Право на слабость

      Зима в горах приходит без опозданий. Ей не нужны календари, прогнозы и напоминания. Она знает дорогу.       Сначала по склонам тихо сползает холод, задерживаясь в еловых иголках и ложась на каменные дорожки, покрывая их тонкой коркой льда. Воздух становится хрупким, звуки — глуше, а небо — глубже и чище. Вершины белеют, и снег медленно-медленно начинает сходить ниже. Кажется, он вовсе до них не доберется, но вот следующим утром Кассел просыпается уже под зимним покровом.       Снег покрывает вершины башен, крыши, ступеньки на лестницах, а также дворы зала Рейн и резиденции Эмбер, расположенных на противоположных сторонах озера. Он сглаживает острые углы, стирая привычные границы, и институт выглядит гораздо плотнее. Здания будто становятся чуть ближе — ровно как и студенты.       Священное Древо — само сердце Кассела, бьётся ровно, задавая ритм здешней жизни. Иссушенные корни тянутся вверх тонкими стволами и переходят в ветви, цепляющиеся за соседние, пышно цветущие жимолостью, — словно кости утопающих, так и не достигших поверхности. Хрупкие серые сучья покрывает иней, в их трещинах задерживается снег. Зелёные же ветви холод не трогает вовсе, под густой листвой снежинки быстро тают, а в корнях течёт жар — так же, как по человеческим венам течёт кровь.       — Согласно древнейшим хроникам, Чёрный Дракон явился в мир людей, вырвавшись из бездн Ноктариума — сумрачного пласта бытия, где, по выражению средневекового хрониста Бьёрна Тасфольда (XII в.), «не существует ни времени, ни света». Наиболее ранняя письменная фиксация предания содержится в так называемых Архивах Хледейла, датируемых 894 годом до н. э. Ряд исследователей, в частности профессор Эйрик Вальдсен (Упсальский университет, 1923), связывал это свидетельство с резким похолоданием, следы которого обнаружены в годичных кольцах скандинавских сосен конца IX века до н. э. Ещё более ранние изображения были обнаружены в 1956 году советской экспедиционной группой «Заря» под руководством археолога Г. П. Арсеньева в прибрежных пещерах у фьордов Скальхейм. Композиции, выложенные из костей мамонта и покрытые охрой, по данным радиоуглеродного анализа относятся к XI тысячелетию до н. э. и изображают существо с непропорционально широкими крыльями и венцом шипов вдоль хребта. В скандинавской устной традиции дракон получил имя Нихтхег (Niðhøggr в реконструкции лингвиста Ларса Ингмара, 1908), что переводится как «отчаяние». Саги о Нихтхеге, собранные в XIII веке, описывают его как предвестника «Долгой Ночи» — периода, продолжавшегося, по преданию, три зимы подряд. Летописец Сигурд Рымхард в «Хронике северных земель» (ок. 1180 г.) писал: «Темнота опускается на пустошь — значит, Нихтхег закрыл своими крыльями небо. Пришло отчаяние». В ходе той же экспедиции «Заря» на крайнем севере были обнаружены гигантские кратеры диаметром до 300 метров, ныне затопленные и покрытые ледниками. В их толще найдены человеческие останки, застывшие во льду со времён позднего Ледникового периода (около 12 000 лет назад) — задолго до появления в регионе первых рудников раннего железного века. Характер повреждений костей — следы оплавления и аномального обугливания — до сих пор вызывает научные споры. Чёрный Дракон Нихтхег породил четырёх отпрысков. Сначала известные лишь как его дети, они вскоре обрели величественный титул Императоров-Драконов…       — А неплохое гнездышко ты себе нашел.       Чу Цзыхан останавливается и прижимает палец к строчке, на которой его так бесцеремонно прервали. Ноно усмехается — её глаза превращаются в две хитрые щёлочки. Она присаживается рядом, устраиваясь в корнях древа с важностью птицы, считающей памятник личной собственностью. — Ну, воробушек-социофобушек, чего прогуливаем?       — Тоже самое могу спросить у тебя.       — Туше, — она ерзает, коряга упирается ей в позвоночник. — Не думала, что ты будешь здесь. Плохое место, чтобы прятаться.       — Я и не прячусь.       — Как же, как же. И не стыдно тебе, подающему надежды юному дарованию, игнорировать уроки великого и ужасного китайского языка? Один лишний тон — и вместо «мама» ты уже признаёшься кому-то в любви к лапше. Тебе совсем не страшно?       — Вряд ли там меня смогут научить чему-то новому, — спокойно отвечает он с уверенностью человека, мысленно спорящего с Конфуцием о правильной расстановке запятых.       Ноно мягко журит его, грозит пальцем и складывает губы трубочкой, изображая строгую наставницу.       — Ах вот как? То есть тысячи иероглифов тебя не впечатляют? Ладно, о покоритель тонов, продолжай. Мне крайне интересно, на каком именно месте ты решил, что эволюция языка может обойтись без тебя.       Трудно не задеть самолюбие, когда Ноно проходится по его произношению — аккуратно, но прицельно, — особенно если его годами шлифовали дорогие репетиторы с безупречным акцентом. Английский для Чу Цзыхана все равно что родной. Он сглатывает, вместе с воздухом проглатывая укол раздражения, и возвращается к тексту, устраивая на коленях книгу с сухими, тонкими страницами,       — Чёрный Дракон Нихтхег породил четырёх отпрысков. Сначала известные лишь как его дети, они вскоре обрели величественный титул Императоров-Драконов — существ, разделивших между собой стороны света и установивших так называемую Эпоху Пепла, (312–487 гг. н. э.) — время масштабных пожаров, климатических аномалий и упадка ранних государств Северной Евразии. Культы Императоров-Драконов засвидетельствованы археологически: в 1891 году экспедиция профессора Иоганна Крюгера обнаружила в устье Ревак алтарные комплексы с жертвенными ямами и барельефами крылатых существ. Аналогичные находки были сделаны в 1934 году в Малой Азии (раскопки Ф. Альвареса), что позволило ряду исследователей говорить о трансрегиональном характере культа. Драконов почитали как божеств, им приносили кровавые жертвы, посвящали храмы и гимны; страх и благоговение составляли основу религиозной практики того времени. Однако уже во второй половине V века появляются свидетельства сопротивления. В трактате «О смешении кровей» (приписывается некоему Лукрецию Фалернскому, ок. 463 г.) упоминается о «новом племени», возникшем в результате намеренного скрещивания людей с носителями драконьей сущности (см. стр. 78–112, раздел о гибридах). Эти полукровки, обладая частью силы Императоров, подняли восстание против прежних владык. Кровопролитные войны, известные как Раскол Огня, привели к гибели значительной части населения северного полушария, однако сами Императоры-Драконы уничтожены не были. Согласно «Свиткам Аурелии» (VI в.), каждый из четырёх Императоров совершил ритуал Расщепления, разделив своё естество на два автономных воплощения и тем самым распределив между ними силу и продолжительность жизни. После их окончательной гибели (предположительно конец VI — начало VII вв.) яйца драконов были сокрыты в различных регионах мира. Нихтхег, по свидетельству «Аурелийских фрагментов», был заключён первыми полукровками под жерлом древнего вулкана (в ряде источников отождествляется с массивом Хелькаранд, координаты которого до сих пор не установлены). В 1972 году группа под руководством доктора Эстебана Морено обнаружила в глубине амазонских джунглей руинированный храмовый комплекс с четырёхсторонней лестницей, ориентированной строго по сторонам света. На вершине платформы находилась каменная плита с надписью, датируемой V–VI вв. н. э. Окончательная дешифровка текста гласит:

Когда завершится второй круг великого счёта и иссякнет сила крови в камне, дрогнет в недрах огня Чёрное Сердце.

По истечении меры, данной древними, небо задрожит от тяжести крыльев,

печать утратит своё имя.

Тогда восстанет Тот, кто был скован, пепел станет его дыханием,

алый дождь покроет землю и мир вспомнит ужас отчаяния.

