Право на слабость

      Кай Железная Хватка гордо носит свой титул — всякую победу она вырвет зубами, содрёт ногти до мяса, а колени — в кровь, но, несомненно, победит с чувством собственной важности, сделав вид, что для неё это — проще простого.       Институт Кассела поощряет соперничество: дружеские поединки идут студентам на пользу, укрепляя характер, силу и репутацию. Но даже жадный до славы и признания Цезарь покачал бы головой и крайне деликатно поинтересовался, не тронулась ли Кай умом, узнав, на что она согласилась на этот раз. Воспитанным юным леди, как известно, не пристало устраивать себе грязевые обливания, организовывать потасовку с магическим кустарником, который оскорблённо подвывает при каждом прикосновении, и тем более — кидаться в противника комом сырой земли, который слипается в ладони, как неудавшийся пробный хлеб.       Но леди, а тем более воспитанной, Кайса Айзенхарт никогда не была. По крайней мере, так говорят.       И потому Цезарю, ловко подгадавшему момент и заявившему, что драться с женщинами ниже его достоинства, ещё не раз придётся поднимать с пола перчатку. Неважно — итальянец он, француз или просто самый породистый сынок в радиусе ста метров, — на такую браваду у неё припасён один-единственный ответ. Правила Студенческого Совета запрещают поднимать руку на прекрасных дам, и Цезарь охотно прячется за этой строчкой, бережно укутывая ею своё чрезмерно хрупкое эго.       Сквернословить, марать ботинки в слякоти и смеяться слишком громко — такое поведение элита обычно оставляет простолюдинам. От наследников ждут ровной осанки, выверенных жестов и эмоционального диапазона от «спокойно доволен» до «выдержано разочарован». Но Цезарь Гаттузо воспринимает эти правила скорее как меню — выбирает, что игнорировать в зависимости от настроения. Он никогда не позволит себе испачкать манжеты — но, например, с невероятной гордостью прокатится по лестнице на бауле, стоя на нём как на серфе и объявив, что «элита должна парить над землёй», — показав в очередной раз, что его персона требует атмосферных эффектов. И всё же, при всём этом напускном блеске, история знает момент, о котором Цезарь предпочёл бы никогда не вспоминать — тот самый эпизод, тщательно вымаранный из его личной летописи и сведённый им к скромной формулировке: «Недоразумение в ходе стандартного поединка».       Соскребая с лица комочки грязи и листья, прилипшие к мокрым волосам и стоявшие забавным рогатым венцом, Кай ещё тогда утерла нос наследнику Гаттузо. Он по сей день отказывается признавать поражение, цепляясь за свою удобное оправдание, но все, кто видел, знают правду. И прежде чем протянуть ладонь для рукопожатия, она медленно — почти нежно — размазала по его идеально выглаженному воротнику трофейную полосу земли, смакуя то хрупкое спокойствие, что готово было вот-вот треснуть. Ухмылка у неё вышла зубастой, победной; у него — вымученно благородной.       Кай из раза в раз самодовольно задирает нос, хмыкнув так, будто очередной вызов — это тщательно спланированный тактический манёвр, а не стихийная катастрофа, устроенная ею за пару минут. Внутри у неё расправляются крылья — не настоящие, нет, те самые, невидимые, из чистого упрямства и самоуверенности. Она снова и снова демонстрирует, что готова испачкаться в чем угодно… и по локоть тоже, если понадобится.       И плевать, что выглядит она после всего этого безумия, как дракон после линьки, неудачной стрижки и падения с третьего этажа одновременно.       Дождь идёт с самого утра, настойчиво барабаня по крышам. Он стучит в двери холла, сбегает по стеклам и расплывается тонкими дорожками. Чу Цзыхан сидит у окна и смотрит, как капли стекают неровными путями, образуя нити мыслей и отражая огонь, что дремлет внутри, не угасая.       В наушниках играет музыка, но голос бушующей стихии — мягкий, как эхо того, что он потерял шесть лет назад, доносится прямиком оттуда, из уст любимого человека, из давно утраченного детства. В тот день дождь лил настолько же сильно. Внутри что-то сжимается, горит тихим жаром, что не задуть никаким временем и никакими словами. Образ папы вспыхивает в неожиданных местах: холодная вода в раковине по утрам рисует знакомые очертания, что также чудятся в серебристом блеске дорогой посуды и даже в его собственном отражении, искажённом и неправильном.       