𝖈𝖔𝖓𝖓𝖊𝖈𝖙𝖊𝖉 𝖇𝖞 𝖔𝖓𝖊 𝖘𝖍𝖆𝖉𝖔𝖜

Соединённые Штаты Сагельты. Йоркнью Сити. Особняк Лим. День похорон. Илона проснулась ещё до рассвета. В комнате было темно — она всегда плотно затягивала шторы, даже днём. Чёрные стены с лепниной в виде переплетённых лилий, чёрная мебель с резными ножками, напоминающими когти, чёрный бархат на кровати с высоким балдахином, чьи столбы терялись во тьме под потолком. Её комната всегда была самой тёмной в особняке — именно здесь, в окружении теней, она чувствовала себя в безопасности. Тяжёлый серебряный подсвечник на туалетном столике, пустой — свечи она не зажигала последние три ночи, не было сил. В углу застыл высокий платяной шкаф из тёмного дуба, украшенный замысловатой резьбой — гротескные маски, химеры, переплетённые ветви терновника. Его дверцы были приоткрыты, и оттуда, из этой безликой пустоты, выглядывало белое платье, аккуратно разложенное на бархатной подкладке, как экспонат в музее. Оно словно светилось в темноте. Чужое, неправильное, как снег посреди угольной шахты. Она смотрела на него уже полчаса. Белое. В семье Лим был странный обычай: в последний путь провожали в белом. Чёрный цвет принадлежал живым — он давал силу, прятал в тенях, служил опорой. Белый же был цветом смерти. Мадлен умирать не собиралась. Илона сжала зубы. Мысль пришла внезапно и впилась в грудь, как всегда, остро, холодно, беспощадно. Она зажмурилась, но это не помогло. За веками было темно, и эта темнота вызывала только липкий страх. Тени наблюдали за ней молчаливо, скромно. По углам, вдоль стен, под кроватью, за тяжёлыми шторами. Везде и нигде одновременно. Они не смели приближаться, когда хозяйке было больно. Только тянулись из укрытий, замирая на почтительном расстоянии, готовые в любой момент стать теми, кем она прикажет — защитой, оружием, укрытием. Но сегодня Илона не звала их. Сегодня она просто лежала, чувствуя, как холод в груди становится всё глубже. Она помнила тот день. Солнце заливало цветущий весенний сад ослепительно ярким светом. Сестра стояла у ворот, махала рукой и улыбалась — светло, как умела только она. — Я привезу вам всем подарки! — крикнула она напоследок, сверкнув янтарными глазами. — Илона, тебе — чёрный кулон! Как и обещала! Илона не ответила. Она просто стояла у входа в сад и смотрела, как сестра садится в машину. Даже не улыбнулась. Она всегда так делала — стояла и смотрела. Нужно было поехать с ней. Эта мысль приходила каждое утро. И каждое утро Илона прогоняла её, потому что если начать думать об этом всерьёз — можно сойти с ума. Она лежала неподвижно так долго, что перестала чувствовать границу между сном и явью. В какой-то момент тьма за окном начала редеть, и небо окрасилось в нежно-розовый. Илона села на кровати. Тело слушалось плохо — за эти два дня она перестала есть и почти не выходила из комнаты. Сил не было вообще ни на что. Но сегодня нельзя быть слабой. Сегодня последний день, когда она может увидеть сестру. Она встала. Босиком ступила на холодный каменный пол — тени у ног дрогнули, потянулись к ступням, словно пытались согреть. Илона не обратила на них внимания и подошла к шкафу. Протянула руку, коснулась ткани. Тонкий шёлк, холодный, скользкий. Пальцы дрожали. Впервые. — Ты бы посмеялась, — шепнула она в пустоту. — Илона в белом. Кто бы мог подумать… Никто не ответил. Только тени за спиной слегка вздрогнули, заставляя Илону тяжело выдохнуть. А затем стук в дверь. Тихий. Робкий. Илона узнала бы его из тысячи. В этом доме так могла стучать только Мария — мать, которая словно боялась потревожить, словно спрашивала разрешения войти в комнату собственной дочери. — Илона? — голос матери был тихим, почти неслышным. — Можно? — Да. Мария вошла, держа в руках маленькую шкатулку из чёрного дерева. На ней уже было белое платье — строгое, с высоким воротником и длинными рукавами, идеально сидящее на её всё ещё стройной фигуре. Пепельно-жемчужные кудри, такие же, как у Мадлен, были аккуратно уложены и перехвачены серебряной заколкой — единственное украшение, которое она позволила себе сегодня. Лицо было спокойным. Мария всегда умела держать лицо. Но глаза… янтарные, тёплые, совсем не такие, как у истинных Лим — в них была такая боль, что Илона на мгновение отвела взгляд. Эти глаза достались только Мадлен. И теперь, глядя на мать, Илона видела в ней младшую сестру. Те же светлые волосы, тот