте. После короткой паузы руки опустились на плечи Мариуса. Лу надавил ладонями чуть сильнее, спустя секунды, ощущая сопротивление тела под собой. Мариус резко выдыхает меж поцелуев, шипя, словно его ужалили. Лоб его морщится, брови сдвигаются и он рукой, немного отстраняет Лу от себя. — Плечо, — шепчет низко, сбивчиво, почти раздражённо, — не дави так. Лу мгновенно понял, что за короткий контакт он переборщил. Тяжело дыша, он на короткую долю секунды откинул голову назад, глядя на Мариуса своими голубыми глазами, что при тусклом освещении комнаты казались серыми. Коротко кивнув, он постарался быть аккуратнее, смягчить давление, но не отступать от контакта. Его пальцы медленно скользнули по плечам, слегка смещаясь, чтобы снять чужой дискомфорт, а затем вновь нашли путь к Мариусу: губы накрыли его губы снова, с новым, более мягким напором, будто компенсируя прежнее давление. Каждый поцелуй был длинным, почти жадным, с ощутимой спонтанностью, но в то же время точным — Лу будто изучал реакцию Мариуса на каждом миллиметре. Мариус больше не отстранялся. Его тело едва заметно поддавалось, руки слегка сжимали простынь, плечи напрягались, а дыхание шло неровно, будто в ответ на то, как Лу меняет ритм и интенсивность поцелуя. — Чего на Мариуса пялишься? Познакомить? — проговаривает Джилл, поедая ещё один пудинг в школьной столовой. — Мы с ним уже давно общаемся, думаю у вас много общего. — Не нужно нас знакомить. Сам справлюсь. — отвечает Лу, ковыряя свой обед, но боковым зрением всё ещё следя за высоким силуэтом вдалеке. Лу чувствовал, как собственное сердце колотится в груди, как дыхание учащается, но вместо остановки — снова тянется ближе. Он знал, что Мариус рядом, что его тело под ним, что реакция настоящая. И, забыв обо всём остальном, он вновь углубился в поцелуй, позволяя пальцам скользить от плеч к шее, осторожно, но с заметной решимостью, чтобы удержать момент, не потерять его в шуме собственной головы. — Я вижу, ты наконец с Мариусом подружился? Я же говорил, вы быстро найдёте общий язык. — весело хлопает по дружескому плечу Джилл, заказывая ещё один напиток у бармена. — Да, он и вправду оказался таким, каким его описывают окружающие. — Лу улыбается, оплачивая свой напиток и кидает взгляд через плечо на брюнета, что ждал его за столиком. Лу уже не думает о том, что "можно", а что "нельзя". Все его правила, маски, привычка держать дистанцию — растворились. Есть только этот парень под ним, принимающий его и возвращающий ему то, чего Лу никогда не искал всерьёз. Поцелуй выходит тяжёлым, влажным, тянущимся. Лу будто пытается добраться до самого дна дыхания Мариуса, впиться в него глубже, чем позволяют губы. Язык скользит, цепляется, дыхание срывается на низкие, почти глухие звуки, и в этой близости есть что-то животное, неприлично откровенное. Мариус двигается навстречу, выше поднимаясь на локтях, но тут же снова падает на спину, уступая Лу — и именно это заставляет у того сердце биться так яростно, будто оно сейчас вырвется наружу. Зачем уступает? Для чего? Почему не может быть отталкивающим, как всегда? Не пытается взять контроль над всем? Почему? Пальцы Лу не знают покоя: то зарываются в волосы, то обнимают шею, то скользят по линии челюсти и каждый раз в них слишком много напряжения. И всё же, даже в этом, даже в чужом тепле, Лу не свободен. Он чувствует, как с каждой секундой между дыханием и жаждой просачивается горечь. Если бы Мариус не оказался таким ублюдком. Если