K-T-R

Зачастую судьба играет злую шутку... не так ли? Ненависть – злость, злость – боль.                                                             3 души наконец нашли друг друга. Убийца Рациональность Гнев жертвы В Аду... Может, Отель Хазбин исправит их, уменьшит боль и ненависть? Зло никогда не уходит, как и боль, отчаяние, вина.

***

Тишину вечера нарушал только далекий гул ада и бессвязное бормотание Мейсона. Ален сделал еще один шаг, тщательно подбирая слова. Сегодня Аластор казался... задумчивым. Возможно, момент для диалога. – Мистер Аластор, – начал Ален, голос звучал ровно, почти академично. – Я нашел в библиотеке пластинку с редкой записью "Jelly Roll Morton" 1926 года. Думаю, она может вас заинтересовать... Аластор медленно повернул голову. Его улыбка была статичной, как всегда, но в красных глазах светилось нечто, похожее на мимолетное любопытство. – О, мистер Ален. Всегда к месту с любопытными артефактами. Его голос, усиленный радиоэффектом, вибрировал в воздухе. Он слегка наклонил голову. – Вы проявляете завидную настойчивость в поиске точек соприкосновения. Что движет таким... целенаправленным интересом ко мне? Ваше прошлое, должно быть, воспитало в вас эту... методисность. Слово "прошлое" повисло в воздухе, тяжелое и внезапное. Ален замер. Это был не вопрос – это был аккуратно брошенный камень в темную, застоявшуюся воду его памяти. Он открыл рот, чтобы ответить что-то нейтральное, рациональное, но... Щёлк В его сознании что-то сломалось. Не звук, а ощущение. Ледяная игла пронзила виски. Мейсон внезапно вскрикивает, как подстреленный зверь: – НЕТ! ЗАТКНИСЬ! ЗАТКНИСЬ НАХЕР! Он схватился за голову, вырывая клочья каштановых волос. Его глаза, секунду назад тусклые, загорелись дикой, неконтролируемой яростью. Он рванулся вперед, не к Аластору, а к пустому пространству, с ревом опрокинул тяжелый вазон с увядшим адским цветком. Керамика разлетелась осколками, земля рассыпалась грязным веером. – СОЖГУ ВСЕ! ВСЕХ! НАХУЙ! НАХУЙ! – его крики были нечленораздельны, смесью слов и чистого животного вопля. Он бил кулаками по каменной балюстраде, не чувствуя боли, оставляя кровавые размазанные пятна. Каин сжался в кресле еще сильнее, словно пытаясь исчезнуть. Его лицо стало пепельно-серым. Губы дрожали, пытаясь сформировать слова, но из горла вырывался лишь хриплый, прерывистый стон. – Не... не надо... пожалуйста... не спрашивай... не... Он задыхался, словно невидимая рука сжимала ему горло. Слезы, тихие и отчаянные, текли по его щекам, оставляя блестящие дорожки на пыльной коже. Он смотрел на Алена невидящим взглядом, полным такой глубины боли и мольбы, что это было невыносимо. Ален стоял, как парализованный. Рациональность – его крепость, его щит – рассыпалась в прах. Внутри его черепа бушевал ураган, в который вплетались: Ярость Мейсона — огненная, разрушительная волна, требующая уничтожения источника боли. – ИСТРЕБИТЬ! СЖЕЧЬ! ЧТОБЫ НЕ ВИДЕТЬ! ЧТОБЫ НЕ ЧУВСТВОВАТЬ! Ужас Каина — ледяное, парализующее чувство обнаженности, стыда, желания провалиться сквозь землю. – ОНИ УВИДЯТ! ОНИ УЗНАЮТ! КАК Я МОГ? КАК Я ВЫЖИЛ? НЕ ДОТРАГИВАЙСЯ! Его собственный стыд — холодный, рациональный стыд за свою слабость, за то, что не смог предотвратить, не смог защитить, за то, что это случилось с ним. За грязь, которая осталась навсегда. ЗАЧЕМ ВСПОМИНАТЬ? ЗАЧЕМ КОПАТЬСЯ? Они не были голосами. Это были его собственные эмоции, умноженные на три, усиленные до невыносимости. Он чувствовал боль в кулаках Мейсона, сжимающую пустоту в груди Каина, холодный пот на своей собственной спине. Он был их яростью, их страхом, их стыдом. Коллективный разум – это не совещание, это слияние