K-T-R

Тусклый свет лампы тонул в чёрной плитке стен комнаты Каина. Тьма за дверью не была отсутствием света, а сущностью. Она находилась у деревянного порога смолистыми волокнами, пульсировала массой. Ни щели, ни блеска – только сдавленное, рваное дыхание самого Ада за спиной. Воздух стоял столбом. Неподвижный. Выкачанный из лёгких утопленника. Лампа под потолком тускло отбрасывала грязно-жёлтое пятно на пол – крошечный островок в море чёрного кафеля. Холод жёг подошвы ног, поднимаясь по икрам, впиваясь иглами в колени. Он не чувствовал тела – только точку опоры: пальцы, вцепившиеся в кромку раковины. Фарфор был скользким и мокрым – от конденсата? Или от пота? Зеркало. Оно висело чуть криво. Рамка из потёртой латуни, покрыта зелёными разводами. В его глубине... Движение. Не его. Тень повторила жест запоздало, как эхо в пещере. Каин сглотнул ком сухого воздуха. Гортань скрипела.

Отражение улыбнулось первым.

Тот же овал лица, те же высокие скулы... но волосы — не его тусклая платина, а белизна лунного света на лезвии. Растрёпанные, влажные, будто он только что бежал сквозь бурелом или ливень. Прядь упала на лоб – и по ней поползла алая струйка.

Кровь.

Её было слишком много. Не царапина – рваная рана на виске. Багровая река стекала по щеке, заливала скулу, капала с угла рта – широкого, растянутого в маниакальной улыбке, обнажающей слишком белые зубы. Не его улыбка. Чужая. Дикая. Глаза... Светились. Не метафора. Из глубины орбит лился грязно-жёлтый свет, как из перегоревшей лампы. Ни зрачков, ни радужки – только два мутных пятна, пылающих в полумраке. Отражение медленно подняло руку. Пальцы коснулись стекла с его стороны. Не постучали. Не поцарапали. Погладили? Провели сверху вниз, оставляя жирный след на запотевшей поверхности. Каин почувствовал зыбь — как от прикосновения к экрану старого телевизора, тягучее сопротивление воздуха, словно рука шла сквозь мёд. — Рай... – голос был шепотом, но резал барабанные перепонки, как ножовка по кости. – ...не для нас с тобой. Пауза. Зеркало запотело сильнее. — Слышишь? Раковина. Каин опустил взгляд.

В раковине – кровь.

Её не было секунду назад. Теперь она покрывала белизну фарфора алым лепестком, ползла к сливу густой, тягучей волной. Запах ударил в нос — медь, пыль и... миндаль? Яд. Он не отпрянул. Не закричал. Голос его был плоским, как доска: — Бог – вымысел? Капля упала с крана в раковину. Всплеск. Алое пятно расползлось. – Или нет? Риторический вопрос. Судьба, уничтожившая жизнь, создавшая Ад, концепцию праведности. Но... справедливо ли наказан тот, кто совершил грех, запланированный не им? — Кто подстроил мою судьбу: Он или Они? «Они» — слово висело в воздухе тяжелее крови. Высшие ангелы. Серафимы. Те, кто смотрел с высока, пока братская кровь впитывалась в землю Эдема, пока что ещё Эдема. Отражение в зеркале наклонилось ближе. Маниакальная улыбка дрогнула. В уголках светящихся глаз — что-то вроде... усталости? Сожаления? — ʕaš-ŋʍaǀ gūḍh-ǁ-o ŋʍaħ... Spʰagazr-š-o `[ʕaš-ŋʍaǀ] [gūḍh-ǁ-o] [ŋʍaħ...] [S-P-H-G-Z-R-š-o]` Отражение прижало окровавленную ладонь к стеклу. — Ł-ŋ! Tād ǁa-ŋʍaħ! `[Ł-ŋ] [Tād ǁa-ŋʍaħ]`

Раковина...

Кровь поднялась выше. Капли падали с края раковины на плитку. Ритм совпадал с пульсацией света в глазах отражения. Каин не видел своей крови на руках. Только холод мрамора. Только давление в висках. Только фразу:

Spʰagazr-š-o

Бог — не свидетель. Бог — виновник. Он поднял голову. Встретил взгляд светящихся глаз. — Я — боль, которую ты отрицаешь. Крик, который не выпустил. Тот, кем ты мог стать... если бы сломался сразу. Кровь в раковине закипела пузырями. — Открой глаза, убийца. Предательство — Его язык. Молчание — Их молитва. Мы... Зеркало треснуло. Трещина прошла точно между их лицами. Свет в глазах отражения погас. Осталась только усталая бледность, кровь... и пустота. Каин разжал пальцы. На мраморе — белые отпечатки. Крови в раковине не было. Только мокрое пятно. Кровь детей, брата, всего грёбанного мира... Крик из расчлененного ангельским презрением тела: – Ł-ŋ!

***

Удар снейра разорвал воздух — не звук, а удар кувалды по спинному хребту толпы. Импы в первых рядах рефлекторно согнулись, обнажая шипастые затылки. Пыль взметнулась от пола, смешавшись с дымом дешёвого адского табака.