бы не вытянул из него всю радость жизни, не заставил участвовать в этих грязных делах, не спутал жизнь узлами, из которых не выбраться. Возможно, именно сейчас Лу целовал бы его иначе — без тяжёлых мыслей, без колких воспоминаний, без этой злости, что греется где-то под рёбрами. Просто целовал бы. Просто позволил бы себе утонуть в том, что чувствует и нет. Или просто стал бы ему лучшим другом, приятелем, как и хотел раньше. Лу уже честно, без разницы. Каждый их поцелуй выходит как вызов. Как будто Лу доказывает и себе, и ему, что способен взять, что ему хочется, несмотря ни на что. Мариус первым резко откидывает голову назад, прерывая поцелуй. Воздух в комнате дрожит от их дыхания — оба шумно втягивают его, словно вынырнули из глубины. Глаза Мариуса блестят, на губах всё та же вызывающая усмешка. — Нравлюсь, значит, всё-таки, да? — протянул он, нарочито легко, с издёвкой в голосе. Лу закатывает глаза, откидывается чуть назад, будто давая себе паузу, и качает головой в ответ. Его плечи ритмично поднимаются и опускаются — дыхание ещё не восстановилось. — Да ну? — продолжает Мариус, ухмылка шире. Смех его звучит слишком громко для тесного пространства. Лу фыркнул, не споря словами — вместо этого ладонью хлопнул его по животу, не сильно, но достаточно резко, чтобы Мариус коротко дернулся. И тут же наклонился снова, впиваясь в его губы, не давая лишних секунд для комментариев. Но во время этого движения что-то твёрдое зацепило пальцы Лу в кармане джинсов Мариуса. Он машинально скользнул рукой внутрь, нащупал цилиндрический предмет и вытянул его наружу. В ладони оказалась помада. Лу замер, затем медленно поднял глаза на Мариуса. Губы изогнулись в усмешке. — Твоя? — В клубе закинули, — с ленцой ответил тот, иронично выгнув бровь. — Зачем? — Девушки флиртуют так, — пожал плечами Мариус, будто это было самое обыденное явление в мире. Лу несколько секунд смотрел на яркую крышечку, потом щёлкнул её, открывая стержень. Его взгляд снова скользнул к лицу Мариуса, и в глазах мелькнула та самая странная искра, которую он всегда тщательно прятал в школе. Он наклонился ближе, почти касаясь носом чужой щеки. — Не двигайся. Мариус моргнул, на секунду сбитый с толку. — Ты чё делаешь? — Не двигайся, — повторил Лу, чуть тише, уже твёрже. И Мариус не стал сопротивляться. Лёгкая усмешка тронула его губы, когда Лу, с предельной серьёзностью, начал мазать по ним ярким слоем. Рука Лу уверенно держала подбородок, пальцы слегка вжимались в кожу. Получилось неровно, мазки местами выходили за контур, но всё выглядело неожиданно хорошо — как будто именно так и должно быть. — Ещё не так близки, а уже свои фетиши демонстрируешь, — пробормотал Мариус, когда Лу наконец щёлкнул колпачком и вернул помаду обратно в его карман. — Рот закрой, — отрезал Лу, но в его глазах было что-то, далёкое от раздражения. Он скользнул взглядом по раскрашенному рту, задержался дольше, чем собирался. И медленно, словно проверяя терпение, снова наклонился. Их губы встретились, и теперь поцелуй вышел более влажным, размазывающим яркий след по обоим, оставляя пятна то на коже вокруг, то на зубах. Мариус тихо отстранился на пару секунд, взгляд его был всё ещё смеющимся. — Если твоя мама зайдёт, подумает, что мы девушку под кроватью прячем. Лу шепнул в ответ, едва касаясь его губ дыханием: — Пока не шумим — не зайдёт. И прежде чем Мариус успел снова пошутить, Лу закрыл ему рот своим, возвращаясь в ритм, где границы теряли смысл.