Чу Цзыхан делает глубокий вдох. В нём не беснуется пламя — только тянущееся тепло, что напоминает о дорогих сердцу людях и о том, что он никогда не сможет вернуть. Перед ним лежит книга, но взгляд то и дело возвращается к окну. На площади в самом центре стоит Кай. Дождь льёт ровной, холодной стеной; вода катится по её волосам тяжёлым каскадом вдоль спины — густые пряди темнеют и прилипают друг к другу.       Кай босая, кожа бледна, ноги сильно согнуты. От её дыхания на воздухе поднимаются короткие белые облачки, плечи поджаты, она обнимает себя и пытается спрятать голову от ледяного ветра. Сутулая и уставшая, а взгляд все равно полон решимости. Она неподвижно смотрит перед собой, не испуганно, не злобно, а испытующе-насмешливо — будто доказала нечто важное, находясь там по собственной воле. В углу сознания возникает иллюзия чужой шутки, что и подтолкнула её к тому месту. Кто-то предложил остаться и посмотреть, как долго устоит дух, посчитав проверкой на прочность. Намёк на издёвку висит в воздухе, как запах горьких лекарств.       Чу Цзыхан фиксирует мельчайшие детали, будто ему потом придётся выступать официальным свидетелем происшествия. Кай переступает с ноги на ногу, словно репетируя танец «Я не мёрзну, честно-честно». Подбородок упорно остаётся поднятым, хотя по выражению лица видно, что она уже проклинает всё живое и неживое. Чу Цзыхан отрешенно думает, что если она заболеет, он сможет точно рассказать врачу: «Она стояла четыре часа и двадцать минут. Да, босиком. Да, по собственной глупости. Нет, я не вмешался. Почему? Потому что это не мое дело».       Стопки томов лежат вокруг хаотичными башнями — старые, новые, толстые и тонкие, исписанные мелким почерком. Страницы пахнут мягкой плёнкой старой типографии и сухой бумагой. Шрифт складывает мысли в аккуратные ряды, где легче контролировать хаос. Пальцы удерживают верхний угол книги, и Чу Цзыхан возвращается к чтению, позволяя словам снова заполнить пространство. Но даже когда глаза вновь скользят по строкам, часть его внимания остаётся прикованным к Кай — мраморной и тощей — ее образ продолжает мерцать на периферии, как пламя, зарожденное в Вавилоне и обжигающее, словно солнце. Чу Цзыхан не может рассмотреть ее полностью, и в груди нарастает ощущение тревоги от того, что он уже когда-то это видел. Определенно.       На душе невыносимо тоскливо, он тянет один том, затем другой, скользя по обложкам быстро, нервно, ищя скрытые подсказки о Нибелунге. Всё, что не успели уничтожить, засекретить или забить в дальнюю папку под видом несуществующих архивов. Он перелистывает страницы стремительно, ищет, цепляясь взглядом, вчитывается в абзацы и ловит любую тень намёка.       Он водит тревожным взглядом туда-сюда, и дыхание сбивается от внутренней спешки. Это даже не исследование — это охота. В движениях читается предвкушение, такое сильное, что граничит с дрожью. Чу Цзыхану нужно направление. То, что позволит снова назвать прошлое по имени. То, что приблизит его к мести. Он подгоняет себя лихорадочно, почти жестоко. Каждая новая запись — как шаг вперёд, но каждый шаг отдается внутренней болью.       Резкий всполох света ослепляет на несколько мгновений — молния рассекает небо, и следом слышится гром. Мир словно замирает, Чу Цзыхан, не поднимая головы, все же чувствует, как дрожь от нее проходит по позвоночнику, и с отчаянием продолжает исследование, быстрее, будто кто-то считает секунды у него над ухом.       Работа захватывает его целиком. Он так глубоко погружается в поиски, что перестаёт слышать дождь — тот растворяется в фоновом шуме, превращается в привычное сопровождение длинных поисковых ночей. Он не замечает, когда стук стихает и погода снаружи меняет дыхание. Лишь спустя время очередная строка заставляет его задуматься и откинуться назад. Чу Цзыхан моргает, морщась от света. Мягкий и робкий блик прорывается сквозь стекло, размытый тонкой пленкой капель. Солнце осторожно пробует вернуться.       На улице стоит запах мокрой земли и листьев; камни блестят от влаги, а спина протестующе хрустит и не желает выгибаться. Кажется, ноги тоже обиделись и теперь напыщенно делают вид, что забыли, каково это — ходить. Воздух после дождя свежий, будто промытый до прозрачности. Солнце выглядывает из-за расступившихся туч, неуверенно прощупывая территорию института. Чу Цзыхан оглядывается. Стоя под деревом, Кай старательно выжимает волосы, как тряпку. Рубашка липнет к гусиной коже, и сквозь ткань просвечивают лямки нижнего белья. Чу Цзыхан не пялится. Снимает свой пиджак, подходит неслышно и осторожно накидывает ей его на плечи.       