же разрез глаз, та же мягкость, которой никогда не было у неё самой. Мадлен была копией Марии. Совсем не похожа на Лим. — Милая, ты не готова, — тихо сказала мать. — Позволь, я помогу. Илона кивнула. На ней действительно не было ничего, кроме дорогого нижнего белья — чёрной сорочки, в которой Илона обычно спала. Мария подошла. Осторожно, почти благоговейно сняла платье с бархатной подкладки. — Подними руки, пожалуйста. Илона послушалась. Пальцы матери коснулись подола ночной сорочки. Ткань поползла вверх, обнажая идеальную бледную кожу, бёдра, живот, грудь. Илона стояла неподвижно, позволяя матери раздеть себя, как в детстве. Тогда, ещё совсем малышкой, она тоже замирала, пока Мария переодевала её ко сну. Сорочка упала на пол. Илона стояла посреди комнаты, совершенно не чувствуя стеснения, но тени у её ног вздрогнули, словно прикрывая хозяйку от чужих глаз. Даже от собственной матери. Мария взяла белое платье. Ткань скользнула по телу — чужая, непривычная, холодная. Мария расправила складки на плечах и обошла дочь, чтобы затянуть шнуровку на спине. — Хорошо сидит, — заметила она. — Как влитое. Её пальцы на мгновение замерли на талии Илоны. Короткое прикосновение — и рука бессильно упала. Илона смотрела в тёмное зеркало. В отражении на неё смотрела чужая девушка в белом платье — бледная, с чёрными волосами, рассыпанными по плечам, с огромными фиолетовыми глазами, в которых не было ничего, кроме скорби. Ни привычной чёрной помады на губах, которые сегодня выглядели почти детскими, ни подводки, ни теней. Ничего, что делало бы её похожей на ту Илону, которую она знала. — Я похожа на неё? — спросила вдруг Илона. Мария замерла. — В белом. Я похожа на неё? — Нет, — чуть нервно ответила мать после долгой паузы. — Ты похожа на себя. Просто в другой одежде. Она подошла к туалетному столику, открыла шкатулку. Достала тонкую серебряную цепочку с жемчугом — скромную, почти незаметную. — Это Мадлен сделала, — сказала Мария дрожащим голосом; она впервые за три дня произнесла её имя. — Забирай. На память. Илона смотрела на цепочку и не могла пошевелиться. — Надень, — Мария снова обошла её, и тонкие пальцы сомкнули замочек на шее дочери. Белый жемчуг лёг на бледную кожу — почти незаметный, словно капли воды. Илона коснулась его пальцами. Чужое. Не её. Не то, что обещала Мадлен. — Мам… — Идём, — мягко перебила Мария. — Нас ждут. Илона кивнула. Последний раз взглянула на чёрную сорочку, оставшуюся на полу — на этот клочок её настоящей жизни — и вышла за матерью. В коридоре было светло. Слишком светло. Днём здесь всегда зажигали все лампы — традиция, от которой Илона воротила нос. Она любила полумрак. Но сегодня свет был к месту. Сегодня траур. Они спустились по лестнице — Мария впереди, Илона на шаг позади. С каждой ступенькой сердце билось чаще. Тени тянулись за ней по стенам, не желая отпускать, но Илона не звала их. Сегодня они были не нужны. В груди холодело так беспомощно, что казалось — ещё шаг, и сердце остановится совсем. Но ноги шли сами, легко, почти невесомо, словно это была не она. Словно тело жило своей жизнью, пока внутри, там, где полагалось быть душе, разрасталась ледяная пустота. В холле уже собрались гости — чужие лица, мелькающие среди белой драпировки, притворные слёзы, чтобы отдать дань приличиям. Весь этот маскарад, который называют «прощанием», вызывал у Илоны лишь тошнотворное отвращение. Ровена, старшая сестра, стояла у окна, застывшая, как статуя. Бордовые волосы уложены в идеальную причёску, белое платье сидело безупречно — ни единой складки, ни единой ошибки. Только пальцы мёртвой хваткой сжимали острые локти, выдавая напряжение. Она обернулась на звук шагов. Встретилась взглядом с Илоной — и ничего не сказала. Лишь коротко, сдержанно кивнула. Илона кивнула в ответ. Самая младшая сестра сидела на диване, сжавшись в комок. Фиолетовые волосы растрёпаны, на коленях тот самый застиранный кролик, которого Мадлен подарила ей пять лет назад. Увидев Илону, она дёрнулась было встать, но Ровена положила руку ей на плечо, останавливая. — Лавиния, — сухо сказала старшая. — Ещё не время. Девочка всхлипнула и уткнулась носом в кролика. Дарий, глава семейства, стоял в центре зала, окружённый гостями, но казалось — за стеклянной стеной. Высокий, широкоплечий, с той породистой статью, которая достаётся лишь аристократам. Чёрные