в одну бьющуюся в агонии тушу воспоминаний. Аластор наблюдал. Его радио-статическая улыбка не дрогнула, но в глазах вспыхнул острый, хищный интерес. Его взгляд скользил от дико мечущегося Мейсона к сжавшемуся в комок Каину, наконец, останавливаясь на Алене, который стоял посреди этого хаоса, бледный как смерть, дрожащий, но... не сбежавший. Не сломленный до конца. В его позе была борьба – попытка удержать контроль над бушующей внутри него бурей троих. Аластор слегка приподнял бровь. Интригующе. Этот феномен... он не просто обмениваются мыслями. Они чувствуют как один организм. Как же болезненно должно быть это... единство. Буря внутри Алена достигла пика и... резко схлынула. Как будто перегорел предохранитель. Ярость Мейсона угасла в мгновенное, опустошенное безразличие – он просто сел на пол среди осколков, уставившись в никуда, тяжело дыша. Стон Каина оборвался, сменившись глухими, беззвучными рыданиями, лицо он спрятал в коленях. Тишина, наступившая после криков, была громче любого шума. Ален сделал глубокий, дрожащий вдох. Он все еще чувствовал эхо их эмоций – жгучую боль в кулаках, ледяную пустоту в груди, – но теперь это был фон. Его собственный разум, острый и аналитический, как скальпель, медленно всплывал на поверхность сквозь муть коллективного кошмара. Он поднял голову и встретил взгляд Аластора. Глаза Алена, обычно расчетливые, были темными, бездонными колодцами, в которых все еще плескалась боль, но теперь в них горел и холодный, собранный огонь. Ответ пришел. Не от Алена. Не от Каина. Не от Мейсона. От них. Голос Алена звучал непривычно низко, с хрипотцой, но удивительно ровно. Каждое слово было выверено и выпущено, как пуля: – Прошлое, мистер Аластор, – это не библиотека, куда можно сходить за справкой. Это... лабиринт из запертых комнат. Он сделал крошечную паузу, чувствуя, как Каин сжимается внутри него от стыда, как Мейсон глухо рычит от ярости при упоминании запертых. – Некоторые двери заколочены наглухо. Древесина сгнила, но гвозди... гвозди остались. Ржавые. Острые. Его взгляд стал остекленевшим, он смотрел сквозь Аластора. – Прикосновение к ним... любое прикосновение... не дает знаний. Оно дает... осколки. Которые режут. Изнутри. Всегда. Внутри него Мейсон дико хохотал – горький, безумный звук, не вырвавшийся наружу. Каин беззвучно шептал: – Виновен... виновен... виновен... – Желание понять мою методисность, Ален продолжил, и в его голосе внезапно прозвучала сталь, холодная и рациональная, – рождается не из прошлого, Мистер Аластор. Оно рождается из настоящего. Из понимания, что единственный способ не порезаться до смерти об эти осколки – это... аккуратно обходить трещины. Систематически. Без лишних движений. Даже если весь лабиринт кричит. Последняя фраза прозвучала почти как предупреждение. Или признание. Аластор не шелохнулся. Его улыбка оставалась неподвижной, но его глаза... его глаза сузились. Радио-эффект в его голосе слегка завибрировал, когда он наконец заговорил, медленно, растягивая слова: – О-о... Осколки. Он повторил слово, словно пробуя его на вкус. Его взгляд скользнул к неподвижному Мейсону, к дрожащему Каину, затем вернулся к Алену. – Какое... живописное и... болезненно точное сравнение, мистер Ален." В его голосе не было ни капли сочувствия. Было что-то другое. Интерес. Глубокий, аналитический, почти алчный интерес. Он видел не просто ответ. Он видел мезанизм. Видел, как трещина, щель в обычно непроницаемом рациональном фасаде Алена, открылась на мгновение – и из нее хлынула неконтролируемая лава коллективной боли, которую тот едва сумел снова заткнуть пробкой из ледяного самообладания. Он видел связь – эту