K-T-R

Адский дождь был не водой, а жидкой сажей, лип к коже Каина, как пепел сожжённых надежд. Он бежал из отеля не для лекарств — от эха, от стона Мейсона, который всё ещё висел в воздухе его комнаты, от взгляда Алена: «Ты снова ничего не сделал», от собственных рук, которые так и остались сжатыми в кулаки, когда разбился стакан. Переулок за «Угрюмым Баром» был пуст. Мусорные баки, кривая стена с граффити в виде плачущего ангела, лужи адской грязи. Каин прислонился к кирпичной кладке, пытаясь вдохнуть, но воздух был густым, как смола. Пыль. Я всего лишь пыль. Мысль кружилась, как осенний лист в воронке стока. Первое, что он заметил — спину. Человека у дальнего выхода из переулка. Стройную, в длинном, поношенном плаще с капюшоном. Не демона. Не грешника. Что-то… знакомое. В манере держать плечи — легкая сутулость, словно под невидимой тяжестью. В том, как стопа ставилась на землю — аккуратно, почти неслышно. Потом — голос. Негромкий, но разрезающий шум дождя. Тон, который Каин слышал лишь в кошмарах: — Всегда выбирал самые грязные переулки, брат? — Голос был усталым, но без злости – констатация факта. Каин замер. Кровь ударила в виски. Нет. Не может быть. Это ловушка. Галлюцинация от усталости. От Мейсона… Но когда фигура обернулась, сдвинув капюшон, сомнений не осталось. Лицо Авеля. Не юношеское, каким он запомнился в Раю, а измождённое, с глубокими тенями под глазами и сетью мелких морщин у губ. Но те же глаза. Цвета молодой листвы. Сейчас — потухшие. — Авель… — имя сорвалось с губ Каина хрипом. Он оттолкнулся от стены, готовый бежать, падать, исчезнуть. — Ты… мёртв... Я тебя… — убил – застряло в горле. Авель сделал шаг вперед. Не угрожающе. Словно переступая порог давно забытой комнаты. — Убил? — Он слабо улыбнулся. В улыбке не было радости. — Да. Твои руки помнят это. Твоя душа. Но я… — Он провел ладонью по своему лицу, будто стирая маску. — Я не умер, Каин. Меня… перезаписали. – Они назвали это «Эксперимент Каин-Авель». Первый акт Свободы Воли под контролем. Нужен был грех. Яркий. Необратимый. Отец…» — Он замолкает, глотая ком. – – Он знал. Он подложил тебе тот камень. Он вложил в меня слова, что разожгли твою ярость. Мы были куклами, брат. Первыми куклами в их театре. – Зачем?! — из Каина вырывается крик. Не ярости. Отчаяния. – – Зачем им это? Он чувствует, как внутри что-то рвется. Воспоминания Рая меркнут, окрашиваясь в грязно-золотой цвет лжи. – Чтобы создать Систему! – голос Авеля впервые повышается. В нем слышится старая боль. – – Суд. Наказание. Рай и Ад. Им нужна была основа. Твой грех, мое «убийство»… Мы — фундамент их машины. Меня стерли. Сделали пустым сосудом для архангела Задкиила. Без памяти. Без… себя.» Он смотрит на свои руки. – – А тебя… тебя сделали Козлом Отпущения. Вечным напоминанием о «цене греха». Каин трясется. Дождь смешивается со слезами, которых он не чувствовал веками. – Я… я носил это клеймо… Я ненавидел себя… Всё это время… а они… Он не может договорить. Мир рушится. Его вина, его изгнание, его вечное проклятие — спектакль. – Я нашел себя… осколки… лишь когда Задкиила низвергли в Бунте. Память вернулась. Как кошмар. Я искал тебя… не для мести, Каин. Мы оба… – Он делает шаг ближе, протягивает руку, но не касается. – …мы оба клеймо. Нас использовали и выбросили. Боль Каина — острая, свежая, как нож в незажившей ране — ударяет через связь. Где-то в отеле: Мейсон вскрикивает во сне, увидев вспышку — лицо Бога-Отца, сливающееся с треугольником Сайфера. – «Лжец! Все лжецы!» Ален роняет чашку кофе, схватившись за голову. В его упорядоченный ум врывается хаос: образы Рая, плач Авеля, ярость Каина. Он видит цифры — анализ лжи Системы: "Вероятность истинности: 98.7%" Волна чужой боли и ярости накрывает Каина с новой силой. Он падает на колени, в липкую грязь. Не от откровения Авеля – от осознания, что его боль теперь отравляет тех, кого он… возможно… начал считать близкими? Авель смотрит на брата, сжавшегося в грязи. В его глазах — не торжество. Скорбь. Та же, что была в Раю, когда он понимал, что Каин несчастен. — Они сломали нас, — тихо говорит Авель. — Но ты… ты нашел других сломанных. В его голосе — слабый отблеск чего-то, похожего на надежду. — Не дай Системе сломать их тоже. Он отступает в тень переулка. Его фигура растворяется в адском дожде так же внезапно, как появилась. Каин остается на коленях. Дождь смывает грязь с его лица, но не может смыть новое клеймо: осознание, что он был пешкой. Игрушкой. Первой жертвой. Он поднимается. Руки больше не дрожат. В глазах, обычно потухших, горит холодный, абсолютный огонь. Не депрессии. Ярости. Направленной не на себя. На Систему. На тех, кто играл ими. Он сжимает кулак. Комок грязи и пепла сочится сквозь пальцы. — Клеймо… — шепчет он в стук дождя. — Хорошо. Я сделаю его своим оружием.– С криком ненависти на всё, что он знал, – Я сделаю его оружием! Я сделаю им! Я сделаюсь им! Он поворачивается и идет обратно в отель. Не сгорбившись. С прямой спиной. В кармане его плаща — забытый Авелем обломок ангельского пера, обугленный на конце. Напоминание. И обещание.