𝖈𝖔𝖓𝖓𝖊𝖈𝖙𝖊𝖉 𝖇𝖞 𝖔𝖓𝖊 𝖘𝖍𝖆𝖉𝖔𝖜

«…пятьсот лет, если считать от той ночи в горах, когда мы впервые встретились не как люди, а как враги. Пятьсот лет крови с обеих сторон. Я не знаю, какую версию той ночи рассказывают вашим детям. Наших учат, что вы напали первыми. Вы, наверное, учите своих, что мы. Правда уже давно сгнила вместе с теми, кто там был. Осталась только ненависть — её мы передаём исправно, из поколения в поколен ие. Я не прошу мира. Я прошу правды. Моя дочь мертва. Ей было девятнадцать. Она никогда не держала в руках оружия, никогда не участвовала в наших войнах, никогда не желала зла никому из ваших. Она просто поехала по делам и не вернулась. Если это сделали вы — я хочу знать. И я отвечу тем же, потому что так заведено. Если не вы — я хочу знать это тоже. Потому что если это не ты, значит, враг там, где я не вижу… Я жду ответа. Не как от главы — как от человека, который тоже терял. Я знаю, ты терял. Мы все теряли. Пятьсот лет одних потерь. С уважением, Дарий Лим.» *** Три дня после похорон. Илона не считала их. Она вообще перестала считать что-либо после того, как белый гроб опустили в землю. Дни слились в одну тягучую, серую массу, в которой не было ни времени, ни смысла. Она просыпалась — и не понимала, зачем открыла глаза. Она ела — и не чувствовала вкуса. Она говорила — и собственный голос казался чужим, доносившимся откуда-то издалека. Только тени были рядом. Они не лезли, не мешали, не пытались утешить — они просто были. Скользили по стенам её тёмной комнаты, замирали в углах, тянулись к ней, когда она засыпала, и отступали на рассвете. Единственные живые существа, которые не требовали от неё ничего. Даже улыбаться не заставляли. На четвёртый день Мария зашла к ней утром. — Илона, — тихо позвала она из-за двери. — Ты встала? Илона лежала на кровати, глядя в потолок. Она не спала уже вторые сутки — просто лежала и смотрела, как тени играют на лепнине, складываясь в причудливые узоры. — Да, — ответила она, хотя это было неправдой. Мария вошла. На ней было светло-серое платье — почти белое, но не совсем — маленькая уступка себе. Единственная цветная вещь, которую она позволила себе за эти дни — серебряная брошь на груди. — Нам нужно спуститься к завтраку, — сказала мать, присаживаясь на край кровати. — Всем вместе. Отец просил. Илона медленно повернула голову. Взгляд её фиолетовых глаз остановился на лице матери. — Он что-то хочет сказать? Мария отвела взгляд. Это длилось всего секунду, но Илона заметила. — Не знаю, милая. Просто спустись. Пожалуйста. Она вышла так же тихо, как вошла. Илона смотрела на дверь ещё долго после того, как та закрылась. Тени у кровати вздрогнули, потянулись к ней — и замерли, не получив ответа. Одному Богу известно, сколько ещё она бы пролежала в своей комнате, если бы не этот подлый, животный голод, который вцепился в желудок и вынудил вспомнить, что она по-прежнему жива. Пришлось пересилить себя. Дом всё ещё утопал в белом. Траурные драпировки на окнах, белые цветы в вазах — они начали увядать, но их не убирали. Традиция велит держать их сорок дней. Белые скатерти на столах, белые салфетки, белые свечи в канделябрах, которые зажигали с наступлением сумерек. Илона спускалась по лестнице и чувствовала себя чужой в собственном доме. Белый цвет давил, душил, стирал границы между предметами, между людьми, между жизнью и смертью. Она почти физически ощущала, как он проникает в лёгкие с каждым вдохом. В столовой собрались почти все. Не было только отца. Мария сидела во главе стола, рядом с пустующим местом Дария, поправляя и без того идеальную причёску: её пышные волосы были уложены с той безупречной аккуратностью, какая бывает только у женщин, привыкших держать лицо даже перед самой смертью. Пепельные кудри — ни единого выбившегося локона — убраны под тонкую белую сетку, перехваченную серебряной заколкой. Идеально. Мёртво. Как всё в этом доме. Ровена — в строгом белом костюме, почти военном, сидела прямо, как подобает настоящим представителям аристократии. Бордовые волосы — единственное цветное пятно в её образе — были стянуты в тугой узел на затылке с такой же лаконичностью, как у матери. Лавиния — в белом платьице с пышными рукавами, похожая на ангела с траурной открытки. Только глаза красные — опять плакала ночью. Рядом с её тарелкой сидел тот самый застиранный кролик — она притащила