***

Первым ушёл в душ Лу. Долго он не задерживался — ровно столько, сколько требовалось, чтобы смыть пот, следы помады, запах улицы и клуба, а вместе с этим и часть лишних мыслей. Когда он вернулся, то сел на край кровати, вытянул ноги и тут же уткнулся в телефон — Саар не давала покоя, требуя конспекты. Мариус прошёл в ванную сразу после него. Шум воды ещё долго доносился в комнату, словно за дверью он не просто мылся, а уговаривал себя вернуться. Когда он всё же вышел, полотенце было накинуто на плечи, а в руках он лениво тёр мокрые волосы. На нём — одежда Лу: футболка чуть плотнее облегала торс, чем на хозяине, а штаны сидели так, будто и правда шились под него. Один размер, одно телосложение, но на Мариусе всё смотрелось куда более раскованно. Он остановился на секунду в дверях, всматриваясь в Лу, сидящего на кровати. Тот был сосредоточен на переписке, лоб нахмурен, пальцы быстро стучали по экрану. В комнате горела настольная лампа — тёплый свет обнимал пространство, делая его слишком интимным для двоих подростков, которые буквально пару часов назад едва не сцепились языками насмерть. Мариус хмыкнул, не удержавшись. Подошёл ближе и, словно нарочно, опустился на край кровати, сбросив полотенце с плеч. Лу коротко взглянул на него — резкий, оценивающий взгляд, — и снова вернулся к телефону. На полу, рядом с кроватью, уже был разложен спальный мешок: аккуратно, как всё у Лу. Подушка, одеяло — будто готовился не просто к ночёвке соседа, а к чему-то более формальному. Мариус скользнул взглядом вниз, усмехнулся и качнул головой. — Ну ты, конечно, староста до мозга костей. Даже ночёвку организовал по всем правилам. Масочки тоже делать будем? Лу не поднял головы, продолжая быстро печатать, но уголок его губ чуть дёрнулся. В тишине слышалось только царапанье пальцев по экрану и лёгкое поскрипывание кровати, когда Мариус сместился ближе. Он смотрел на Лу откровенно, не скрываясь, пока тот сидел с ровной спиной и сосредоточенным лицом. Волосы Лу, ещё влажные после душа, блестели в свете лампы, и Мариус поймал себя на мысли, что ему снова хочется дотронуться, но он сдержался. Слишком педиковато уже будет. Молчание сперва казалось обыкновенным — таким, какое обычно нависает между людьми, когда каждый занят своим. Но с каждой секундой оно утяжеляло воздух, становилось плотнее, будто в комнате появился третий, невидимый свидетель. Мариус всё так же сидел рядом, не пряча взгляда. Он смотрел на Лу почти нагло — не отводил глаз, будто ждал, что тот сорвётся, что-то скажет, хотя сам и не собирался первым начинать. Взгляд был ленивый, с полутенью насмешки, но за этой маской пряталась настороженность. Лу, наоборот, прятался в телефоне. Его пальцы двигались по экрану всё медленнее, пока он не застыл, уставившись в текст переписки так, словно там был ответ на что-то гораздо большее, чем запросы Саар. Тишина тянулась. Она была настолько ощутимой, что слышался даже хруст ткани, когда Лу чуть изменил позу. И только тогда, будто решившись разорвать этот вязкий вакуум, он спокойно, без нажима, почти устало спросил: — Хочешь обсудить нас? Фраза прозвучала не как вызов и не как приглашение к разговору. Скорее, как констатация того, что такая возможность существует, но решение — не его. Мариус промолчал. Его взгляд задержался на Лу дольше, уголки губ чуть дрогнули, но слова так и не появились. Он только медленно качнул головой, будто отсёк эту тему окончательно. Лу поднял глаза от экрана и встретил его взгляд. В них не было раздражения, только спокойствие — то странное, выученное умение ставить точку, когда кто-то другой не решается. Он коротко кивнул, будто это был вполне приемлемый ответ. — Тогда давай ложиться, — тихо произнёс он. Телефон отправился на тумбу, лёгкий звук пластика по дереву прозвучал неожиданно громко в этой тишине. Лу откинулся назад, позволив себе расслабиться. Мариус, хмыкнув под нос, встал и без лишних комментариев спустился вниз, на пол. Спальный мешок ждал его, аккуратно разложенный — чужая забота, от которой почему-то становилось неуютно. Он устроился в нём, скользнув внутрь с ленивой грацией, и натянул на себя одеяло, будто делал это уже сотни раз. Лу в это время протянул руку к лампе. Щелчок выключателя погасил тёплый свет, и комната погрузилась в густой мрак. Теперь не слышалось ничего, кроме дыхания двоих. Лу лежал на кровати неподвижно, будто любое движение нарушит хрупкий баланс этой тишины. А внизу, на полу, Мариус перевернулся на бок, и звук ткани спального мешка тихо скользнул по воздуху. Комната затихла окончательно. Мрак и тишина обволокли их, словно стерев всё, что было между — и поцелуи, и слова, и недосказанности. Тишина была вязкой, как густой мёд, и растягивалась между ними так, что даже дыхание казалось громким. Спать не получалось — ни у Лу, ни у Мариуса. В темноте мысли роились назойливо, как мухи в летнюю жару. Мариус, лёжа на боку, смотрел в потолок, которого толком не видел, и думал, что вся эта ситуация странная до невозможности. Он никогда — никогда! — не рассматривал парней в таком ключе. Лу тем более не входил в список людей, о которых можно было бы думать так. А теперь они вдруг… нашли общее занятие? Целоваться. Сосед, староста, весь такой правильный и правильный — и вдруг он сидит на тебе, лезет в губы, будто всю жизнь этого ждал. Мариус тяжело выдохнул, почти раздражённо. Может, он просто тупой, а мозг решает подкинуть новый уровень идиотизма. Но одно он знал точно — блондинки всё равно вне конкуренции. Лу, лежавший на спине с руками за головой, тоже не спал. Он пытался выгнать из головы всё происходящее, но чем больше старался, тем сильнее мысли возвращались. Может, это ошибка — подпускать Мариуса так близко. Но если что-то случится, если тот решит провернуть какую-нибудь очередную манипуляцию. Ну тогда придётся его хорошенько отпиздить. Время шло, но казалось, что стрелки часов застопорились. И вдруг Лу, почти шёпотом, но уверенно, спросил: — Как думаешь, скольким людям ты уже сломал жизнь? Вопрос прозвучал неожиданно, как выстрел в темноте. Мариус открыл глаза, моргнул и несколько секунд молчал. Потом выдохнул, буркнув: — Да ты, блять, заеб- Лу тихо рассмеялся, перебивая, повернувшись на бок, и этот смех вышел таким лёгким, будто ему впервые за весь день стало не тесно в собственной коже. Мариус услышал шорох простыней и тоже повернулся к нему. В темноте их глаза встретились, и он, внезапно для самого себя, спросил: — У тебя чё, плохие отношения с братом? Лу нахмурился. — С чего ты взял? — Когда я спросил о нём, у тебя лицо было недовольное. — Это из-за тебя. Он замолчал на пару секунд, а потом, будто сам себя заставил, добавил: — Нормально всё. Просто общаться перестали, когда он съехал. Ответ завис в темноте. Мариус какое-то время молчал, а потом хмыкнул: — Только не начинай ныть. Лу нахмурился ещё сильнее. — С хуя ли? — голос у него был сухой, спокойный. Ему и правда было не грустно. Когда-то раньше — да, жгло. А сейчас, он привык. Смирился. Хотя после сегодняшней встречи в клубе на него накатила волна воспоминаний, но и она уже ушла. Молчание снова потянулось. И только когда глаза Мариуса привыкли к темноте, он заметил у стены силуэт гитары. — Твоя? — спросил он, указывая подбородком в сторону. Лу прищурился, всмотрелся, понял, о чём речь, и коротко кивнул. — Да. Мариус криво ухмыльнулся. — А чё раньше не говорил, что умеешь на гитаре дрынькать? — Хватит так спрашивать, будто ты удивлён факту моего молчания. Мы никогда не были друзьями, — спокойно ответил Лу, будто это было вполне логично. Мариус сделал паузу. Потом лениво бросил: — А сейчас? Лу не ответил.

