Абстиненция

Прошло две недели с той встречи в квартире Мариуса. Жалел ли Лу о чём-либо? Нет. Он задавал этот вопрос так, будто проверял рефлекс — стучал по колену мысленно и ждал, дёрнется ли что-нибудь внутри. Не дёргалось. Ни стыда, ни сожаления, ни привычного самобичевания, которое обычно приходило следом. Только ровная, почти пугающая пустота, будто кто-то аккуратно вынул из него кусок и зашил обратно, не оставив шрама. Он больше не возвращался к тому дню по минутам. Не прокручивал сцены. Не ловил себя на том, что вспоминает руки, голос, диван, таблетки. Всё это осело где-то глубоко, как ил. Было — и ладно. Гораздо хуже было другое: ощущение, что после этого внутри стало тише. Не легче. Не лучше. Просто тише, как в комнате после того, как кто-то резко хлопнул дверью и ушёл. Так что ещё раз, просто на всякий. Жалел ли Лу о чём-либо? ...

***

Сегодня после школы ноги неожиданно, но до мерзкого осознанно привели его не домой. Сначала просто шёл, глядя под ноги, считая трещины в асфальте, машинально обходя лужи. Потом заметил знакомый перекрёсток. Потом — витрину с дурацкими лампами, которую помнил ещё с детства. Потом — подъезд, который не видел слишком долго, чтобы не иметь права узнавать его сразу. Он остановился. Дом стоял так же. Ни лучше, ни хуже. Те же окна, тот же облупленный угол у входа, та же лавка. Лу вдруг поймал себя на мысли, что сердце бьётся чуть быстрее. Не от волнения, а от сопротивления. Как будто тело пыталось сказать: давай не надо, давай развернёмся, не будем стучать в эту дверь, потому что потом назад уже ничего не запихнёшь. Он стоял у двери, не решаясь, обдумывая, точно ли стоит делать то, что он собирается. Жмурится. Вдыхает. Выдыхает. Поднимает голову и стучит пару раз. Ждёт. Тишина. Секунда тянется, как резина. Он уже готов отступить, уже почти решает, что это был тупой импульс, что он просто устал, что можно всё ещё уйти и сделать вид, что ничего не было. Но он стучит ещё раз. Сильнее. Глухо. И дверь открывается. Две пары голубых глаз встречаются — слишком похожих, чтобы это не било под дых. — Лу? — удивлённо спрашивает Джул. Голос старшего звучит так, будто он на секунду выпал из реальности. Будто перед ним не брат, а призрак, который не должен был появляться вот так, без предупреждения, посреди обычного дня. Лу кивает. Коротко. Как всегда. — Можем поговорить? Джул отвечает не сразу. Он оборачивается внутрь квартиры — быстрый, почти рефлекторный жест. Потом снова смотрит на Лу, и в его взгляде появляется что-то настороженное, взрослое, чужое. — Слушай, сейчас не лучшее время- — Мне больше не к кому пойти. Фраза вылетает раньше, чем Лу успевает её смягчить. Не как манипуляция или просьба, но что-то грязное, некрасивое, но честное. Пауза. Джул осматривает его с ног до головы. Не демонстративно. Как раньше. Замечает впалые щёки. Рост, теперь уже доходящий ему до подбородка. Слишком напряжённую осанку. Окрепшие широкие плечи. Взгляд, который цепляется, но не держится. Кое-кто заметно повзрослел. — Пожалуйста, — тише говорит Лу. Джул молчит. Потом вздыхает глубоко, с тем самым раздражённо-усталым выдохом, который Лу помнил с детства. Проводит пятерней по кудрявым волосам, растрёпывая их ещё больше, будто пытаясь стереть ситуацию жестом и отходит в сторону. — Заходи. Дверь открывается шире, впуская нежданного гостя. Лу переступает порог и его накрывает. Запах квартиры. Не чужой, но и не свой. Смесь кофе, стирального порошка и чего-то нейтрального, взрослого. Здесь больше не пахло подростковым хаосом. Здесь жили. Нормально. Без мамы и отца. Без него. Он снимает куртку медленно, словно даёт себе время привыкнуть к мысли, что он здесь. Джул закрывает дверь, проходит следом. — Ты… — Джул замолкает, словно не знает, с чего начать. — Ты как вообще? Лу усмехается уголком губ. Не весело. — Нормально. Джул кивает, будто этого достаточно. Будто он понимает, что больше сейчас не вытянуть. Он жестом показывает в сторону кухни. — Пойдём. Посидим. И Лу идёт следом, чувствуя странное, почти забытое ощущение "младшего брата". Будто сейчас кто-то другой возьмёт на себя право думать, решать, держать равновесие. Он не знал, зачем пришёл именно сюда. Но впервые за долгое время он не чувствовал, что это ошибка. Блондин долго тянул с этим признанием. Сидел, глядя в кружку, в которой чай давно перестал быть горячим и будто собирал себя по кускам. Слова шли тяжело, ломко, не в том порядке, как он прокручивал их в голове ночами. Он сбивался, возвращался назад, злился на себя за паузы и за то, что голос предательски садился. Но всё-таки рассказал. Без попыток смягчить или оправдать, просто выложил как есть. Он говорил о зависимости прямо, грубо, будто боялся, что если назвать её иначе, она снова выскользнет и притворится чем-то не таким страшным. Признался, что это не какой-то подростковый период и не глупая ошибка, а то, что давно стало частью его повседневности. Что он привык жить, отталкиваясь от дозы, планировать дни, настроение и даже собственное тело вокруг неё. Что это не случилось внезапно — он сам позволил этому затянуться, потому что сначала было легче, потом привычно, а потом уже просто никак иначе. Джул слушал всё это время. Иногда резко перебивал, повышал голос, срывался — в нём говорили злость, страх и бессилие вперемешку. Он отчитывал Лу, как старший брат, как взрослый, как человек, которому не всё равно. В