странную, мучительную синхронность троих. Их боль не слабость – пронеслось в голове Аластора, быстрее мысли. Это... топливо. Дикое, необузданное, опасное. Но топливо. И этот феномен их связи... этот коллективный разум... Он не просто делит боль. Он ее концентрирует. Усиливает. До... разрушительного потенциала. И этот... Ален... он пытается быть предохранителем. Слабым, ненадежным предохранителем в цепи высокого напряжения. – Ваша способность... артикулировать столь... разрушительные внутренние ландшафты, – продолжил Аластор, его голос вновь обрел гладкую, почти любезную интонацию, но красные точки зрачков горели как угольки, – поистине впечатляет. Вы дали мне... пищу для размышлений. Он слегка склонил голову, не в поклоне, а скорее как ученый, рассматривающий необычный экземпляр. – Доброго вам вечера, джентльмены. Надеюсь, ваши... трещины... не причинят вам чрезмерных неудобств. Не дожидаясь ответа, Аластор развернулся и растворился в тени балкона, оставив за собой лишь легкий запах статики и озона. Его мысли работали быстро, холодно, отстраненно. Трое. Одна рана. Усиленная резонансом. Ален – контролер. Каин – жертва. Мейсон – оружие. Интересная динамика. Очень... хрупкая. И очень... взрывоопасная. Какую мелодию можно сыграть на таких... необычных инструментах? Улыбка Аластора, невидимая теперь в темноте, стала чуть шире, чуть острее. Пища для размышлений, действительно. И, возможно, для будущих манипуляций. Эта троица внезапно стала гораздо интереснее, чем просто три жалких грешника с тяжелым прошлым. Они стали феноменом. А феномены всегда привлекали Радио-Демона.

***

Тишина после ухода Аластора была гнетущей, наполненной лишь прерывистым дыханием Мейсона, глухими всхлипами Каина и тяжелым, мерным биением сердца Алена, который все еще стоял, глядя в пустоту, куда исчез Радио-Демон. Запах озона смешивался с пылью разбитой керамики и едким, медным запахом крови – Мейсон бессознательно сжимал и разжимал окровавленные кулаки, уставившись в пол. Дверь на балкон распахнулась с тревожной силой. – Что случилось?! Я услышала крики и грохот! Мейсон? Каин? Ален?! Голос Чарли звенел от искренней тревоги. Она влетела на балкон, ее глаза, широкие и полные беспокойства, мгновенно зафиксировали картину разрушения: осколки вазона, рассыпанная земля, темные пятна крови на камне рядом с неподвижной фигурой Мейсона. Ее взгляд метнулся к Каину, который лишь глубже вжался в кресло, словно пытаясь стать его частью, его плечи мелко дрожали. И наконец – к Алену. Его бледность, остекленевший взгляд, застывшая поза говорили больше, чем слова. – О, Божечки... – Чарли прошептала, ее рука инстинктивно поднялась ко рту. Она не видела Аластора, но атмосфера – густая, как смог Пентраграма, пропитанная болью и чем-то еще, нечеловечески сконцентрированным – говорила сама за себя. Он был здесь. Он что-то сделал. Ее первоначальный шок сменился действием. Чарли Морнингстар, при всей своей наивности, была принцессой Ада. Она видела боль. И она действовала. 1. Мейсон: Чарли первым делом бросилась к нему, опустившись на колени среди осколков, не обращая внимания на грязь. – Мейсон! Твои руки! Ее голос был мягким, но твердым, лишенным паники – голосом того, кто берет на себя командование в кризисе. Она осторожно взяла его окровавленные, дрожащие руки в свои. – Смотри на меня. Дыши. Глубоко. Вот так. Ее пальцы мягко, но настойчиво разжали его сведенные судорогой кулаки. Порезов было много, но неглубоких – адская плоть уже пыталась стянуться. Чарли сосредоточилась, и ее ладони залил мягкий, золотисто-розовый свет. Целительная магия, дар Люцифера, пульсировала теплом, смывая кровь и ускоряя заживление ран. Мейсон не сопротивлялся. Он лишь глухо пробормотал что-то невнятное, его взгляд оставался пустым, устремленным куда-то вглубь, в воспоминания, которые Чарти могла только смутно догадываться. Она чувствовала, как его энергия – дикая, хаотичная, обожженная – бьется под ее руками, как пойманная птица. – Все хорошо... все хорошо сейчас... Он ушел. Ты в безопасности. – шептала она, больше для успокоения себя, чем для него. Безопасен ли он здесь? – мелькнула предательская мысль. 