***

С начала новой недели, в школе всё было, как обычно — лёгкий шум, наполненный смехом, шагами, звоном телефонов и захлопывающимися дверями кабинетов. В коридорах, пахнущих мелом и старым линолеумом, толпились ученики: кто-то стоял у шкафчиков, перекидываясь шутками, кто-то торопился в класс с тетрадями под мышкой, кто-то лениво плёлся, пока звонок ещё не прозвенел. Всё было так буднично и спокойно, что казалось, будто никакой драмы за стенами школы и не существует. Джилл сидел на подоконнике в коридоре и оживлённо болтал с парой одноклассников. Его фирменная улыбка, лёгкая, почти заразительная, снова сияла, и ребята смеялись над его историями. Казалось, все потихоньку начинали забывать слухи, что недавно ходили вокруг его имени. Люди снова видели в нём того же Джилла — весёлого, отзывчивого, готового в любой момент поддержать или разрядить обстановку шуткой. Его смех снова сливался с шумом коридоров так органично, что почти никто не вспоминал о недавних допросах и подозрениях. У лестницы, ведущей на второй этаж, собралась небольшая группа девушек. Саар стояла в центре, уверенно облокотившись на перила и закручивая прядь волос на палец. Она говорила быстро, с нажимом, а её подруги слушали внимательно, поддакивая, иногда захлёбываясь от смеха. Кто-то из знакомых мальчишек пытался пройти мимо и услышал отдельные куски разговора — сплетни, подколы, обсасывание чужих неудач. Саар и её компания омывали косточки кому-то, явно наслаждаясь самим процессом, словно это был маленький ритуал, без которого невозможно пережить очередное школьное утро. В это же время Сюзанна, держа в руках стопку тетрадей и листов, бегала от одного кабинета к другому. Щёки у неё порозовели, волосы слегка выбивались из хвоста — она спешила сдать долги по предметам до экзаменов, которые накопились. Её друзья пытались угнаться за ней по коридорам, засыпая вопросами: кто-то о контрольной, кто-то — о том, почему она рассталась с Мариусом. Но Сюзанна только отмахивалась. Видно было, что разговоры о личном ей сейчас были вовсе не в приоритете — важнее было закончить беготню по кабинетам и наконец выдохнуть. Школьное утро текло как всегда: обычные шаги, обычные голоса, обычные мелкие заботы. Ничего не выдаёт того, что за этим фасадом каждодневной рутины в жизнях некоторых людей давно бушуют куда более серьёзные, скрытые процессы. К концу уроков Мариус сидел за партой, опершись подбородком на ладонь, и взгляд его давно уже не цеплялся ни за слова учителя, ни за цифры на доске. Всё гудело вокруг — скрип ручек, шелест страниц, тихий смех на последних рядах, — но он словно погружался в собственную тишину. Внутри всё перекатывалось, как будто он копался в пыли собственного прошлого и натыкался на острые осколки. Сюзанна. Её образ врезался в память так, что, казалось, от него невозможно избавиться. Она была для него не просто очередной историей — именно та, кто впервые разжёг в нём чувство, от которого у него путались мысли. Она показала, что он способен любить по-настоящему. Не поверхностно, не из скуки, не ради игры — а так, что сам удивлялся себе. Она научила его быть любимым, доверять чужим рукам, чужим словам, верить, что рядом с ним можно быть настоящим. Даже если это закончилось, это было. И это навсегда. Но теперь рядом с этими воспоминаниями стоял Лу. Совсем другой, словно с противоположного полюса. Если Сюзанна была мягкостью, теплом, искренностью, то Лу оказался чем-то хлёстким, вызывающим, странно цепляющим. Лу показал ему, что он не целостный, а разделённый на два мира: один привычный, где он в окружении девчонок, флирта, лёгкости; и другой — новый, пугающий, где на него смотрит смазливый блондин с колким взглядом и целует так, что подкашиваются ноги. Прошла неделя после той спонтанной ночёвки у Лу. Всё закончилось быстро: утром они словно молча сговорились не вспоминать, не обсуждать, разошлись, будто ничего особенного не произошло. Но внутри всё равно отложился след, который не выветривался. Мариус пытался убедить себя, что это было случайностью, моментом, игрой. Но мысль о том, что это ему понравилось, что он хотел этого — сидела занозой под кожей. И вот сейчас, в конце учебного дня, он снова оказался в странной точке. В голове шумело имя Сюзанны, отголоски прошлого, и одновременно всплывал Лу — слишком ярко, слишком отчётливо. Его губы, её смех, его умение бесить и притягивать одновременно, её мягкие руки. Его...