эти моменты Лу сжимался, опускал плечи, но не замолкал. Он продолжал, потому что знал: если остановится сейчас, то больше никогда не сможет договорить. А потом Джул замолчал и больше не вмешивался, позволяя Лу самому дойти до конца, как бы тяжело это ни было. Когда слова закончились, тишина на кухне стала плотной, почти осязаемой. Две кружки так и стояли между ними, забытые, холодные, с тонкой плёнкой на поверхности. Время будто остановилось. Лу сглотнул громко, как после долгого бега, и больше ничего не сказал. Дальше последовали короткие, сухие вопросы. Лу отвечал не сразу, закусывал щёку изнутри, дёргал ногой под столом, избегал взгляда, но в итоге кивал и подтверждал: нет, мама и Карл не знают; да, отец догадался сам; да, разговор закончился плохо; нет, с тех пор он не возвращался к нему и не объяснялся. Когда Джул задал последний вопрос — зачем Лу вообще пришёл именно к нему, — ответ дался тяжелее всего. Лу долго молчал, вертел пальцы, смотрел в чай, будто там мог найти подсказку. Потом всё-таки поднял голову и признался, что после одного случая многое переосмыслил. Что раньше он постоянно отрицал происходящее, убеждал себя, что ему всё равно, что он справляется, что так можно жить. Что ему казалось, если перестать придавать значение, боль исчезнет. Но вместо этого пришло другое понимание: ему не нравится быть таким. Он устал жить от дозы к дозе, устал от вечной зависимости, от ощущения, что его жизнь управляется чем-то внешним и грязным. И добавил, почти шёпотом, что он ничего не ждёт от брата — ни решений, ни помощи, ни обещаний. Ему просто нужно было сказать это вслух кому-то близкому. Хоть одному человеку. Джул понял это без лишних слов. Он знал это чувство, когда правда разрывает изнутри, если не поделиться ею с тем, кто всё ещё остаётся семьёй, несмотря ни на что. Братья Гуссенс могли не видеться годами, могли злиться, расходиться, но в такие моменты между ними всё равно оставалась невидимая опора. Джул ничего не стал говорить. Просто поднялся, подошёл ближе и легко, по-братски, потрепал младшего по золотистой макушке. Он тихо пробормотал что-то успокаивающее, не обещая чудес и быстрых решений, лишь давая понять, что он теперь не один и что справляться придётся вместе. Лу сидел неподвижно, стиснув губы до боли, чувствуя, как внутри всё дрожит и ломается. Он старался не заплакать, только глаза предательски жгло, а дыхание сбивалось. Но впервые за долгое время это были слёзы не от ломки и не от отчаяния, а от странного, непривычного ощущения. По итогу, Лу просидел у брата до самого вечера. Сначала просто молча приходил в себя, позволяя напряжению понемногу отпускать плечи, потом как-то незаметно жизнь вернулась в привычное русло. Он написал матери короткое сообщение, что задержится, получил в ответ сухое "Хорошо" — и этого оказалось достаточно, чтобы не чувствовать вины прямо сейчас. Они с Джулом залипли в игры, как раньше, когда были младше и мир казался проще. Лу ловил себя на том, что смеётся искренне, без усилия, без внутреннего сопротивления. Пальцы бегали по кнопкам, глаза следили за экраном, а голова впервые за долгое время не была забита одной единственной мыслью. Между раундами Джул рассказывал про университет, про однокурсников — кто бесит, кто смешной, кто нравится, кто строит из себя не пойми кого. Лу слушал, иногда подкалывал, иногда просто кивал, представляя себе эту чужую, но такую нормальную жизнь. Без постоянного страха, без зависимости, без двойного дна. К ужину они уже оба проголодались. Поели вместе. Лу отметил про себя, что еда не вызывает отвращения, что руки не дрожат так сильно, как ещё пару дней назад, и от этого внутри шевельнулось осторожное, почти пугливое чувство надежды. После, обулся в прихожей, накинул свою толстовку, что снял днём, коротко попрощался, пообещав зайти ещё. Джул кивнул, будто это было что-то само собой разумеющееся, и от этого Лу стало чуть теплее. По пути домой он заскочил в магазин — мама просила купить ей зерновых хлебцев. Он шёл между стеллажами, взял нужную упаковку, расплатился и вышел обратно на улицу. Закат был красивым, показательно красивым, небо растекалось тёплыми оттенками розового и оранжевого, воздух был мягким, вечер не спешил темнеть. Лето подбиралось всё ближе, уже ощущалось в этом свете, в запахах, в том, как поздно зажигались фонари. А вместе с летом маячил выпускной. Та самая граница, после которой всё должно было измениться. И, что удивительно, эти мысли не пугали Лу. Ни выпуск, ни поступление, ни выбор университета. Где-то глубоко внутри он был уверен: захочет — поступит. Впервые за долгое время будущее не выглядело туманным и чужим. Оно просто было. И в ближайших планах у него значилось только одно — его собственное здоровье. Взгляд невольно зацепился за пакет с хлебцами в руке. Мама. От этой мысли внутри что-то неприятно сжалось. Как ни крути, ему придётся рассказать всё и ей. Даже если не сегодня. Он уже знал, как это может быть: сначала крик или резкие слова, потом разочарование, слёзы, бесконечное "где я ошиблась?" и попытки найти вину в себе. Лу представил это слишком живо и резко вскинул голову, тяжело выдыхая. Засунул руки в карманы толстовки, чуть ссутулился и покачал головой, будто мог физически стряхнуть эти картины. Не хотелось сейчас думать об этом. Сегодня он позволял себе идти вперёд маленькими шагами и не заглядывать слишком далеко.

