K-T-R

Тишина комнаты после очередного взрыва Каина и последовавшего за ним вихря Мейсона была гулкой, как после бомбардировки. Ален сидел за столом, склонившись над своим журналом наблюдений. Листы были испещрены столбцами цифр, графиками сердечного ритма (насколько его удавалось измерить в Аду), схемами с пиками и провалами, обозначавшими всплески коллективной связи. Голова раскалывалась. Не от криков – от тишины после. От постоянного напряжения, от попытки удержать в узде два бушующих вулкана чужих эмоций своими шестнадцатилетними, пусть и мертвыми, руками. Паттерн 7.3: Пик ярости Мейсона предваряется падением температуры конечностей на 1.5-2°C (субъективное ощущение). Корреляция с триггером "непредвиденное ограничение свободы" – 78%... – его рука дрогнула, оставив кляксу на аккуратном графике. Он сжал перо так, что пластик треснул. Неэффективно. Неточные данные. Слишком много переменных. Почему я не могу вывести уравнение этой боли?! В дверь осторожно постучали. – Ален? Можно войти? – Голос Чарли звучал нарочито бодро, как у врача перед болезненной процедурой. Ален машинально кивнул, даже не поднимая головы. Он не мог оторваться от кляксы. Она была ошибкой. Погрешностью. Нарушением порядка. Чарли вошла, неся что-то тяжелое и серое в руках. За ней робко ковылял Мейсон, его взгляд скользил по стенам, будто ища новые трещины. – Привет! Я подумала... ну, после всего... может, попробуем что-то... другое? Чарли поставила на стол большой брикет влажной, холодной глины. – Арт-терапия! Это может помочь выразить то, что трудно сказать словами. Мейсон уже согласился попробовать! Мейсон мотнул головой, усевшись на пол. Он ткнул пальцем в глину, оставив глубокую вмятину. – Паук семьи Тарантул. Соотношение длины ног к цефалотораксу должно быть 1:8:1, как у пауков в лаборатории Стэнфорда – сказал он хрипло, но дрогнул на имени дяди. Ален занимал в журнал: "Мейсон: в состоянии стресса включает научные шаблоны. Упоминает фигуру "Стэнфорда"? Требует уточнения" После Ален посмотрел на глину, потом на свои руки, запачканные чернилами от кляксы. Выражение "выразить чувства" казалось ему таким же абсурдным, как "измерить любовь в ньютонах". Чувства были помехой. Шумом в данных. Их нужно было не выражать, а контролировать. Подавлять. Изолировать. – Я... не уверен, что это продуктивно, принцесса, – начал он, стараясь сохранить вежливый тон. – – Мои методы наблюдения и анализа... – Ален, пожалуйста? Чарли посмотрела на него с такой надеждой, что отказать было равносильно удару. – Просто попробуй? Для меня? Может, это поможет... структурировать хаос по-новому? Сдавленный вздох. Рациональная часть мозга кричала о бесполезности затеи. Но усталость, та самая, что костенела в костях после каждого коллективного кошмара, взяла верх. Он кивнул. Раз. Чисто механически. Он подошел к столу, где Чарли уже отщипнула кусок глины для него. Она была холодной, влажной, податливой и... противной. Как что-то живое и неуправляемое. Ален взял свой кусок. Он не собирался ничего лепить. Он просто... сжал его. Попытался придать базовую, геометрически правильную форму. Шар. Совершенная фигура. Но глина не слушалась. Она липла к пальцам, деформировалась, в ней попадались твердые крупинки. Ален нахмурился, сосредоточившись. Увеличить давление. Скорректировать вектор усилия. Сбалансировать... Холод. Не глины. Ледяной ветер с залива, бьющий в лицо. Он стоит на мосту. Не просто на мосту – на том мосту. Огромные, ржавеющие башни Золотых Врат вздымаются в серое небо где-то там, наверху, но он не видит их целиком. Он видит трещину. Зияющую, черную, как пропасть, в знакомом сером бетоне тротуара под его ногами. Она расходится с жутким, низким скрежетом, как ломающаяся кость гиганта. Крики. Не Мейсона. Реальные. Рядом. Женщина в деловом костюме роняет телефон, ее рот открыт в беззвучном вопле. Мужчина хватает его за руку, тянет назад, но тротуар оседает. Резко. Со стоном металла. Грохот. Не вазы. Грохот десятков машин, ударившихся друг о друга как игрушечные, когда полоса движения под ними провалилась вниз. Звук рвущегося асфальта, ломающихся стекол, скрежета металла о металл. Вид сверху? Нет. Он стоит на краю. Он видит – огромный грузовик, сорвавшийся с только что обрушившегося пролета, как камень с горы. Он падает вниз, на скопище уже смятых машин на уцелевшей части моста ниже. Удар. Не хлопок. Глухой, раздавливающий удар. Искры. Вспышка пламени, поглощающая хрупкие салоны. Крики обрываются. Он не двигается. Он смотрит. Его разум, всегда такой быстрый, такой точный, застыл. Он не может рассчитать траекторию падения. Не может вывести уравнение спасения. Он может только регистрировать. Каждый звук. Каждый запах гари и... меди. Каждый обрывок крика. Каждую раздавленную жизнь. Его вина? Его расчеты? Его ошибка в чертежах, которую он проглядел? Которая здесь, в этой трещине, в этом падении, в этом огне...