её....что блять..? А потом всё оборвалось. Его вытянули из мыслей в настоящее. Стены школьного туалета, запах хлорки и дешёвого мыла, холодный кафель под спиной. Лу, прижимающий его к стене, целующий резко, требовательно. И в этот момент в голове Мариуса уже не оставалось места для воспоминаний о Сюзанне. Не оставалось места для сомнений. Был только Лу — со всей своей раздражающей самоуверенностью, с руками, не терпящими пауз, и поцелуями, которые рушили все прежние границы. И Мариус, тяжело дыша, внезапно понял: да, он может помнить Сюзанну до конца жизни. Но в эту секунду он жадно целует Лу, и в его голове не было место для неё. — Ты только для этого заставил меня уйти с урока? Лу даже не попытался смутиться. Он кивнул так бесстыдно, так нагло, будто признание это было не упрёком, а поводом для гордости. Его ладонь, жадная и нетерпеливая, скользнула под ткань чужой футболки, чуть холодная от волнения и от предвкушения. Но Мариус тут же перехватил её, резко, грубо, пальцы словно железо — и прижал запястье обратно, не давая двинуться дальше. — Ты ебень, — выдохнул он тяжело, смотря в глаза блондину, в которых то ли азарт, то ли издёвка плясала. — Мне пересдавать надо было. Лу выгнул бровь, будто нарочно дразня, откинулся чуть назад, но не ушёл далеко — наоборот, прижался руками к двери кабинки по обе стороны от головы Мариуса, будто запер его в ловушке. Его голос зазвучал мягче, но в нём сквозил насмешливый вызов: — Будто ты не слизываешь готовое у остальных или не заставляешь кого-то ночью проникать в школу и воровать для тебя ответы. Слова повисли в воздухе, обжигая. В тесном пространстве запах дешёвого мыла и чего-то острого, слишком личного, смешался с тишиной. Мариус шумно выдохнул, будто выдавливая из себя раздражение, и резко оттолкнул Лу от себя, заставив того на мгновение отшатнуться. Но Лу был слишком упрямым. Он сделал шаг вперёд снова, почти не оставив расстояния, на его лице заиграла всё та же смесь наглости и чего-то детского, обиженного. Глаза сверкнули, уголок губ дрогнул: — Чего это ты? Себе всё разрешаешь, а когда мне хочется — нельзя? — он склонил голову набок, будто примеряясь к реакции. — Я тебе чё, девчонка пустоголовая? Вот именно. Ты не девушка. Мариус, словно подавляя в себе всю накопившуюся злость и усталость, тяжело вздохнул, грудная клетка его резко приподнялась, а глаза скользнули по лицу Лу с тем самым раздражением, что всегда скрывался под тонким сарказмом. Он шагнул ближе, обхватил его за талию неожиданно твёрдым, почти властным движением и, не давая тому опомниться, резко поменял их местами. Теперь уже Лу оказался прижатым к холодной двери кабинки, спиной к тонкому металлу. — Успокойся, — процедил он сквозь зубы, голос низкий, почти срывистый. — Хорош из себя тут строить. Сам же ломаешься постоянно. Пиздец, бесит. Он смотрел прямо в лицо Лу, будто пытаясь вбить эти слова ему под кожу. Лу же, наоборот, после короткой паузы усмехнулся, уголки губ дерзко приподнялись. Его глаза блеснули в тусклом свете тесного пространства. — Я хотя бы не отрицаю очевидное, — бросил он тихо, нарочито спокойно. Мариус чуть вскинул бровь, просил пояснения, но Лу лишь откинул голову назад, вздохнул, лениво потерев пальцами угол глаза, будто устал от этого противостояния. — Хочешь, чтобы я был спокойнее, да? Так что-ли? Сказано это было почти равнодушно, но в следующую секунду Лу резко двинулся вперёд: обвил руками шею Мариуса, прижал его ближе, как будто намеренно ломая привычный порядок их взаимодействия. От этого движения брюнет непроизвольно дрогнул, его ладони, будто действуя сами собой, легли на открытую талию Лу, скользнули по коже, ощутив под пальцами