волосы с едва заметной сединой на висках зачёсаны назад, открывая лицо, на котором годами тренировок было высечено неуязвимое спокойствие. Белый костюм сидел на нём с той безупречностью, что бывает только у дорогих портных и людей, привыкших к власти. Он говорил с каким-то важным гостем — кивал, отвечал, иногда даже улыбался. Холодно, сдержанно, но улыбался. Но Илона видела другое. Пальцы, сжимающие бокал, побелели так же, как у Ровены. Взгляд скользил по лицу собеседника, не задерживаясь — и каждую секунду в паузах между фразами уходил в сторону малой гостиной. Туда, где лежала Мадлен. Илона вдруг поймала себя на мысли, что впервые видит отца в белом. Даже странно — он всегда был для неё человеком в чёрном. Человеком-тенью. Но сегодня тени были бессильны. Сегодня даже он, глава Лим, стоял перед смертью такой же беспомощный, как и все. Церемония началась через двадцать минут, когда все гости собрались в холле. Малая гостиная утопала в белом. Белые ткани на стенах, белый пол, белые цветы повсюду — они стояли в вазах, лежали на полу, гирляндами свисали с люстр. Белые лепестки устилали путь к центру зала, где на белом постаменте возвышался белый гроб. Всё чужое, неправильное, вывернутое наизнанку. Илона вошла последней. Она не чувствовала ног. Не чувствовала воздуха в лёгких. Только пульс в висках — глухой, тяжёлый, как похоронный барабан. В центре зала, среди моря белых цветов, стояли те, кого пустили к гробу первыми. Ближайшие друзья семьи, важнейшие партнёры по бизнесу, несколько дальних родственников со стороны Марии. Все в белом, все с постными лицами, все играют свои роли в этом бесконечном спектакле. Илона ненавидела их всех. Она прошла мимо, даже не взглянув. Тени стелились за ней по белому полу — единственное тёмное, что оставалось в этом мире лживого света. Ровена уже стояла у гроба. Идеальная осанка, идеально сложенные руки, идеально пустые глаза. Она смотрела в сторону, чтобы никто не увидел боли в её глазах. Лавиния жалась к ней, вцепившись в локоть сестры обеими руками, и смотрела на бледное лицо Мадлен с таким ужасом, будто видела призрака. Илона подошла к ним. Остановилась рядом. Никто не сказал ни слова. Лавиния перевела взгляд с Мадлен на Илону. Глаза её были огромными, мокрыми, совершенно детскими. Она разжала одну руку, которой держалась за Ровену, и потянулась к Илоне. Илона сжала её ладонь. Пальцы Лавинии были ледяными, несмотря на духоту в зале. — Я рядом, — прошептала она, чуть наклонившись к сестре. — Я всегда рядом, малышка. Лавиния кивнула и снова уставилась на гроб. Священник закашлялся, привлекая внимание. Открыл Библию, надел очки, прокашлялся снова — маленький человек в белой рясе, который зарабатывает на жизнь тем, что провожает людей в последний путь. — Возлюбленные братья и сёстры, — начал он голосом, который должен был звучать торжественно, но вместо этого звучал просто громко. — Мы собрались здесь, чтобы проводить в последний путь Мадлен Лим, дочь, сестру… Слова лились рекой. О том, что жизнь быстротечна. О том, что Господь забирает лучших. О том, что Мадлен теперь в лучшем мире. Илона слушала и чувствовала, как внутри поднимается глухая, тяжёлая злость. Какой лучший мир? Она была здесь. С нами. Ей было девятнадцать. Ровена стояла неподвижно, как каменное изваяние, и смотрела куда-то сквозь гроб. Глаза её оставались сухими, но Илона знала эту пустоту. Так смотрят те, кто внутри уже разбит на тысячи осколков, но продолжает стоять, потому что иначе нельзя. Мария застыла в изголовье гроба. Она не плакала — лишь гладила белую ткань и шевелила губами. Молилась? Шептала что-то, что можно сказать только мёртвым? Дарий стоял рядом с женой, впервые прилюдно обняв её за плечи. Он был спокоен — высокая фигура в безупречном белом костюме, глава семьи, скала. Но взгляд его становился чуть мягче, когда он смотрел на гроб, где вечным сном спала его юная дочь. — …и ныне мы предаём её тело земле, дабы душа обрела покой. Илона крепче сжала руку Лавинии. Та вздрогнула, но не отстранилась. Священник закончил. Закрыл Библию. Кивнул служителям. Началось прощание. Илона смотрела, как гости по одному подходят к гробу. Кладут цветы. Говорят родителям слова утешения. Играют свои роли. А она всё ещё держала ледяную руку Лавинии и думала об одном: Мадлен обещала вернуться. Мадлен всегда возвращалась. Но не в этот раз.