его к завтраку, и никто не сделал замечания. Илона села на своё место, не привлекая внимания. На ней было такое же белое платье с серебряной вышивкой. Единственное, что ей позволили оставить, это украшения: серебряные кольца, тонкая цепочка с жемчугом — та самая, что надела мать в день похорон. Она чувствовала себя почти обнаженной без своей привычной готической брони. Но традиции есть традиции. — Доброе утро, девочки, — тихо сказала Мария, когда Илона наконец села. — Приятного аппетита. Никто не ответил. Завтрак начался в тишине. Слышно было только, как звенят ложки о фарфор, как ветер шевелит драпировки через открытое окно, как где-то далеко кричат птицы в саду и журчит ручеёк. За пределами дома, на улице, жизнь продолжалась, будто бы ничего не произошло, и это раздражало больше всего. Лавиния ковыряла кашу, не ела. Смотрела на мать. Потом на Ровену. Потом на Илону. Потом снова на мать. — Мам, — вдруг сказала она, и голос её прозвучал слишком громко в этой тягучей тишине. — А где папа? Мария подняла глаза от чашки. Лицо её оставалось спокойным — идеальная маска, которую Илона почти всегда могла прочесть. Но сегодня за этой маской было что-то ещё. Что-то, чего Илона не могла опознать. — У отца дела, милая, — ответила Мария ровно. — Он спустится позже. — Дела? — Лавиния нахмурилась, отодвигая тарелку. — Мадлен же умерла. У нас траур. Какие могут быть дела? Ровена коротко взглянула на сестру, которая излучала чистую детскую непосредственность, граничащую с обидой. В этом взгляде было всё: вопрос, тревога, привычная сдержанность. Илона замерла с ложкой у рта. Она с едва скрываемым любопытством смотрела то на сестру, то на мать, и вдруг заметила то, чего не замечала раньше. Мария сидела слишком прямо. Слишком идеально. Она что-то знала. — Ешь, — мягко сказала Мария. — Папа придёт, когда сможет. — Но я хочу знать, — упрямо надула губы Лавиния. — Он всё время где-то пропадает. Даже ночью. Я слышала, как он ходил по кабинету. Ровена перевела взгляд на мать. Теперь в нём было что-то новое — непонимание. — Мам, — произнесла она привычным ледяным тоном. — Что происходит? Мария долго молчала, подбирая слова. Потом поставила чашку на блюдце. Аккуратно. Беззвучно. — Когда придёт отец, он сам вам всё расскажет, — ответила она. — Это не моё дело. — А что твоё? — вдруг спросила Илона. Все посмотрели на неё. Она и сама не ожидала, что спросит. Но вопрос повис в воздухе, и Мария посмотрела на неё с такой болью в глазах, что Илоне захотелось забрать свои слова обратно. — Моё дело — чтобы вы ели, — Мария тяжело вздохнула. — Чтобы вы держались. Чтобы этот дом не развалился, пока ваш отец пытается нас спасти. — Спасти? — переспросила Ровена. — От чего? Мария не успела ответить. Дверь открылась. В столовую вошёл Дарий, и все замолчали. Дарий был в белом — как и положено. Безупречный сюртук, белая рубашка, даже запонки белые. Ни единой складки, ни единого пятнышка. Только седины на висках будто прибавилось за эти дни, да под глазами залегли тени, которых раньше не было. Он прошёл к своему месту. Сел. Взял салфетку, развернул, положил на колени. Всё это — в полной тишине. — Доброе утро, — спокойно сказал он. И снова тишина. Мария смотрела в тарелку. Ровена — на отца, не отрываясь. Лавиния замерла с ложкой в руке, забыв, что хотела есть. Илона чувствовала, как тени под столом мечутся у её ног — они всегда реагировали на напряжение раньше, чем она сама. Дарий поднял глаза. Обвёл взглядом дочерей. Задержался на каждой — секунда, не больше. — Я должен вам кое-что сказать, — произнёс он. Голос его звучал холодно. Слишком холодно. Лавиния подалась вперёд, забыв про кашу. — В тот вечер я написал письмо, — продолжил Дарий. — Главе семьи, с которой мы враждуем пятьсот лет. Тишина стала звенящей. Илона почувствовала, как тени дёрнулись. Ровена побелела — ещё сильнее, чем была. Лавиния открыла рот, но не издала ни звука. — Я спросил их, — голос Дария чуть дрогнул. — Хотел убедиться, что это они убили Мадлен. Мария закрыла глаза. — И что? — выдохнула Ровена. Дарий посмотрел на неё. Долго. Тяжело. — Они ответили. Он достал из кармана сложенный лист бумаги. Тот самый, что пришёл с курьером на рассвете. Положил на стол. Развернул. Почерк был необычным — острым, резким, без единого росчерка. Деловым. «Это не мы. Нам незачем убивать твою дочь. Если бы мы хотели