2. Каин: Пока магия работала над руками Мейсона, Чарли повернула голову к креслу. – Каин? Милый, ты меня слышишь? Ее голос стал еще тише, ласковее. Она знала, что громкие звуки или резкие движения могли загнать его еще глубже в его скорлупу. Она не стала сразу прикасаться к нему. – Это я, Чарли. Аластор ушел. Он не вернется. Я здесь. Она медленно поднялась и сделала один осторожный шаг в его сторону. Каин вздрогнул, как от удара током, и сжался еще сильнее. – Пожалуйста... не надо... – вырвалось у него хриплым шепотом, больше похожим на стон. Чарли остановилась. – Хорошо, хорошо. Я не подойду ближе. Просто... знай, что я здесь. Ты не один. Она видела, как его спину сотрясают беззвучные рыдания. Его боль была другой – не взрывной, как у Мейсона, а тонущей, бездонной. Как помочь тому, кто боится самого прикосновения помощи? Она могла только быть рядом. Быть маяком в его кромешной тьме, даже если он не мог на него смотреть. Она поймала взгляд Алена, который наконец очнулся от своего ступора, и в ее глазах читалась немой вопрос и просьба о помощи. 3. Ален: Он был мостом. Он чувствовал успокаивающее тепло магии Чарли на руках Мейсона – это был далекий, приглушенный комфорт, как солнечный луч сквозь толстое стекло. Он чувствовал ледяную волну паники Каина при приближении Чарли – и его слабое, благодарное облегчение, когда она остановилась. Его собственный разум, все еще звенящий от эха коллективного кошмара и холодного анализа Аластора, работал на пределе. Он видел беспомощность Чарли перед глубиной их ран. Видел ее искреннее желание помочь, которое казалось сейчас таким... маленьким. Как пытаться заткнуть пальцем пробоину в дамбе. Когда их взгляды встретились, Ален сделал едва заметный вдох и кивнул. Не в ответ на неозвученный вопрос, а скорее как знак: Я в сознании. Я контролирую... насколько это возможно. Он подошел к Каину, не приближаясь слишком близко, и опустился на корточки на почтительном расстоянии. Его голос, когда он заговорил, был низким, монотонным, но удивительно спокойным после недавнего урагана: – Каин. Это Ален. Аластор ушел. Чарли здесь. Мейсон... заживает. Никто не причинит тебе вреда сейчас. Дыши. Просто дыши. Рациональность. Порядок. Факты. Это был язык, который Каин, в его состоянии, мог хоть как-то воспринять. Ален не предлагал объятий или пустых утешений. Он предлагал якорь в виде простых, неоспоримых истин. Чарли, наблюдая за Аленом, за его сдержанным, но точным вмешательством, Чарли почувствовала смешанные эмоции. Облегчение, что он может достучаться до Каина так, как не могла она. Грусть от осознания, насколько глубоки их барьеры. И... холодное понимание. Они связаны. Глубже, чем я думала. Она видела, как Ален буквально физически ощущал реакцию других двоих. Как он действовал не только за себя, но и как стабилизатор для них. Эта "троица" была не просто группой друзей с общими проблемами. Это был единый, хрупкий и поврежденный организм. – Спасибо, Ален, – тихо сказала Чарли, закончив заживлять последнюю царапину на руке Мейсона. Она осторожно отпустила его руки – они больше не кровоточили, но все еще дрожали. Она встала, оглядывая троих: Мейсона, сидящего