***

Мариус сидел на диване в доме Итана, вжавшись спиной в продавленную спинку и стиснув зубы так, что челюсть сводило судорогой. Он шипел тихо, почти неслышно, больше из упрямства, чем от боли — не хотел давать ей лишнего звука, пока Тим возился с его телом. Пахло спиртом, йодом и старой пылью, въевшейся в обивку мебели. Каждый раз, когда холодный ватный диск касался свежей кожи, по спине пробегала резкая дрожь. Парни Рэндала не отставали. Наоборот. Они появлялись всё чаще, словно проверяли границы дозволенного: поджидали у подъездов, мелькали в конце улицы, шли следом на расстоянии, не приближаясь, но и не давая расслабиться. А когда вокруг не оказывалось никого лишнего — били. С показухой, с криками. Быстро, зло, с угрозами, от которых внутри всё сжималось куда сильнее, чем от ударов. Мариуса ловили уже второй раз за последние две недели. Только старые синяки начинали желтеть и сходить, как на их месте появлялись новые. Из-за этого он не ездил к Ольге. Мысль о том, что младшая сестра увидит его таким — с побитым лицом, с сорванным голосом, с вечной настороженностью во взгляде — вызывала внутри почти физическую тошноту. В школе он соврал, что повредил ногу. Смешно, но прокатило. Его перевели на домашнее обучение, чтобы не отставал, и Мариус цеплялся за это как за спасательный круг. Выпуск был слишком близко. Экзамены ещё ближе. Завалить их он не имел никакого права, даже если всё вокруг летело к чёрту. Тим закончил молча. Закрыл ранки, заклеил, аккуратно, почти заботливо, как умел только он. Потом убрал аптечку на место, щёлкнув замком, будто ставя точку. Итан с остальными были где-то в подвале, оттуда доносились приглушённые звуки: металлический стук, шуршание пакетов, короткие команды. Новая поставка. Бесконечный круг, из которого, казалось, не существовало выхода. Мариус натянул футболку, ткань неприятно задела свежие ссадины и он невольно поморщился. Тяжело выдохнул и опрокинул голову на спинку дивана, прикрывая глаза. Потолок над ним был треснутый, с жёлтым пятном от старой протечки. Он знал эту трещину наизусть. Тим сел рядом, тоже устало, будто его придавило невидимым грузом. Несколько секунд они просто молчали, слушая дом, который никогда не был по-настоящему тихим. — Как думаешь, — голос Мариуса прозвучал хрипло, сорвано, он даже не открыл глаз, — они ещё кого-нибудь убьют? Вопрос повис в воздухе, тяжёлый, липкий. Тим не повернулся. Его плечи напряглись, но он сделал вид, что просто сидит. Молчал дольше, чем следовало. Потом пожал плечами — жест вышел неуверенным, сломанным. — ...Не дай бог. Мариус приоткрыл глаза и краем зрения заметил, как пальцы Тима судорожно теребят маленький крест на цепочке у него на шее. Металл тихо царапал кожу. Он боялся. По-настоящему. Мариус перевёл взгляд в потолок и сглотнул. В горле стоял ком, от которого было трудно дышать. Ему хотелось сказать, что страшно не только Тиму. Что этот страх давно поселился и в нём — липкий, постоянный, не отпускающий даже во сне. Хотелось сказать, что он устал. Но слова так и остались внутри. Потому что если он скажет их вслух, всё может рассыпаться. А сейчас рассыпаться было нельзя.

***

Тогда осень была сырой и тягучей, такой, когда ночь опускается рано и без предупреждения, а холод лезет под кожу даже сквозь одежду. Переулок тонул в темноте: одинокий фонарь мигал где-то вдалеке, асфальт блестел от недавнего дождя, пахло мокрыми листьями и мусором. Лу сидел прямо на холодной земле, спиной упираясь в облупленную стену, обхватив колени руками. В голове гудело — не от мыслей даже, а от странной пустоты, к которой он ещё не привык и которая почему-то пугала сильнее боли. — Из дома сбежал? Голос разрезал тишину резко, будто ножом. Лу вздрогнул всем телом, плечи дёрнулись, он резко оторвал голову от колен. Перед ним, впритык, на корточках сидел Мариус. И как он его не заметил? Тень от фонаря ломала его черты, делая лицо резче, старше, чем оно было на самом деле. Лу качнул головой в ответ. Поднёс сигарету к губам, сделал затяжку слишком жадно, будто хотел вдохнуть сразу всё и тут же закашлялся, сгибаясь пополам. Грудь свело, в горле запершило, глаза защипало от дыма и от унизительного бессилия. Мариус несколько секунд смотрел на него с удивлением, словно только сейчас заметил тонкую полоску тлеющего огонька. Потом тихо усмехнулся, без злобы, но с той самой интонацией, которая всегда задевала. — Ты чё, фулл хаус решил собрать? — хмыкнул он. — Недавно только наркоманом стал, теперь ещё и сиги курить начал. Лу ничего не ответил. Просто опустил голову обратно, подтянул колени ближе к груди, будто пытался занять как можно меньше места в этом мире. Слова застряли где-то внутри, тяжёлые, липкие. Ему было всё равно, как это выглядит со стороны. Мариус слегка наклонил голову набок, разглядывая его внимательнее. Потом протянул руку и двумя пальцами поднял чужую голову за подбородок. Лу не сразу вырвался — замер, позволив рассмотреть себя. Мариус заметил покрасневшие веки, чуть опухшие глаза, блеск влаги, который не успел высохнуть. Его голос стал ровным, почти бесцветным. — Плакал, чё ли? Лу резко дёрнулся, отшвыривая чужую руку, нахмурился. Сжал губы в тонкую линию. В ответ — молчание. Он снова поднёс сигарету к губам, затянулся, выдохнул дым криво, тут же закашлявшись, корчась от рези в груди. Прошло несколько секунд. Тишина снова навалилась. — Из-за меня? — так же ровно добавил Мариус. Лу закусил щёку изнутри, до боли. Не глядя на него, бросил сквозь зубы: — Да кому ты нужен. Он снова потянул сигарету к губам, упрямо, словно на зло себе, Мариусу, всему этому миру. Но не успел. Чужая рука перехватила его запястье резко и уверенно. Лу даже не сразу понял, что происходит, только почувствовал, как сигарету подносят не к его рту. Мариус, высунув язык, спокойно потушил окурок. Шипение было коротким. Потом он отпустил запястье Лу, будто ничего особенного не произошло. Брюнет поднялся, отряхнул ладони, посмотрел сверху вниз — взгляд был тяжёлым, но не злым. — Меру знай, — сказал он. — А то сдохнешь, даже не дойдя до двадцати. И развернулся, уходя в темноту переулка, не оборачиваясь. Лу остался сидеть на месте, пялясь ему вслед. Холод наконец добрался до костей, но он этого почти не чувствовал. В голове звенели слова, а в груди что-то странно сжималось — не боль, не страх, а что-то между. Он ещё долго смотрел туда, где исчезла фигура Мариуса, будто надеялся, что тот вернётся. Странно, да? Неделя пролетела незаметно, будто кто-то щёлкнул пальцами и перелистнул страницы. Школа шла своим чередом: уроки, контрольные, разговоры о выпускных экзаменах, списки университетов, нервный смех в коридорах. Лу держался ровно, даже слишком. Он почти не выпадал из реальности, считал дни, пил воду чаще обычного и старался спать. Иногда было тяжело, иногда терпимо. В пятницу после школы Джилл буквально вцепился в него, не оставив ни малейшего шанса слиться. Саар уже ждала их у выхода, подпирая стену, рядом с ней болтали две её подруги. Разговоры крутились вокруг выпускного: кто с кем пойдёт, кто что наденет, кто уже записался к визажисту, а кто точно будет самым красивым, даже если придёт в мешке. Лу шёл рядом, слушал вполуха и время от времени ловил себя на том, что улыбается. Он всё ещё не собирался идти на выпускной — мысль об этом сидела где-то на задворках сознания, как нечто необязательное, далёкое. Но Джилл уговаривал с таким отчаянным энтузиазмом, будто от присутствия Лу зависел весь вечер. Аргумент про "мне одному с девчонками будет скучно" прозвучал особенно жалко, и Лу сдался. Торговый центр встретил их привычным шумом: музыка из магазинов, запахи парфюма и фастфуда, эхо шагов по гладкому полу. Девочки сразу оживились, ускорили шаг, переговариваясь наперебой, и почти сразу затащили всех в первый попавшийся магазин с вечерними платьями. Через пару минут стало ясно, что парням там делать нечего, и компания закономерно разделилась. Лу и Джилл свернули в мужской отдел соседнего магазина. Там было спокойнее: приглушённый свет, ровные ряды вешалок, аккуратно развешенные костюмы, будто солдаты на параде. Полоска, клетка, однотонные — серые, синие, чёрные, бежевые. Были варианты откровенно странные, с блеском или слишком узкими лацканами, были такие скучные, что на них даже смотреть не хотелось. Джилл почти сразу залип у стойки с костюмами в красных оттенках. Он перебирал пиджаки, прикладывал к себе, хмыкал, отходил на шаг, снова возвращался. — Смотри, — бросил он, поднимая бордовый пиджак. — Ну разве не огонь? Лу только фыркнул и пошёл дальше вдоль ряда. Ему хотелось чего-то другого. Не кричащего, не вызывающего, но и не такого, чтобы раствориться в толпе. Он проводил пальцами по ткани, ощущая разницу: где-то материал был жёстким и дешёвым, где-то мягким, тяжёлым, приятным на ощупь. Его взгляд зацепился за костюм глубокого тёмно-синего цвета — не яркого, почти чёрного при слабом освещении, но с холодным отливом. Лу остановился. Долго смотрел. Цвет казался странно спокойным, уверенным. Он снял пиджак с вешалки, накинул на плечо, примеряясь. В зеркале напротив мелькнуло его отражение, уже не такое потерянное, как несколько недель назад. Где-то вдалеке Джилл всё ещё рассуждал о том, что красный — это смело и по-взрослому. Лу слушал вполуха, погружённый в свои мысли. Выпускной больше не казался чем-то пугающим или бессмысленным. Это был просто ещё один шаг. Ещё одна точка на маршруте, который он только начинал выстраивать заново. Он аккуратно повесил пиджак обратно, но запомнил номер стойки. На всякий случай. Пройдя дальше вдоль рядов, Лу уже почти перестал всматриваться в костюмы. Глаза скользили автоматически, цепляясь за плечи пиджаков, за бирки, за отражения в зеркалах, но мысли были где-то в стороне. И именно тогда, на самой периферии зрения, что-то щёлкнуло — знакомая линия плеч, резкий наклон головы, слишком узнаваемая походка. Он остановился не сразу. Сначала просто замедлился, будто тело решило проверить, не ошибся ли мозг. Нет. Не ошибся. Мариус. Кепка надвинута низко, капюшон кофты поверх. В руках серый костюм, сложенный через предплечье, второй рукой он перебирал ткань пиджака, морщась, как будто тот был ему неприятен на ощупь. Лу выдохнул медленно, почти незаметно. Сердце дёрнулось, но не ускорилось — скорее, сжалось, как от резкого холода. Они не практически не виделись с того самого дня. Все их контакты после были