      — А, что? Уже всё? — Ноно зевает, сладко потягиваясь. — Я только расслабилась. Знаешь, твой голос действует лучше любых транквилизаторов. Если встретишь дикого дракона — просто почитай ему вслух. Он либо уснёт, либо сдастся из вежливости.       — Как-нибудь обязательно попробую, — бубнит Чу Цзыхан и захлопывает книгу. Мышц языка он не чувствует — тот будто отработал смену на каменоломне и теперь официально объявил забастовку. В следующий раз для практики стоило бы выбрать что-нибудь более простое.       — Как считаешь, пророчество о возвращении Нихтхега — правда?       — Думаю, нет смысла спорить с тем, что написано в учебнике.       Ноно фыркает почти обиженно. В этом звуке больше скепсиса, чем в десятке научных конференций.       — Врут они все, — произносит она, опуская глаза. Хмурится. — Два круга великого счёта равны двум тысячелетиям. Отмеренное время прошло, а мир… всё ещё стоит. У меня ощущение, что древние люди настолько боялись возвращения Нихтхега, что заранее назначили дату, запугивая ею потомков. В храме, где я выросла, монахи говорили об альтернативной трактовке. Что речь идет вовсе не о драконе, а о том, что однажды, достаточно развившись, люди сами погрузят землю в хаос — оружием, войнами и жадностью, и все ради набивания своих карманов. Как алчные ящеры. Разве не иронично? Мы так боялись стать их жертвами… а в итоге оказались ничем не лучше.       Они идут по мощёной дорожке мимо газонов, укрытых ровным, нетронутым покрывалом снега. Чу Цзыхан застёгивает куртку до самого подбородка. Оборачивается. Священное Древо возвышается у каменной стены, скрытое от внешних угроз в надёжных объятиях Кассела. Наполовину цветущее, наполовину иссохшее, символизирующее баланс жизни и смерти. Массивные корни хранят тепло, и потому холод вокруг ощущается особенно резко — почти непривычно после долгого пребывания в уютной природной крепости. Весь институт укутан безмолвием, словно одеялом. Трудно представить, что за его пределами может быть иначе.       Да и не то чтобы ему хочется. Чу Цзыхан равняет шаг с Ноно, цепляясь за другую тему.       — Значит, ты выросла в храме. Я заметил, что твой диалект схож с чжунъюаньским наречием провинции Хэнань, но и подумать не мог, что тебя воспитывали горные отшельники.       Она небрежно пожимает плечами.       — Наставники школы Чистого Созерцания многому меня научили, но их верование мне не близко. Я не могла посвятить жизнь проповедям о том, во что сама не верю. В день совершеннолетия я спустилась с горы Суншань и ни дня об этом не пожалела.       — А я-то думал, ты с луны свалилась. Все покоя не давало, нравиться тебе здесь или нет.       Ноно рассыпается смехом.       — Ладно, так уж и быть, я поставлю тебе плюсик за чувство юмора. Но только карандашиком.       Остро заточенный серый грифель ставит напротив имени минус, опускается ниже и снова проводит черточку, так сильно, что бумага слегка прогибается. Прогульщиков ловят у входа в столовую, карауля с точностью китоглава, и, подражая его угрожающему рыку, незаметно подкрадываются, набрасываются с тихим «ба-бах!», пародируя звук из автомата. Минус на минус даёт плюс — и у обоих добавляются внеклассные занятия.       Недовольная наставница читает нотации, сдержанно постукивая мелом по столу, и с показным вздохом заявляет о своём разочаровании, а через неделю с воодушевлением демонстрирует его идеально выполненную работу перед всей группой. Надежды она возлагает щедро, с размахом, но и напомнить о любой оплошности не забывает — исключительно в педагогических целях.       «Покажи нам хороший пример», — в мягко-принудительной манере она толкает его провести урок, оформляя недвусмысленный приказ в виде комплимента.       На него оборачиваются ещё чаще. Взгляды становятся внимательнее, улыбки — натянутее. Чу Цзыхан временами думает о себе как о плохом человеке. Он ловит себя на мысли, что хотел бы посадить некоторых господ на пики точёные — но воспитание не позволяет. Ему остается выпрямить спину, становясь тем самым «примером», которым так удобно иллюстрировать чужие ожидания.       — Осторожнее, — хрипит Шнайдер, нанося гель от ожогов на его плечо.       — Тише, — направляет Аки траекторию катаны, поправляя стойку и показывая, как разрезать бамбук без единого шороха.       — Медленнее, — советует Е Шен, сидя напротив с закрытыми глазами, но улавливая каждое напряжённое дыхание Чу Цзыхана.       Все кругом твердят ему не спешить. Институт замедляет ритм, расплывается, становится вязким и ленивым. Студенты бродят по коридорам без цели, дремлют на задних партах, прикрывая лица раскрытыми учебниками в тёмные зимние утра. С первыми холодами жизнь сворачивается калачиком, замирает на долгие три месяца, и кажется, что Кассел вот-вот опустит тяжёлые веки и погрузится в спячку.       Что-то подспудное монотонно шепчет о несоответствии сонной тишины чему-то важному, ещё не случившемуся. Чу Цзыхан замечает, как нервно дрожит ногой — то ли от нетерпения, то ли пытаясь разогнать застывшее время. Болезненная пауза похожа на затянувшийся вдох перед чем-то неизбежным.       Пока вялые студенты и такие же вялые профессора неторопливо подводят итоги курсов, Чу Цзыхан всё глубже зарывается в книги. Лекции расплываются в однообразный гул — предсказуемые, медленные, лишённые остроты. Слова теряют вес, знания — вкус. Всё вокруг будто существует в полсилы, и только он один не может позволить себе роскошь двигаться медленнее.       — У драконов две головы, — произносит Анжу на семинаре. — Точнее, каждый Император-Дракон имеет одну сущность, разделённую на два тела. Это не метафора и не поэтический образ. Это биологический факт. Ни один из них не является полноценным без другого. В каждом — лишь часть истинного облика. Убейте одну половину, — и вторая ослабнет, но не исчезнет. Так они избежали поражения в прошлом. Соедините их снова — и вы получите существо, чья сила превышает всё, что мы способны контролировать.       Анжу делит доску пополам, записывает.       — Именно поэтому мы говорим не о каких-то животных. Мы говорим о фрагментированных богах.       Достаточно шокирующая информация, чтобы обратить внимание и задуматься. Студенты смотрят прямо перед собой — кто в конспекты, кто в стол, кто в ректора, — но лица у всех одинаково закрытые. Неудобные слова Анжу повисают в воздухе, требуют уточнений, а уточнения — смелости.       — Слушаю, Кайса.       Она опускает поднятую руку, облокачивается на локти и с явным интересом поддается вперед.       — Скажите, пожалуйста, есть ли у драконов разум в привычном нам понимании?       — Уточню. У четырёх Императоров-Драконов — безусловно. Они обладали собственным языком, развитой системой письменности, сложными ритуальными практиками. Вокруг них формировались полноценные культы. Это признак не только интеллекта, но и стратегического мышления. Дикие же драконы по уровню когнитивного развития сопоставимы с дельфинами. Высокая обучаемость, иерархия, коммуникация. Однако их развитие остановилось на уровне инстинктов. Они не создают культурных систем.       — Но даже уровень дельфинов предполагает сложные социальные связи, привязанности, элементы самосознания. Разве это не говорит о наличии чувств? Желаний? Возможно… души?       У ректора едва заметно дёргается веко. Он по-прежнему безупречно собран — осанка прямая, а голос ровный.       — Чувства, — повторяет он сухо. — Эмоции — инструмент выживания. Желание — форма биологической программы. Наличие сложной нервной системы не тождественно наличию души.       — Простите, но я не согласна, — вмешивается Ноно. — Ни один вид не способен долго существовать без внутреннего взаимодействия. Юваль Харари Ной писал, что стремительное развитие человечества стало возможным благодаря сложным эмоциональным связям и умению сотрудничать в больших группах. Это не просто интеллект — это эмпатия, привязанность, страх утраты, желание защитить своих. Они не могли дожить до наших дней, не научившись приспосабливаться. И уж точно не в одиночку.       Сцепив пальцы в замок, Анжу выглядит раздраженным.       — Императоры-Драконы создали письменность не из стремления к самовыражению. Они создавали её как механизм власти. Обряды — как средство контроля. Культы — как способ закрепления доминирования. Это не культура в гуманистическом смысле, а эволюционно совершенная стратегия хищника.       Аудитория понуро склоняет головы, внемля последним сказанным словам.       — Они не «чувствуют» так, как чувствуем мы. Они рассчитывают. И если порой демонстрируют человеческие реакции, то исключительно как инструмент мимикрии. Способ раствориться среди людей и переждать. На сегодня мы закончили. Все свободны.       Среди всеобщей апатии трудно не усомниться в собственной нормальности. Кай, сама того не ведая, возвращает Чу Цзыхану ощущение почвы под ногами. Её резкие выпады отрезвляют, разгоняя адреналин в крови. Кай пылает, остаётся после семинара, чтобы засыпать Анжу вопросами, и в итоге опаздывает на тренировку.       В фехтовальном зале она появляется внезапно — будто искра, перескочившая с камня. Секунду назад её не было, и вот она уже стоит рядом со всеми.       Чу Цзыхан к тому моменту заканчивает бой со своим спарринг-партнёром. Несколько точных выпадов разоружают противника. Он помогает тому подняться, указывает на допущенную брешь в защите и пожимает руку.       Кай вызывается следующей. Занимает позицию, выпрямляется. Сигнал к началу боя звучит, но никто не спешит. Они медленно обходят друг друга по дуге, удерживая дистанцию. Кай сжимает губы, крепче перехватывает боккэн. В ровной стойке сквозит нетерпение. Она повторяет движения Чу Цзыхана, изучает ритм — а затем резко атакует. Удары техничны — видно, сколько часов она провела в зале, — но слишком стремительны и порывисты.       Чу Цзыхан отражает, позволяя выплеснуть первый импульс. Затем короткое движение — и её меч выскальзывает из рук. От собственного разгона Кай теряет равновесие и падает на татами.       Покрасневшие от удара пальцы мелко подрагивают. Она стискивает их в кулаки.       — Прости. Я не хотел, — Чу Цзыхан тотчас опускается рядом. — Сильно больно?       Е Шен наклоняется к ней, внимательно осматривает травму.       — Пойдем, я провожу тебя в медпункт.       — Нет, — резко отвечает Кай. — Все хорошо.       Она поднимается сама, не принимая помощи. Коротко кланяется. Чу Цзыхан чувствует её жгучий гнев и обиду, тщательно скрытые за равнодушием, под тяжёлой печатью беспощадной требовательности.       На тренировках по управлению яньлином её усилия заметны невооружённым глазом. Аки объясняет, что прежде чем воздействовать на металл, нужно представить результат до мельчайших деталей. В голове должен сложиться цельный образ, и тогда материя подчинится ему, как тени подчиняются свету.       Сьюзи базовые техники освоила давно и теперь уверенно демонстрирует куда более сложные конструкции. Она сама зовет Чу Цзыхана к ним — хочет показать, чего успела добиться. Он стоит в стороне, наблюдает, иногда негромко подбадривает остальных учеников, хотя формально это вовсе не его занятие.       Студенты должны вытянуть из металлической пластины любую фигуру на свой вкус, но без трещин, без ряби и без надломов. У Кай пластина идёт волнами. Края коробятся, материя упрямо остаётся цельным куском, не желая становиться чем-то иным. Она пробует ещё. Закрывает глаза, вспоминает инструкции — и опять терпит неудачу.       — Я никогда не видела, чтобы кто-то так сильно старался, — говорит Сьюзи позже, выражая сочувствие.       Дыхание Кай сбивается. Она сгибается пополам и опускается на пол, прижимая ладонь к груди. Плечи подрагивают от перенапряжения. На лбу выступают капли пота.       — Не могу… — выдыхает она.       Щёки у неё пылают — так же, как в столовой, когда она пыталась освоить палочки. Рис рассыпался, кусочки овощей ускользали, соус капал на поднос. Соседний стол уже старался не смотреть. Кай сидела с красными ушами, пытаясь поймать непослушный кусочек тофу, пока не начала плакать от бессилия.       Аки вовремя оказывается рядом. И тогда, и сейчас она повторяет одну и ту же, давно заученную мантру, становясь якорем, который не даёт чувствам Кай сорваться в шторм.       — Не переживай. Абсолютно естественно, что не получается сразу. У тебя обязательно выйдет, обещаю. Просто нужно время. Помнишь, что я тебе говорила?       Она приобнимает ее, убирает выбившиеся пряди и вытирает ей слезы.       — Ну?       Кай шумно втягивает воздух.       — Что я уже большая молодец, — шмыгает она носом, совсем перестав сдерживать рыдания. — Просто… мн-не… нужно больше п-практиковаться.       Аки улыбается.       — Именно. Не сравнивай себя с другими, у них свой темп — у тебя свой. Нет необходимости делать все быстрее всех. Просто продолжай.       Вечерний мороз пробирается под одежду, и вдохи ощущаются лёгким жжением в ноздрях. Лёд скрипит под ногами, а на деревьях и кустах серебристым инеем сверкают ветви. Редкие снежные хлопья кружатся в свете фонарей и мягко оседают, покрывая всё тонким хрустящим покрывалом.       Чу Цзыхан занимается на улице за пределами института.       — Мое пламя зародилось в Вавилоне и обжигает, словно солнце.       Огонь вырывается кругом, расширяя радиус до края поляны, затем гаснет. Вновь вспыхивает, уменьшая охват, и снова угасает, поднимая облака пара. Каждое мгновение позволяет ощутить границу возможного, попытаться найти золотую середину в призрачном жаре. Языки пламени сначала загораются возле лица, очерчивая круг, потом отходят дальше, поднимаются выше, и вновь он уменьшает интенсивность. Наконец приходит момент, когда нужно удерживать огонь на месте, не давая ему расползаться. Пламя ускользает, срывается с места — и Чу Цзыхан вскрикивает, а затем засыпает его снегом, отплясывая почти настоящую чечётку.       Повторение одних и тех же движений несколько вечеров подряд вызывает скуку. Прогресса почти не видно; не его вина, что пламя упрямо расползается, сопротивляясь любому контролю. Даже когда он отпускает его волю, диапазон поражения остаётся слишком малым.       В Касселе китайский язык изучают не ради академического любопытства. По недавним разведывательным сводкам, предполагаемые следы одного из четырёх Императоров-Драконов были замечены в Синго. Уже десять лет занятия проводятся со всей тщательностью.       Время движется к полуночи, завтра понедельник. В зале Рейн, где обосновалось Львиное Сердце, в холле горят несколько ламп. За столом Кай сосредоточенно выводит иероглифы, Е Шен, облокотившись на ручку кресла, дремлет.       — Я закончила, — она протягивает ему лист.       Е Шен лениво размыкает веки, берет бумагу и хлопает на место рядом с собой. Кай послушно садится.       — Смотри. Вот здесь штрихи должны быть симметричными. В этой части ты забыла добавить обозначающий знак. Тон здесь у тебя третий, а должен быть второй. «水» произносится shuǐ, с плавным подъемом в конце. Повтори.       Кай осторожно произносит слово, цепляясь языком за небо.       — Хорошо, а вот тут… — он подбирал слова. — Я не могу разобрать. Такого слова не существует. Ты хотела написать: «春眠不觉晓» — chūn mián bù jué xiǎ, («Весной спишь, не ощущая рассвет»), да?       — Угу.       — Это сложный текст, — Е Шен устало потирает переносицу. — Его тяжело перевести. Грамматика та же, но для тебя пока слишком сложная. Аки здесь тоже постоянно ошибалась, когда училась… О, Цзыхан, и ты здесь? — он поворачивает голову. — Извини, не заметил.       — Не обращай внимания, я уже ухожу.       — Постой. Не мог бы ты сделать мне одолжение и позаниматься с ней, когда у тебя будет время?       Прежде игнорируя существование Чу Цзыхана, Кай морщится.       — Не надо.       — Но ты ведь говорила…       — …Я говорила, что мне нужна твоя помощь, а не чья-либо ещё.       Е Шен мученически стонет, слегка качает головой и встает.       — Ладно, но на сегодня с меня хватит. Долго не засиживайся. Успехов тебе.       Он покидает зал. Чу Цзыхан для приличия выжидает, пока легкий шорох его шагов не стихнет.       — Не стану навязываться. Спрошу лишь раз: тебе нужна моя помощь или нет?       — От тебя мне ничего не нужно, — холодно отрезает Кай. — Оставь меня в покое и не мешай.       — Как скажешь. Удачи завтра на тесте по китайскому.       Чу Цзыхан разворачивается и уходит, закрыв за собой дверь прежде, чем в него попадет вырванная из розетки лампа.