в оцепенении среди хаоса; Каина, постепенно переходящего от рыданий к тихой дрожи; Алена, сохраняющего ледяное самообладание, но с глазами, в которых все еще бушевали невидимые бури. Ее сердце сжалось от сочувствия и беспомощности. Она хотела обнять их всех, укрыть от Ада, от прошлого, от самих себя. Но она знала – сейчас это было невозможно. Их раны были слишком свежи, их защитные стены – слишком высоки. – Давайте... давайте уйдем отсюда, – предложила она мягко, но решительно. – В гостиной теплее. Я принесу горячего какао. Или... что-нибудь покрепче, если хотите. Она попыталась улыбнуться, но улыбка получилась дрожащей. – Здесь слишком... открыто. И пахнет озоном. Она бросила невольный взгляд в тень, где растворился Аластор. И его присутствием. Ален первым откликнулся. Он кивнул, вставая. – Разумное предложение, принцесса. Его взгляд скользнул к Каину. – Каин? Поможешь Мейсону встать? Мы идем внутрь. Команда. Четкая. Простая. То, что нужно сейчас Каину – задача, отвлекающая от внутреннего ужаса. Каин медленно поднял голову. Его глаза были красными и опухшими, но в них появилась слабая искра осознанности. Он кивнул, почти незаметно, и осторожно поднялся. Движения были скованными, как у очень старого человека. Он подошел к Мейсону, осторожно коснулся его плеча. – Мейс... Пошли. Внутрь. Его голос был хриплым от слез, но не дрожал. Мейсон вздрогнул от прикосновения, но позволил Каину помочь себе подняться. Он шатался, его взгляд блуждал. Чарли подала ему чистый платок – вытереть остатки крови и грязи с лица. Он взял его машинально. Чарли повела их внутрь, в освещенный теплым светом холл отеля, оставив на балконе только осколки, кровь и тяжелое эхо слов Аластора об осколках и трещинах. Она шла впереди, стараясь излучать уверенность и спокойствие, которых сама не чувствовала. За ней брели трое: Ален с бесстрастным лицом, но сжатыми кулаками; Каин, все еще съежившийся, но держащийся за рукав Мейсона; Мейсон, шагающий как сомнамбула, его глаза все еще смотрели в какой-то далекий, недоступный другим внутренний ад.

***

Чарли повела их внутрь, в освещенный теплым светом холл отеля. Ален шел с бесстрастным лицом, но сжатыми кулаками. Каин, все еще съежившийся, держался за рукав Мейсона, который шагал как сомнамбула, его глаза смотрели в далекий, недоступный другим внутренний ад. Дверь на балкон закрылась, отсекая запах озона и вид осколков. Чарли бросила последний взгляд на тяжелую дверь, прежде чем развернуться к ним. Осколки – пронеслось в ее голове. Как я могу помочь собрать осколки, если они режут даже их самих? Решимость горела в ее груди, смешиваясь с горечью осознания масштаба задачи. – Я... я принесу то какао, ладно? – сказала она, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. – Или чай? Или... может, просто воды? Она металась взглядом между ними, ища хоть какую-то реакцию. Ален кивнул, чисто механически. – Вода. Спасибо, принцесса. Каин лишь глубже втянул голову в плечи. Мейсон стоял, уставившись в узор на ковре, его пальцы нервно теребили подол рубашки, будто ища чего-то. Чарли поспешила к кухне, ее шаги отдавались гулко в внезапно наступившей тишине холла. Тишине, которая длилась недолго. Сначала это был тихий гул. Низкий, на грани слышимости, как далекий ропот землетрясения. Потом – ритм. Глухой, навязчивый, пульсирующий как больная вена. И наконец – голос. Не пение. Рык. Хриплый, сорванный, вырванный из самой глубины глотки вопль, полный такой нечеловеческой ярости и боли, что даже Ален вздрогнул, а Каин инстинктивно прикрыл уши. Мейсон не пошел за Чарли. Он стоял посреди холла, его тело напряглось как тетива. Глаза, еще минуту назад