войны — ты бы уже не писал письма.» И подпись. «С уважением, Сильва Золдик.» На лице Ровены впервые за эту неделю появилось что-то живое. Отвращение. Презрение. Она даже не пыталась его скрыть. — Что они о себе возомнили? — Фыркнула она. — Если бы они хотели войны, мы бы… Мария перебила её. — Ровена, послушай, — начала она. — Сильва прав. Мы бы ничего не сделали. — Но почему мы должны им верить? — Лавиния косо посмотрела на мать. — Они же Золдики. Дарий вздохнул. — Именно поэтому я им верю, — голос его звучал глухо, но каждое слово падало в тишину, как камень в воду. — За последние триста лет Лим потеряли хватку. — Он провёл ладонью по лицу, будто пытаясь стереть с него усталость, но она въелась глубже кожи. — Мы богаты, но слабы. Слабее Золдиков. — И как бы мне не хотелось это признавать… мы им не ровня. Илона до сих пор молчала. Тени под столом перестали метаться — замерли, будто ждали её решения. Она чувствовала их тяжесть у своих ног, их холод, их безмолвный вопрос: что ты будешь делать? Она подняла глаза на отца. — Если не они, — она говорила ровно, почти спокойно, — то кто? Дарий посмотрел на неё. Долго. Тяжело. В его взгляде не было ответа — только усталость и что-то похожее на страх. Страх, который он никогда не позволял себе показывать. — Я не знаю, — признался он. — Недоброжелателей у Лим всегда хватало. Конкуренты, враги, те, кто хочет нашу долю в аукционном доме. Мы не замечали их годами, потому что считали, что Золдики — главная угроза. А теперь… Он развёл руками. Жест, которого Илона никогда не видела у отца. Беспомощный. Почти человеческий. — Теперь мы не знаем, кто наш враг. И это хуже. Тишина повисла в комнате, тяжёлая, как мокрое одеяло. Лавиния смотрела на отца огромными глазами, в которых снова закипали слёзы. Ровена сидела неподвижно, стиснув кулаки так, что костяшки побелели. Мария переводила взгляд с мужа на дочерей и обратно, будто пыталась удержать всех в поле зрения, чтобы никто не потерялся. Илона сглотнула. Во рту пересохло, но голос не дрожал, когда она спросила: — Что ты планируешь делать дальше? Дарий посмотрел на неё. В его глазах мелькнуло что-то странное — то ли гордость, то ли сожаление. Илона не могла понять. Но ответ прозвучал чётко, как удар хлыста: — Я буду просить у Сильвы помощи. Ровена дёрнулась, будто её ударили. — Ты… ты собираешься унижаться перед ними? — выдохнула она. — После всего? Отец, это… — Я хочу, чтобы вы жили, — оборвал её Дарий. Голос его зазвенел сталью, впервые за весь разговор. — Я хочу, чтобы Лавиния выросла. Чтобы Илона прекратила разговаривать с тенями, думая, что сестра её слышит, и не сошла с ума. Чтобы ты, Ровена, перестала бояться каждого шороха за окном. Я хочу, чтобы Мадлен была первой и последней, кого мы похоронили. Он встал. Обвёл взглядом дочерей — каждую, задерживаясь на секунду. — Я не гордый. Я лишь хочу сберечь свою семью. И если для того, чтобы вы были в безопасности, мне придётся встать на колени перед Сильвой Золдиком — я встану. Мария закрыла лицо руками. Ровена смотрела в пол, не в силах произнести ни слова. А Илона сидела неподвижно, чувствуя, как тени у её ног вздрагивают, пульсируют, мечутся — они всегда отражали то, что происходило внутри неё, даже когда сама она не позволяла себе чувствовать. — И что ты предложишь им? — спросила она. — За защиту нужно платить. — Всё, что попросят, — ответил Дарий твёрдо. — Всё, что угодно. И вышел. Тишина взорвалась. Ровена вскочила и выбежала из комнаты, не сказав ни слова. Лавиния разрыдалась в голос, уткнувшись в кролика, и Мария обняла её, прижимая к себе, гладя по фиолетовым волосам, шепча что-то успокаивающее. А Илона сидела и смотрела на дверь, за которой скрылся отец. Тени пульсировали у её ног, поднимались выше, обвивали лодыжки, щиколотки, колени. Они чувствовали то, что она не позволяла чувствовать себе. Страх. Илона вдруг поняла, что боится. Не за себя — за них всех. Потому что если Золдики согласятся помочь, цена будет высока. А если откажутся — смерть придёт снова. И в следующий раз она может забрать не Мадлен. — Мам, — сказала Лавиния сквозь слёзы, прижимаясь к Марии. — А мы не умрём? Мария посмотрела на Илону поверх головы младшей дочери. В её глазах было столько боли, что у Илоны сжалось сердце. — Не умрём, — ответила Мария. — Мы Лим. Мы не сдаёмся. Но Илона видела правду. Они уже сдались.