K-T-R

Тишина в комнате была густой, тяжелой, как вата, забившая рот и уши. Мейсон сидел на краю кровати, спина сгорбленная, руки безвольно лежали на коленях. Глаза уперлись в одну точку на полу, где трещина в досках образовывала что-то отдаленно напоминающее... треугольник. Треугольник Слово отозвалось тупым ударом где-то под ребрами. Горло саднило. Каждый вдох царапал, как наждак. Слишком громко. Слишком долго. Он орал тогда в холле, выкрикивал чужую боль как свою, пока связки не онемели, а в груди не зашевелились знакомые спазмы. Теперь же боль заперта внутри, тупая и немая. Почему... почему так тихо? Тише, чем после взрыва... Тише, чем в пустоте... Почему в голове опять эта... липкая паутина? Мысли вязнут... как в смоле... Почему он смотрел? Почему спрашивал? Ален... Ален отвечал... а я... я чувствовал... их обоих... Каина... его стыд... как нож... моя ярость... его паника... всё смешалось... как тогда... когда всё... рухнуло... Он сглотнул ком, вставший в горле. Комок был колючий, из осколков стекла. Шёпотом, едва шевеля губами, голос хриплый от напряжения: – Почему... зачем... зачем ты это сделал? Вопрос висел в воздухе, обращенный в пустоту. К кому? К Аластору? К тому, кто сидел в тени и тыкал палкой в открытую рану? Или... глубже? К тому, кто научил его, что такое настоящая боль? Голос громче, срывающийся, вполголоса: – Почему? Зачем тебе это нужно?! Пальцы впились в колени, ногти белели от нажима. – Знаешь... знаешь, что там внутри? Знаешь, что ты разворошил?! Там... там они... все... мама... папа... Мэйбл... их лица... перед... перед тем как... Он зажмурился, но картинки не исчезали – пепел, искаженные ужасом лица, растворяющиеся в золотом свете Сайфера. И смех. Гнусный, треугольный смех. – Сайфер... Долбаный треугольник! Долбаный! Надсмотрщик! Палач! Имя, как запал. Взрыв. Крик, вырывающийся из самой глубины, хриплый, раздирающий горло: – НЕНАВИЖУ! НЕНАВИЖУ ТЕБЯ! РАЗОРВАТЬ! РАЗМОЛОТИТЬ В ПЫЛЬ! ПОЧЕМУ?! ПОЧЕМУ ТЫ ЗАБРАЛ ВСЁ?! ПОЧЕМУ ОСТАВИЛ МЕНЯ?! МНЕ БОЛЬНО! ПОСТОЯННО БОЛЬНО! ЗАЧЕМ ЭТОТ ЦИРК?! ЗАЧЕМ ОН ПРИШЕЛ?! ЗАЧЕМ ТЫ ЕМУ ПОЗВОЛИЛ?!             Последние слова были адресованы уже не Сайферу, а Аластору. Связь прояснилась в безумии ярости: Аластор нажал на кнопку. Специально. Он знал. Он хотел этого. Коллективный разум... этот кошмар слияния... он его спровоцировал! Зачем?! Чтобы посмотреть, как мы корчимся?! Чтобы увидеть осколки?! Логика кончилась. Остался только первобытный вопль. Мейсон вскочил с кровати. Боль, стыд, страх, ненависть – все слилось в одно белое каление. Он не видел комнату. Он видел лица Сайфера и Аластора, наложенные друг на друга в кошмарном коллаже. Треугольные ухмылки. Радио-статические усмешки. Рёв, лишенный слов, чистый звук агонии. Кулак со всей силы врезался в стену. Гипс треснул, посыпался. Боль в костяшках была далеким сигналом. – ГДЕ?! ГДЕ ВЫ?! ПОКАЖИТЕСЬ! БОЙТЬСЯ МЕНЯ?! Он схватил первый попавшийся предмет – потрепанный стул – и с диким воплем швырнул его в окно. Стекло звонко брызнуло осколками. – РАЗБИТЬ! ВСЁ РАЗБИТЬ! ЧТОБЫ НЕ БЫЛО НИЧЕГО! КАК ТОГДА! КАК ОН СДЕЛАЛ! Нога врезалась в тумбочку, опрокидывая ее. Книги, бумаги, безделушки полетели на пол. Он топтал их, рвал бумаги руками, сбрасывал со стола всё подряд с грохотом. – МОЛЧИТЕ! ЗАТКНИТЕСЬ! ПРЕКРАТИТЕ СМЕЯТЬСЯ В МОЕЙ ГОЛОВЕ! Он бился головой о косяк двери – тупо, методично, пытаясь вышибить голоса, образы, боль. Комната превратилась в зону бедствия за считанные минуты. Стекло на полу, гипсовая пыль в воздухе, перевернутая мебель, изодранные вещи. Мейсон стоял посреди этого хаоса, тяжело дыша, кровь текла из разбитого кулака и поцарапанного лба, смешиваясь с потом. Его тело трясло мелкой дрожью. Глаза, широко открытые, безумно метались по комнате, не видя разрушения, а ища... кого? Сайфера? Аластора? Того, кто ответит на его "Почему?". Внезапная тишина наступила оглушающе. Шум в голове не стих – он просто заглушил всё остальное. Белый шум страдания. Он медленно сполз по стене на пол, сидя среди осколков стекла и своей сломанной жизни. Голова упала на колени. Из груди вырвался не крик, а тихий, безнадежный стон, похожий на вой раненого зверя, загнанного в угол: Где-то за дверью, в коридоре, на секунду прорезалась тень. Высокая, статичная. И – короткий, сухой звук. Не смех. Нечто похожее на смех. Ледяная искра статики, щелчок переключения каналов в пустоте. Потом – шаги. Четкие, размеренные. Удаляющиеся. Мейсон не поднял головы. Он не видел. Но он почувствовал. Как иголки под кожей. Как металлический привкус на языке, сменивший кровь. Озон. И – тихий, назойливый писк где-то в костях черепа. Радио-помехи. Слабые, но неумолимые. Как метка. Как напоминание. Он был здесь. Слышал. Последние вопли. Грохот. Его "Почему?". И ушел. Довольный. С тем самым щелчком в пустоте. Сквозь липкую муть в голове проступили образы: Каин в кресле, съежившийся, его глаза – огромные, полные того же немого ужаса, что был на лицах... тогда. Ален. Не шелохнулся. Смотрел. Не с осуждением. С тем же ледяным, уставшим пониманием, с каким смотрят на неминуемое. Они знают. Всегда знали. Видели, как я рвусь. Слышали, как я ору. И всё равно... здесь. Почему? И он... он тоже слышал. Специально подошел. Специально послушал. Чтобы убедиться, что трещина пошла глубже. Чтобы оставить свой... сувенир. В костях. В воздухе. Внутри. – Почему... просто... почему? Шепот теперь был обращен и к удаляющимся шагам в коридоре, и к писку в собственной голове.