тепло и мягкость. Ситуация была чуждой, непривычной: Лу вдруг оказался слишком податливым, слишком мягким, и это странно било по нервам. Лу тихо прошептал, в упор глядя в его глаза, не оставляя пространства для отступления: — Ну же, Мариус, пожалуйста.. В этом "пожалуйста" звучало что-то издевательски ласковое, будто Лу сам наслаждался тем, как выбивает его из равновесия. Щёки Мариуса, против его воли, окрасились лёгким румянцем, и он тут же нахмурился сильнее, будто хотел спрятать эту реакцию. Лу шумно фыркнул, отстранился и вдруг тихо засмеялся — сдержанно, но так, что плечи мелко затряслись. — Так ты реально хочешь, чтобы я вёл себя так? — голос его дрожал от смеха, глаза сверкали от насмешки и тупости чужого скрытого желания. Мариус скривился, не выдержав, и раздражённо двинул кулаком в его плечо — сильно и достаточно резко, чтобы сбить этот тон. — Чё ты, блять, прицепился? — огрызнулся он, чувствуя, как жар с лица уже сходит, уступая место раздражению. — Я привык к такому. Чё ты ждал вообще? Лу, успокоившись, словно вновь возвращая себе контроль, тяжело выдохнул. Его плечи расслабились, дыхание стало ровнее. Он скользнул внимательным взглядом по лицу Мариуса, задержавшись на его сжатых губах, хмурых бровях и том едва заметном напряжении, что всё ещё держалось в его движениях. Взгляд Лу стал спокойнее, глубже. Он протянул руку и ухватил Мариуса за запястье, притянув ближе к себе так, будто окончательно закрыл между ними все расстояние. Голос прозвучал ниже, мягче, но с той же упрямой ноткой: — Придётся отвыкать, значит. Сказав это, он без колебаний скользнул руками ему за спину, обвил талию, прижимая к себе крепко и уверенно. Их тела соприкоснулись теснее, и Лу, не дав времени на реакцию, наклонился вперёд, впиваясь в губы Мариуса. Поцелуй вышел жадным, беззастенчивым: язык Лу смело прорвался внутрь, толкнулся о чужой, требуя ответа. Мариус на секунду будто оцепенел — он совсем не привык к такой стороне Лу. В его голове ещё крутились обрывки представлений о нём: надоедливый, слишком правильный, с гиперответственностью и с вечными доёбами до всех вокруг. Но сейчас этот образ рушился на глазах. Мариус, как и в прошлый, и в этот раз не стал сопротивляться. Так и не поняв личную причину. Но и отступать тоже не собирался. Он поддался поцелую, отвечая с такой же настойчивостью, будто бросая вызов. Его ладонь скользнула к бокам Лу, пальцы нащупали рёбра и провели по ним, сжимая мягко, но с намерением. Лу глухо промычал прямо в его губы, звук короткий, сдержанный, но достаточно выразительный, чтобы Мариус почувствовал, что попал точно в чувствительное место. Воздух между ними стал тяжёлым, напоённым напряжением. С каждым толчком языков поцелуй становился только глубже, жаднее, смелее, будто они оба давно копили это внутри. Лу прижимался сильнее, пальцы впивались в ткань футболки на спине Мариуса, а тот, напротив, будто намеренно проверял, насколько чувствителен блондин, водя пальцами по его телу всё увереннее. И всё же оба держали в голове одно — реальность. Они вслушивались в каждый звук за пределами кабинки: чьи-то шаги, отдалённый смех, шум открывающейся и закрывающейся двери. Нужно было уловить момент, если кто-то войдёт в туалет. Внутри кабинки царил горячий, сбивчивый ритм, но за её пределами всё оставалось холодным, обычным, школьным. Эта разница только сильнее подстёгивала их, заставляя держаться ближе друг к другу и целоваться так, словно любое лишнее движение могло выдать их с головой. Лу сидел на корточках над унитазом, тело дрожало, кожа была бледной, а глаза наполнены слезами. Он ещё не привык к этому ужасному, противному ощущению, когда организм требовал дозу — сладкую, успокаивающую, словно обещавшую хотя бы мгновение покоя. Всё внутри него было неустойчиво: тошнота смешивалась с паникой, а слабость заставляла чуть ли не провалиться в пол. Мариус стоял рядом, неподвижный и собранный. Его руки, привычно твёрдые, сжимали светлые пряди Лу, удерживая голову в нужном положении. Он скользнул пальцами по затылку, словно