короткими, функциональными, сухими. Лу приходил по расписанию, забирал таблетки, не задерживался ни на минуту дольше нужного. В школе подтверждал чужую ложь, даже не задумываясь, что "да, повредил ногу, на домашнем учится". Всё было отлажено и сейчас эта встреча выглядела чужеродной деталью. Он машинально снял с плеча чёрный пиджак в тонкую полоску, который до этого держал, и аккуратно повесил его обратно, выравнивая вешалку. Дал себе пару секунд. Потом развернулся и пошёл к Мариусу. Тот заметил движение почти сразу — поднял голову резко, как зверь, привыкший ждать удара. Их взгляды встретились. На долю секунды в глазах Мариуса мелькнуло удивление, затем что-то похожее на усталую усмешку. — Здорова, блонди, — бросил он, уже снова опуская взгляд на серый пиджак, будто между ними ничего не произошло. Лу кивнул, остановившись рядом. Посмотрел на костюм, потом на самого Мариуса. — Серый тебе не к лицу, — сказал он спокойно, без насмешки. Мариус хмыкнул, приподняв бровь. — Думаешь? Лу снова кивнул, на этот раз увереннее. Мариус ещё пару секунд повертел пиджак в руках, словно надеялся, что тот изменится, потом обречённо выдохнул и повесил его обратно. Развернулся всем корпусом, сунув руки в карманы джинсов, и теперь уже откровенно осматривал Лу — от кроссовок до лица, задерживаясь на шее, на ключицах, на глазах. — Как ты? — спросил он тише, без привычной резкости. Лу пожал плечами. Этот жест уже стал для него универсальным ответом. — Таблеток пока хватает, — ответил так же негромко. Мариус замолчал. Эта пауза была плотной, неловкой, будто между ними натянули тонкий провод. Сделал шаг ближе. Его взгляд на мгновение опустился к губам Лу, потом вернулся к глазам, будто он сам себя одёрнул. — Поговорим? — спросил он. Лу не двинулся. Стоял, чувствуя, как внутри поднимается знакомое напряжение, как хочется сделать шаг навстречу и как важно этого не делать. Прошло несколько долгих секунд, прежде чем он медленно покачал головой и отступил назад. — Я не один. Мариус тоже отступил, сразу, без споров. Кивнул, принимая ответ. — Тогда увидимся. Я напишу. Лу ничего не сказал. Просто смотрел, как Мариус разворачивается и выходит из магазина, опуская кепку ещё ниже, растворяясь в потоке людей, чтобы никто из знакомых не узнал его. Через мгновение за спиной раздался голос Джилла, зовущий помочь с выбором. Лу моргнул, вынырнул из мыслей и пошёл к нему, оставляя этот эпизод где-то позади. По торговому центру они бродили ещё добрый час. Витрины сменялись одна за другой, пакеты постепенно утяжеляли руки, а настроение у всех становилось странно приподнятые, будто сам факт, что выпускной уже так близко, делал воздух плотнее и значимее. Лу после покупки, больше ничего не смотрел, он просто шёл рядом, иногда присаживался на диванчики у примерочных, листал телефон, поднимал голову, когда очередная из девочек выходила показать обновку. В итоге все, кроме Саар, определились. У кого-то было "оно самое" с первого взгляда, у кого-то после третьей примерки и десяти кругов по магазину. Саар же оставалась верна себе: морщилась, придиралась к ткани, цвету, вырезу, длине, к тому, как платье ощущается, и к тому, как не ощущается. Ни одно не было достаточно правильным. Она злилась, закусывала губу, снова уходила в примерочную, а потом возвращалась с тем же выражением лица. Когда стало ясно, что это надолго, Лу и Джилл переглянулись. Девочки решили остаться с Саар и довести дело до конца, даже если придётся обойти ещё пол торгового центра. Попрощались быстро, на ходу пообещали скинуть фотки, написать, как всё закончится, и стандартное "увидимся в школе". Лу и Джилл вышли из торгового центра уже налегке, но с пакетами и каким-то ощущением правильной усталости. Они шли медленно, не торопясь, обсуждая покупки: кто что взял, почему именно это, кто в чём будет выглядеть убойнее. Потом разговор плавно съехал на экзамены — какие предметы бесят больше всего, где больше шансов на подвох, кто из учителей, по ощущениям, будет валить из принципа. Оттуда — в будущее. Университеты, города, абстрактные планы, сказанные так, будто до них ещё вечность. А потом всё это вдруг рассыпалось в обычную ерунду: кто-то кого-то толкнул плечом, кто-то пошутил, оба рассмеялись, едва не зацепив прохожего. Было легко. Редко, но легко. Когда тема снова вернулась к выпускному, Джилл бросил это как бы между делом, глядя вперёд: — Ну чё? Выбрал, кого позовёшь? Лу пожал плечами, даже не замедлив шаг. — Ещё не думал. Может, один пойду. Джилл цокнул языком, явно не впечатлённый. — А танцевать медляк с кем собрался? Или хочешь, как обычно, стоять у стенки? Лу фыркнул, закатив глаза и тут же решил перевести стрелки — старый, проверенный приём, дабы от тебя отвязались. — А ты? Позвал уже кого-нибудь? Джилл замолчал мгновенно. Шаги стали чуть медленнее. Он выдохнул, будто скидывал лишний груз. — Пока не решаюсь… но хочу. Этого было достаточно. По одному только тону, по этой паузе Лу понял: имя он не услышит. Не сегодня. Он не стал давить, просто коротко улыбнулся и кивнул, мол, ясно. В ответ Джилл слабо толкнул его в бок, как будто этим жестом ставил точку в разговоре. И они пошли дальше молча, каждый со своими мыслями.