пустые, горели теперь диким, нездешним огнем. Его кулаки сжались, ноги расставились в твердой, агрессивной стойке. И он запел. Вернее, выкрикивал, выплевывал слова, каждое – как пулю, каждую фразу – как нож: Are you ready? – прозвучало не как вопрос, а как объявление войны. Самому себе. Миру. Прошлому. This place inside my mind A place I like to hide – голос рвался, скрипел, но нес в себе страшную силу. Голос человека, выворачивающего наружу свои внутренности. You don't know chances What if I should die? Blind. Дебютный трек. Манифест. Антигимн. Музыка Korn, мрачная, давящая, с ее ломанными ритмами и диссонирующими гитарами, существовала только в его голове, но он воспроизводил ее с пугающей точностью – своим телом, своим голосом, своей болью. Он бил кулаком в такт несуществующего снейра по воздуху, его нога выбивала невидимую бас-бочку. Он не пел песню. Он был песней. Он был воплощением той ярости, того отчаяния, которое клокотало в нем после вопроса Аластора, после вспышки коллективного разума, после вечного кошмара смерти мира. Каин съежился еще сильнее, его глаза были полны ужаса, но не перед Мейсоном – перед той бездной, что вырывалась наружу. Он знал эти слова. Он чувствовал их. Ален стоял неподвижно, его лицо оставалось маской, но в глазах мелькало что-то – признание? Понимание? Это был их крик. Крик Каина, запертого в клетке вины. Крик Алена, пытающегося рационализировать нерационализируемое. Крик Мейсона, стоящего на краю. Слитый воедино диким голосом в холле отеля "Хазбин". Чарли выбежала из кухни, держа стаканы. Она замерла на пороге, пораженная. Она видела Мейсона на балконе – разрушительного, безумного. Но это... это было иное. Это было выражение. Примитивное, уродливое, шокирующее, но невероятно искреннее. Она слышала Korn раньше, мимоходом. Но сейчас, в исполнении Мейсона, это было не просто музыка. Это был вопль его души. Крик осколка, который не может молчать. Мейсон рванул головой, его голос превратился в нечленораздельный, животный рев, полный агонии. Потом – резкая остановка. Он тяжело дышал, пот стекал по вискам. Внезапная тишина после какофонии была оглушительной. Он стоял, пошатываясь, его взгляд снова стал пустым и потерянным. Маниакальный всплеск энергии иссяк так же быстро, как и возник. Он обвел взглядом комнату – Чарли с широкими глазами, Каина, сжавшегося в кресле, Алена, чей взгляд был теперь прикован к нему с нечитаемым выражением. На лице Мейсона не было ни смущения, ни удовлетворения. Только бесконечная усталость и та же пустота, что была до песни. Он прошелся рукой по лицу, смахивая пот, и беззвучно двинулся в сторону коридора, ведущего к их комнатам. Его шаги были шаркающими, тяжелыми. Чарли смотрела ему вслед, стаканы с водой в ее руках казались вдруг нелепо маленькими и бесполезными. Гул несуществующего баса все еще висел в воздухе. Слова "You don't know chances" эхом отдавались в ее черепе. Она посмотрела на оставшихся. На Каина, который теперь смотрел в пол, обхватив голову руками. На Алена, который наконец разжал кулаки и провел ладонью по лицу – жест, полный редкой, запредельной усталости. Осколки. Они были повсюду. На балконе – физические. В этом холле – невидимые, но гораздо более острые. И звуки Korn, этот вырванный из глотки крик Мейсона, были самым громким, самым отчаянным осколком из всех. Как собрать это? Как дать надежду тем, чья боль нашла выход только в таком первобытном, разрушительном вопле? Вера Чарли в искупление впервые показалась ей не просто трудной, а огромной, как сам Ад. Но она сжала стаканы крепче. Даже осколки можно превратить в мозаику. Надо просто найти правильный раствор. Или создать его.