одновременно защищая и направляя. Голос был низкий, твёрдый, отрезвляющий: — Будь тише. Ты привлекаешь слишком много внимания. Он шептал это прямо у уха Лу, чуть наклонившись, чтобы никто не услышал. Каждый звук в туалете — смех, шаги, шуршание бумаги — мог стать угрозой, и Мариус мгновенно реагировал, стараясь отогнать взгляд любопытных учеников, которым было интересно узнать, что происходит. Лу тихо хныкал, сдавленный паникой и болью, губы дрожали. И тут грубая ладонь Мариуса закрыла его рот. Лу моментально почувствовал запах чужого тела, тепло, смешанное с решительностью. Слюна и слёзы тут же смешались, оставляя неприятную липкость на губах и чужих пальцах. — Тише, блонди. Ты меня слышишь? ... — Тише. Мариус склонился ближе, губами едва касаясь уха Лу, опаляя его горячим дыханием. Слово было почти невесомым, но тоном твердым, без права на возражение. Он чувствовал, как блондин поддаётся прикосновениям, как напрягаются мышцы, и мягко, но настойчиво направлял, удерживая темп и интенсивность. Лу тихо мычал, ощущая чужие ладони, холодные и настойчивые, скользящие по его плечам и шее, пальцы то сжимали, то проводили по коже, вызывая лёгкую дрожь. Чувства перемешались — лёгкий дискомфорт, неожиданный трепет. Но возбуждения не было, никакого и ни у кого. Поцелуи в шею Мариуса то замедлялись, то становились чуть более настойчивыми, пока Лу, тихо мычал прямо в ухо брюнета, чувствуя, как их дыхания переплетаются, а мир вокруг сужается до этих мгновений близости, контроля и полного погружения в ощущения. В сознании Мариуса всплывали туманные, те самые странные сны, которые он видел задолго до того, как с Лу появилось их общее хобби. Он никогда не рассказывал о них никому — слишком личные, слишком острые, слишком… опасные, чтобы кто-то узнал. Эти сны оставались его внутренней тайной, словно маленькой, неразгаданной загадкой, которую он прятал глубоко внутри. Нахмурившись, он невольно подцепил зубами край кожи Лу, почти машинально, от напряжения и вспышки воспоминаний, чувствуя, как резкая реакция блондина — лёгкий мат, удар в бок — моментально возвращает его в реальность. Ладони на чужом теле сжались чуть крепче, дыхание стало ровным, но холодок этих снов не отпускал, заставляя Мариуса ещё раз убедиться, что они должны навсегда остаться его государственной тайной. Ни одному человеку нельзя было знать, какие образы и фантазии кружились в его голове до того, как этот блондин стал частью его личного фронта. Совсем не по его воле кружились, чтоб вы знали!

***

Они шли домой почти молча, город медленно проплывал мимо, оставляя лишь приглушённый шум машин и лёгкое эхо шагов по тротуару. Иногда Мариус прерывал тишину, тихо замечая что-то вроде "О, смотри, самолёт в небе", и его голос казался настолько естественным, что Лу даже невольно слушал его нелепые речи. Самолёт медленно скользил по голубому небу, оставляя за собой тонкую белую полосу — символ чего-то быстрого, мимолётного, но прекрасного, как все те редкие моменты рядом с Сюзанной. Ну вот, опять. Когда они подошли к дому, Лу привычным движением махнул Мариусу рукой, уже не ощущая той сильной, почти болезненной ненависти, что когда-то была внутри. Он задумался, была ли она вообще? Да. Точно была. Но сейчас она словно растворилась в воздухе, уступая место чему-то более сложному и странному, почти тревожно приятному. Не любовь, нет. Что же это? И вдруг, его окликнул Мариус, вырвав из мыслей. Лу обернулся и заметил, как брюнет ловко бросает что-то мелкое, не торопясь, с лёгкой улыбкой и быстрым жестом руки. Это движение было таким непринуждённым, будто ничего особенного не происходило, но в нём было что-то намеренное, почти игривое. Лу поймал предмет, сжав его на ладони. Он вскинул брови, смотря на Мариуса, ощущая холодную поверхность и лёгкий вес. Улыбка Мариуса исчезла, когда тот, заметив его пристальный взгляд, просто махнул рукой на прощание и спокойно направился дальше по улице. Лу наблюдая за удаляющейся спиной, нахмурился и опустив взгляд, заметил знакомый глянцевый цилиндр. Помада.