***

Староста, отличник, всегда сидящий на первой парте, казалось, живёт по железному расписанию: внимательный, подтянутый, ни на минуту не теряющий концентрацию. Но Лу постепенно стал отходить от этого привычного порядка. Из-за подготовки к экзаменам он всё чаще выбирал последние парты, тихо устраиваясь в углу, где можно было ненадолго закрыть глаза, пока преподаватель монотонно читает лекцию. Там было удобнее всего — никто не следил за его сном, а шум от передвижений одноклассников глушил собственное дыхание, позволяя хотя бы на короткое время отключиться от мира. После очередного звонка преподаватель буквально выскочил из кабинета, спеша на собрание, а класс неспешно направился в столовую, радуясь, что следующий урок будет проходить в этом же кабинете. Шум шагов, глухие разговоры, скрип обуви по полу — всё это создавало ощущение обычного дня, но для Лу оно было словно тихая пауза. Мариус же двигался в противоположном направлении — он встал одним из последних, пальцы непроизвольно помяли купюры в кармане, и каждый его шаг был размерен. Он вышел в проход, медленно продвигаясь к двери, но тут его взгляд скользнул на одинокую фигуру в конце класса. Лу спал, почти не двигаясь, и его волосы слегка падали на лицо, создавая мягкую рамку вокруг бледной кожи. Друзья, которые ещё сидели рядом несколько минут назад, видимо заметили, что Лу дремлет и решили не будить — давали ему пространство, в котором он явно сейчас нуждался. Мариус замер на мгновение, словно не решаясь делать лишний шаг, затем медленно подошёл к нему. Его движения были плавными, почти осторожными, как будто бы боялся разбудить слишком тонкую грань между сном и реальностью. Прежде чем полностью сконцентрироваться на Лу, он невольно обернулся на дверь, убедившись, что никто не наблюдает за этой сценой и лишь тогда вновь перевёл взгляд на спящего блондина. Он стоял над Лу, изучая, как чужие руки свободно свисают со стола, как слегка приподнятая голова отражает свет из окна, как дыхание неспешно раскачивает грудную клетку. Мариус ощущал странное сочетание спокойствия и тревоги, находясь так близко спустя долгое время. Его взгляд задержался на губах Лу, на том, как щеки слегка румяны, на затылке, где волосы спутаны и мягко ложатся на шею. Всё это казалось чужим и одновременно удивительно знакомым. Мариус не делал резких движений, просто стоял и наблюдал, как золотистые пряди Лу слегка падают на парту, как пальцы, невольно зацепив за тетрадь, слегка дергаются во сне. Его мысли внезапно потянулись к прошлому: к встречам, разговорам, к этому странному напряжению между ними, которое никуда не исчезало. С каждой секундой наблюдения за Лу становилось яснее, что за видимой беспечностью и сном скрывалось нечто гораздо большее, чем обычная усталость — и что он, Мариус, к этому имел прямое отношение. Он глубоко вдохнул, чуть наклонив голову, словно сам себе напоминал: нужно оставить это. Но взгляд всё ещё цеплялся за блондина, за мягкие линии, за привычки, за то, что можно было понять лишь здесь, в этой тишине. Мариус сделал ещё один шаг вперёд, медленно, почти не издавая звука, словно боясь разбудить Лу раньше времени. Его пальцы аккуратно и спокойно коснулись воротника толстовки, приподнимая его, чтобы рассмотреть чужую шею. Она была идеально чистой, без единого следа, а старые уже успели зажить, что на мгновение заставило Мариуса задуматься, как же давно они на самом деле не виделись. Он хмыкнул, тихо, почти незаметно, и уже не так осторожно провёл пальцами по затылку Лу, зарываясь в волосы, заставляя блондина невольно замычать в полусне, чуть сжимая плечи от внезапного прикосновения. Пальцы Мариуса сжали волосы у корней мягко, но настойчиво и Лу слегка приоткрыл глаза, хрипло и низко проговорив: — Прекращай.. Мариус, соблюдая баланс между любопытством и уважением к границам, медленно убрал руку и засунул их в карманы джинс, слегка нахмурившись, будто оценивая себя за импульсивность. — Что там в столовой сегодня? — полусонно спросил Лу, не открывая глаз полностью, голос был тихим, будто сам ещё не до конца проснулся. Мариус наклонился ближе, прислушиваясь, не сразу разобрав слова. — М? — Что там на обед? — повторил Лу короче и чётче, с легкой ноткой раздражения, вызванной внезапным нарушением сна. Мариус кивнул, не шевелясь, и тихо ответил: — Вроде кусок пиццы и овощи. Лу мыкнул что-то неразборчивое, снова погружаясь в сон, ладони его расслабленно лежали на парте, грудь поднималась и опускалась ровно, словно ничего вокруг не существовало. Мариус ещё несколько секунд наблюдал за ним, вглядываясь в каждую деталь лица, в мягкость линии плеч, в то, как брови слегка подрагивают во сне. Наконец, взгляд Мариуса скользнул к часам на стене. Время поджимало, перерыв не вечен. Он тихо вздохнул, слегка напрягая мышцы плеч, и медленно, почти незаметно отошёл, чтобы — уже не намеренно — разбудить Лу ещё раз. Направляясь в столовую, он думал о том, что эти несколько минут, проведённые рядом, были странно спокойными. Мариус ускорил шаг, надеясь успеть до конца перерыва, всё ещё ощущая тепло, оставшееся после прикосновения к блондину, и тяжесть в груди от того, что эти минуты ускользают, словно песок сквозь пальцы.