Она вздрагивает и выпрямляется — так, если бы через неё прошёл электрический импульс. Чу Цзыхан смещает вес на заднюю ногу, корпус уходит подальше, а подбородок — в сторону. В точь-точь, как на спаррингах, когда противник неожиданно сокращает дистанцию. Чистая мышечная память фехтовальщика: шаг-полушаг, смещение центра тяжести, минимальное движение, но именно оно спасает его лицо от внезапного «боевого поцелуя».       Кай замирает от неожиданности — всего в нескольких сантиметрах от него — и только после паузы понимает, что он успел увернуться. Шок, смешанный с недоверием, вспыхивает в глазах, но так же быстро остывает.       — О… э-э-э, спасибо?.. — глуповатое выражение сменяет легкий румянец. — Я… эм… не ожидала.       — Пожалуйста.       С минуту они молча смотрят под ноги.       — Как тебя зовут? — звучит неловкий вопрос.       — Чу Цзыхан.       — Какой курс?       — Первый. Факультет инженерной магии, истории и боевых технологий, класс А-1.       — Я Кайса, тоже первокурсница. На факультете биологии, алхимии и изучении природных систем, класс В-3. Видела тебя раньше, но имени не знала. Рада, что мы наконец познакомились.       Она поправляет пиджак, явно довольная, и улыбается. Маленькие волоски выбились из основной, еще мокрой копны, начав пушиться и топорщиться.       Чу Цзыхан кивает.       — Взаимно.       Странная пауза повисает между ними, никто не решается что-то добавить. Да и не за чем. Кажется, фраза, сказанная ради приличия проложила дорогу к чему-то более близкому, но чуждому и откровенно не нужному им обоим. Как будто за этим должно последовать некое продолжение, но вот какого сорта — загадка.       Кай шумно втягивает воздух через нос и также громко выдыхает.       — Смотри, радуга!       Указывая пальцем куда-то, непонятно куда, она нетерпеливо ждет его реакции. Чу Цзыхан вертит головой, рассматривая небо, что быстро ей надоедает.       — Да не туда! Сюда! Не видишь, не? Ладно, тогда пойдем, тут вроде не слишком хорошо видно.       Ладонь у Кай ледяная, а хватка действительно железная. Она тянет сильно, петляя, куда вздумается. Чу Цзыхан идёт почти по инерции, с тем же успехом, с каким канатоходец балансирует между спокойствием и отчаянием. Ну вот, попал. Его ведут к кампусу, где небо ещё висит тяжёлым покрывалом облаков, а солнце, осторожно высунувшись, красит блестящие позолотой крыши новыми мазками. Над ними появляется радуга — натянутая между башнями, словно знаменитый скандинавский мост. Она похожа на линию судьбы, на связующее между прошлым и настоящим.       — Знаешь, мне нравится гулять после дождя. В такие моменты кажется, что жизнь распускается заново. Как цветок, например. Согласен?       Наблюдая, он не спешит отвечать. Энергия Кай — острая и упругая, гибко натянутая тетивой лука. Она легко управляет пространством вокруг себя, решает, куда ей лететь, а он, хоть и пытается держаться рядом, ощущает себя чем-то вроде стрелка, который должен подстроиться под траекторию полёта.       Чу Цзыхан не понимает, что от него хотят. Вдруг среди высунувшихся на прогулку студентов Кай замечает кого-то знакомого.       — Е Ше-е-е-ен! Аки-и-и-и-и-и-и! — рвется у нее из груди не то крик, не то хрип, и, рванув к ним, она машет рукой жестом ребенка, который отстал от родителей в парке развлечений и теперь наконец-то нашелся. Веселье, что скрывалось внутри, просится наружу и находит отклик — белокурая девушка встречает ее с раскрытыми объятиями, а парень треплет по макушке. Нырнувшая в кольцо рук Кай только смеется под недовольное причитание:       — Святое Древо, да ты насквозь промокла!       Когда-то и ему говорили подобные слова. Папа всегда ждал его у школьных ворот, прикрывал от дождя зонтом и почти буквально переносил через лужи к машине. Чу Цзыхан думает о догорающем пламени. Все, что останется после него в конце — один только пепел. Прошлое всегда оставляет свои отпечатки, но вместо дороги вперед он выбирает идти в противоположном направлении. По горячим следам, испытание за испытанием, предстоящим совсем скоро. И в момент достижения цели, Чу Цзыхан уверен, у него на душе тоже появится радуга.