***

Глиняный шар в руке Алена не просто треснул. Он взорвался. Не с грохотом, а с глухим хлопком, рассыпавшись на сотни мелких, острых осколков и пыли, заляпав стол, журнал, его руки, лицо. Он стоял, застыв, пальцы все еще сведенные в кулак вокруг пустоты, где секунду назад была форма. Его дыхание остановилось. Глаза, широко открытые, смотрели не на разлетевшуюся глину, а сквозь стол, сквозь пол, в ту самую трещину на мосту, в огонь, в беззвучие после удара. – Ален? – голос Чарли прозвучал как из другого измерения. – – Ален, что... что случилось? Ты в порядке? Мейсон поднял голову от своего глиняного паука, его глаза сузились. Он почувствовал волну – не ярости, а абсолютного, леденящего ужаса и вины. Та вина, что точила его самого, но у Алена она была... другой. Холодной. Расчетливой. И от этого еще страшнее. Ален не ответил. Он медленно разжал кулак. Смотрел на ладонь, покрытую серой глиняной пылью и мелкими осколками. Осколки. Как стекло разбитой машины. Как осколки бетона. Как осколки жизней. Молча. Абсолютно молча. Он встал. Отодвинул стул с таким скрежетом, что Мейсон вздрогнул. И начал действовать. Он не кричал. Не ломал. Он методично, с ледяной, пугающей точностью, начал очищать пространство. Книги – на пол в коридоре. Ноутбук – аккуратно вынесен, отключен от сети. Одежда – сложена стопкой у двери. Постельное белье – свернуто в тугой валик. Каждый предмет был проанализирован, классифицирован как "источник хаоса" или "необходимый минимум", и большая часть оказалась за дверью. Он работал как автомат, стирая все следы беспорядка, все напоминания о неуправляемом мире, о той ошибке, которая жила в нем и только что вырвалась наружу через кусок глины. Через двадцать минут комната была пуста. Совершенно пуста. Только голые стены, голый пол, голый стол и стул... И Ален, сидящий на этом стуле, с прямой спиной, глядящий в стену. Его лицо было белым, как мел. В глазах не было паники, не было слез. Была лишь абсолютная, всепоглощающая пустота. Пустота после расчета, который привел к катастрофе. Пустота регистратора собственной вины. Дверь приоткрылась. В щель просунулась розоволосая голова Энджел Даста. – Эй, Умник! Чарли сказала, ты тут что-то... Офигеть! Энджел замер на пороге, его игривость испарилась, сменившись редким, искренним изумлением и даже... тревогой. Он оглядел пустую комнату, потом Алена, сидящего посреди этого аскетичного ада, как статуя отчаяния в музее абсурда. – Ты... ты чего это? Реновацию затеял? Или... – он запнулся, не находя подходящей шутки. Даже для Энджела этот вид был слишком... жутким. – Чувак, ты в порядке? Ален медленно повернул голову. Его взгляд скользнул по Энджелу, не видя его. Видя только трещину. Огонь. Падающий грузовик. Тишину после удара. Свой журнал, залитый кофе и засыпанный глиняной пылью. Осколки. Всегда осколки. Он не ответил. Он просто смотрел в пустоту, пытаясь вычислить уравнение, которое могло бы собрать то, что было разбито навсегда. И не находя решения.

Нигде