***

После занятий воздух был тёплый, но слегка остуженный вечерней прохладой, и шум города смягчался лишь редкими машинами и далёким гулом. Лу и Мариус шли рядом, хотя расстояние между ними было непостоянным — то чуть впереди, то почти бок о бок. Слова пролетали мимо, бессмысленные реплики, случайные вопросы, молчаливые вздохи, словно сами хотели заполнить паузы, но не решались. Лу держал руки в карманах, плечи слегка сутулил, взгляд скользил по тротуару и стенам зданий, не задерживаясь на деталях, словно ищущий отвлечения от мыслей, что ворочались внутри. Когда они дошли до узкого переулка, знакомого, почти как укрытие от шума и людей, Лу медленно достал из кармана сигарету, провёл пальцами по металлическому зажигалке, зажёг её, вдохнул густой дым и опёрся спиной о холодную кирпичную стену. В свете уличного фонаря тонкие линии тени ложились на его лицо, подчёркивая напряжение в скулах и легкое дрожание подбородка. Мариус встал напротив него, руки в карманах, слегка наклонив голову в привычной манере, когда пытаешься удержать беседу без особого смысла. Он говорил что-то быстро, бегло, перемежая фразы жестами, глаза его бегали от Лу к темным углам переулка, но слова словно растворялись в воздухе. Лу слушал отрывками, лишь кивал или слегка приподнимал брови, не вникая в смысл, сосредотачиваясь на запахе дыма, на скрипе обуви на асфальте и на собственном сердцебиении. Молчание, как всегда, растягивалось между ними, и каждый из ребят знал, что оно не пустое — в нём была невыраженная потребность говорить о чём-то важном, но слова не находили форму. Дым сигареты поднимался в воздухе, образуя едва заметные облака, а в переулке было тихо, почти до ощущения, что мир замер на этих нескольких шагах, где два человека шли рядом, и вместе с тем были отделены друг от друга своими мыслями, страхами и привычкой держать дистанцию. Тишина опустилась резко, почти ощутимо. Даже редкий шум улицы за пределами переулка казался теперь далеким, приглушённым, несущественным. Лу уловил это не сразу. Лишь когда Мариус снова подал голос. — Я скучал. Сказано было спокойно. Без привычной усмешки. И от этого прозвучало тяжелее, чем любые их прошлые перепалки. Лу медленно выдохнул дым, задержав его на секунду дольше, чем нужно, прежде чем отпустить. Взгляд не отвёл. Смотрел прямо, почти лениво, но внутри что-то на мгновение дрогнуло — не сильно, не явно, но достаточно, чтобы он это заметил. Он коротко кивнул. — Я тоже. И этого оказалось достаточно. Для Мариуса — это было как белый флаг на вражеской территории. В его взгляде что-то резко меняется, становится чуть ярче, чуть голоднее, но всё ещё сдержанно. Он делает шаг вперёд, сокращая расстояние, которое и так было минимальным. Лу даже не двигается. Только следит. Когда Мариус тянется ближе, его рука поднимается быстрее, чем мысль успевает оформиться. Ладонь блондина ложится на чужие губы, мягко, но уверенно останавливая. — Сначала докурю. Голос ровный, почти ленивый. Как будто это важнее всего сейчас. Мариус замирает на долю секунды, опуская взгляд вниз — на сигарету между пальцами Лу. Взгляд скользит по тонким пальцам, по запястью, по едва заметному напряжению в руке. И вместо того, чтобы отступить — он делает наоборот. Пальцы обхватывают чужое запястье. Холодные, крепкие. Он тянет его к себе, не спрашивая, и прежде чем Лу успевает что-то сказать или даже среагировать, Мариус чуть наклоняется и, высунув язык, тушит сигарету прямо об горящий конец окурка. Короткое шипение. Запах гари. Он отпускает руку, как ни в чём не бывало, и выплёвывает окурок в сторону. Лу провожает его взглядом, затем медленно возвращает глаза на Мариуса. Ни удивления, ни злости — только усталое, почти отстранённое принятие. — В прошлый раз это выглядело не так педиковато. Сказано ровно, с лёгкой тенью насмешки. Мариус отвечает сразу, не задумываясь: — В прошлый раз я не был педиком. И прежде чем между ними снова появится пауза, он делает шаг вперёд. Ладонь ложится на стену рядом с плечом Лу, и тот оказывается прижат к кирпичу спиной. Лу хмурится. Едва заметно. Скорее по привычке. Он не отталкивает, но и не тянется навстречу. Мариус это чувствует. Всегда чувствует. Разница между "можно" и "нельзя" для него — тонкая, почти невидимая, но он уже научился её ловить. Потому что Лу — не тот, кого можно ломать под себя. Не тот, кого можно взять силой и остаться без последствий. Лу — не Мариус. И Мариус держит себя. Держит эту чёртову грань. Он наклоняется ближе, почти касаясь, но всё ещё оставляя расстояние в несколько миллиметров. Его дыхание тёплое, сбивается чуть сильнее, чем хотелось бы. — Можно?.. — шёпотом. Глаза скользят по губам Лу, задерживаются, возвращаются к глазам, снова вниз. Взгляд неуверенный только на первый взгляд, на самом деле он просто ждёт. Лу это видит. И в какой-то момент ему почти хочется усмехнуться. Вся эта сцена — немного абсурдная, слишком ироничная. Но он не смеётся, просто смотрит. Секунда. Две. Мариус не выдерживает первым. — Молчание — знак согласия или ты оглох? Теперь уже прямо в глаза. Чуть жёстче, чтобы скрыть напряжение. Лу задерживает взгляд ещё на мгновение. Потом чуть наклоняет голову, будто обдумывает, хотя решение уже давно принято. — Первое. Это звучит тихо, но достаточно. Мариус будто и не дышал эти несколько секунд, что длилась эта короткая, почти лениво брошенная фраза. Но для него она прозвучала слишком ясно. Как разрешение, которое он ждал, но не был уверен, что получит. Он не торопится сразу. Не набрасывается, как раньше, не давит, не ломает дистанцию грубо — лишь остаётся на месте, почти вплотную, позволяя этой паузе повиснуть между ними ещё немного. Его взгляд скользит по лицу Лу, задерживается на губах, потом возвращается к глазам, будто проверяя — не передумал ли. Не оттолкнёт ли сейчас. Но Лу не двигается. Стоит, опираясь спиной о стену, с чуть опущенными плечами, с усталым, но спокойным выражением лица. Взгляд ровный, без привычного раздражения или насмешки. И это, наверное, больше всего сбивает. Мариус делает ещё полшага вперёд, почти стирая оставшееся между ними расстояние. Его ладонь на секунду касается чужого бедра, но он тут же убирает её, словно напоминая самому себе — не давить. Не сейчас. Он наклоняется медленно. Почти осторожно. И когда их губы наконец соприкасаются, это не похоже на то, как было в начале их странных отношений. Нет той резкости, той привычной жадности, будто пытаешься урвать больше, чем тебе дают. Этот поцелуй сначала почти пробный — короткий, мягкий, будто он проверяет, не оттолкнут ли его. Как никак, виделись они достаточно давно и их последний такой опыт кончился не чем-то весёлым или наоборот. Лу не отстраняется. И этого оказывается достаточно. Мариус выдыхает едва слышно прямо в этот контакт, и его рука всё-таки находит чужую талию. Он углубляет поцелуй чуть позже, когда понимает, что его не остановят. У Лу внутри всё странно тихо. Нет привычного всплеска эмоций, нет той резкой реакции, к которой он привык — ни злости, ни желания оттолкнуть, ни даже особого напряжения. Только усталость и что-то ещё, более тихое, почти незаметное, но тянущее. Он закрывает глаза. Руки сначала просто висят вдоль тела, но спустя несколько секунд одна из них всё-таки поднимается и слабо цепляется за край чужой футболки. Переулок вокруг них остаётся таким же тихим. Где-то далеко проезжает машина, ветер едва шевелит мусор у стены, но здесь, между этими кирпичами и тусклым светом фонаря, время будто замедляется. Мариус отстраняется первым, но не далеко. Лоб почти касается чужого, дыхание сбивается, взгляд всё ещё цепляется за губы Лу, словно он не до конца верит, что это произошло именно так. Как бывает у всех. У нормальных. — Порядок? — тихо выдыхает Лу, дёрнув бровью. Внутри брюнета что-то неприятно царапает. Он не отвечает сразу. Только слегка отворачивает голову, делая вид, что смотрит на выход из переулка и сглотнув, тихо говорит: — Да. Не парься. Но голос звучит глухо. Слишком глухо, чтобы звучать убедительно. Лу это замечает. Как и то, что чужие пальцы всё ещё держатся за ткань его толстовки на боках, подрагивая. Мариус прижимается сильнее, почти вжимаясь в него всем весом, будто если отпустит — его просто развалит на части. Лицо утыкается в изгиб плеча, дыхание сбивается, становится рваным, тёплым, обжигающим через ткань толстовки. Его пальцы на боках Лу сжимаются чуть сильнее, чем нужно, но не до боли — до какого-то отчаянного удержания, словно он держится не за тело одноклассника, а за единственное, что сейчас не даёт утонуть. Лу сначала напрягается. Чуть. Едва заметно. Ему это… непривычно. Мариус не такой. Не тот, кто прячется, не тот, кто дрожит. Он либо давит, либо смеётся, либо делает вид, что ему вообще на всё плевать. Но в последнее время — наоборот. Слишком тихий, открытый, уязвимый. И от этого становится не по себе. Лу хмурится, морщится, будто пытается найти правильную реакцию, но ничего не приходит. Он не знает, что делать с этим. С чужой слабостью. С чужим страхом, который не оформлен в слова. — Ты хочешь поговорить… эм… — начинает он, запинаясь на полуслове, и сам слышит, как это звучит нелепо; пауза тянется, и он, не придумав ничего лучше, бросает, — ...Об этом? Он сам не понимает, что именно имеет в виду. "Об этом" висит в воздухе пустым звуком, без формы, без смысла. Но Мариусу, похоже, этого достаточно. Потому что он понимает. Пальцы на чужих боках сжимаются ещё сильнее. Лу чувствует это даже через ткань, через тепло, через напряжение, которое словно передаётся напрямую, без слов. — Ты бы помог мне, будь я весь в чужой крови? — тихо, почти неслышно спрашивает Мариус. Лу замирает. Не потому что вопрос сложный, а потому что он странный. Он морщится сильнее, пытаясь вытащить из этой фразы хоть какой-то нормальный смысл. — Чё?.. Ответ выходит тупым. Простым. Честным. Мариус едва заметно вздрагивает, будто сам жалеет, что сказал это вслух. Он сглатывает и Лу чувствует, как его дыхание на секунду замирает, а потом выходит тяжёлым, усталым выдохом. — Ничего, — глухо. — Хуй знает, что со мной. Хреново себя чувствую, вот и всё. Слова падают как попало, без попытки объяснить, без желания, чтобы их поняли. И Лу не понимает. Не до конца, но чувствует. Чувствует, что дело не просто в "хреново". Чувствует, что за этим что-то есть, что-то большее, чем усталость или плохое настроение. Но он не знает, как это вытащить. И не уверен, что хочет. Он пробует чуть отстраниться, осторожно, почти неуверенно, чтобы взглянуть в лицо Мариуса, поймать его взгляд, понять хоть что-то. Но ему не дают этого сделать, не отпускают. Наоборот — прижимают сильнее. Как будто если он сейчас увидит чужой стеклянный взгляд, всё рассыпится. Лу выдыхает тихо, почти раздражённо, но без злости. Скорее сдаётся. Опускает плечи, перестаёт сопротивляться этому странному, неловкому положению, в котором они застряли. Его руки медленно поднимаются и ложатся на спину Мариуса — сначала неуверенно, будто он проверяет, можно ли вообще, а потом остаются там, тёплые, неподвижные. Не сжимают, не гладят. Просто есть. Переулок вокруг них остаётся глухо тихим. Фонарь над головой потрескивает, где-то далеко хлопает дверь, ветер гоняет пыль по асфальту. Но здесь, между этими стенами, время будто застряло в одном моменте. Мариус всё ещё не отпускает. Лу всё ещё не задаёт вопросов. И в этой тишине есть что-то странно тяжёлое, как будто один из них сейчас держится из последних сил. И это не Лу.