Рифф ворвался следом

Shadow бил по струнам медиатором с огромной силой — медные жилы визжали, как перепиленные кости. Каждый хроматический спуск — это шаг в могилу: звук тонул, цепляясь за обрывки чистых нот, чтобы рухнуть в диссонанс. Тремоло — дрель, вкручивающаяся в висок. Где-то сзади упала бутылка. Стекло разбилось в такт. Мейсон возник из темноты кулис не вышедшим — выброшенным. Тело несло поперёк инерции, как тряпичную куклу в шторм. Глаза были как белёсая плёнка, без сосудов, без блеска. Слепота глубинокарного океана, где свет не жил никогда. Микрофонный провод волочился за ним, петляя чёрной кишкой. Единственный прожектор бил снизу вверх – тень Мейсона на потолке была в 3 раза больше его, с рваными крыльями. Он рухнул на колено у края сцены, превратив тело в живой арбалет. Правая нога — упор вперёд, стопа врожена в деревянный настил. Колено согнуто ровно на 90 градусов. Левый локоть — костлявым клином врезан в надколенник. Сустав побелел от давления. Микрофон приварен ко рту. Латунная решётка вдавилась в губы.

Шея и голова — неподвижный монолит. Мускулы напряжены до дрожи, но — ни сантиметра движения.

Нижняя челюсть ходила с механической точностью. Зубы обнажались полностью – клыки демона сливались с человеческими резцами. Слюна стекала по подбородку, смешиваясь с адской копотью.

«HOW MUCH MUST I CURSE YOUR NAME»

Скрим вырвался не из гортани — из рёбер. Звук был без эха, как выстрел в вакууме. Глаза упёрлись сквозь толпу – он не видел демонов перед ним.

«AND PUT YOUR BELIEFS TO SHAME»

Мейсон начал бить кулаком по груди, одновременно пытаясь разорвать футболку: - BE- (удар) — кровь проступает на ткани. - LIEFS (удар) — синяк расцветает фиолетовым. - SHAME (удар) — костяшки трескают кожу. Толпа ответила синхронным топотом. Пол сцены прогнулся.

«BEFORE YOU PROVE YOURSELF»

Shadow перешёл на тремоло-пиккинг: Струны рвали подушечки пальцев. Кровь капала на корпус гитары. Звук стал тоньше, острее — стая стеклянных ос. Мейсон выпрямился в рывке: Спина прогнулась другой назад — позвоночник трещал под кожей. Голова опущена так, что кадык скрылся за острым подбородком. Локти разведены ровно на 45° от корпуса. Предплечья параллельны полу. Кисти сжали микрофонную стойку как рукоять катаны. Может, харакири всё исправит? Стопы расставлены шире плеч — поза казнённого на электрическом стуле.

Гроул начался глубоко в животе.

«AND END THIS LIFE?»

Мейсон наклонился к толпе, вертикаль тела в пояснице. Корпус стал параллелен полу. Микрофон в двух пальцах (большой и указательный) — жестом хирурга, держащего скальпель. Челюсть открыта максимально — 12 см между зубами. Нижняя кость вибрировала с частотой 20 Гц → видно, как как колеблется гортань. EEEEEND... → рокот камнепада. ...THIS...→ скрежет тормозов. ...LIIIIFE? → рёв медведя в капкане, не ожидавшего подвоха.

«END THIS LIFE»

Скрим начался шёпотом (end...), нарастая до ультразвукового визга (LIFE!). Челюсть двигалась в 3 этапа: 1. Сжатие — зубы впились в нижнюю губу. 2. Разрыв — рот распахнут, язык прижат. 3. Оскал — мышцы лица обнажили коренные зубы. Кровь хлынула струйкой из правого уха. Взгляд сфокусировался на точке за толпой – там стоял Каин, стирая окровавленной рукой слёзы. Барабанная сбивка – повторяющееся чередование 2 ударов по снейру и 1 по бочке. Мейсон раскачивал головой влево-вправо, продолжая гроул – из диафрагмы, зернистый – правильный с точки зрения техники:

«AND I'LL SAY A FUCKING PRAYER»

Продолжил гроулом, глядя себе под ноги:

«BECAUSE I KNOW IT WON'T BE ANSWERED»

Без перехода. Без отрывка. Без паузы.

«WHERE IS YOUR GOD?»

Пронзительный скрим. Левая рука сжимает микрофон до боли. Жилы на шее выступили чёрными канатами. Правая бровь сведена к переносице, левая – приподнята в сарказме. Губы растянуты в широком оскале – инстинкт хищника при виде жертвы.

«WHERE IS YOUR GOD?»

Повтор. Уже без микрофона. Прямо в воздух. Хаотичность смешивается с болезненной неудовлетворённостью. Мейсон выпрямился во весь рост. Глаза не показывают признаков работы – "великолепная" белизна слепого.

«WHERE IS YOUR FUCKING GOD?»

Богохульство.

Единственный язык в столь погрязшем в пороках мире. Чарли пытается излечить тех, кто не верит в того, кого нет – думает Мейсон. Бласт-бит заполнял всю пустоту. Тремоло-пиккинг лишь скреплял паузы между равномерными ударами по бочке, снейру и крэш-тарелке.

«AND EVEN IF I DON'T BELIEVE YOU»

Скрим вырывался ритмично, как драм-машина, с хаотичной подоплёкой в технике. Голова вокалиста двигалась в разные стороны, словно неимоверно быстро кивая слушателям.

«I PRAY FOR THE DAY»

Сборище разнообразнейших костей, шипов, рогов, кусков мяса, глаз и ртов двигалась мясообразно, как мясо в мясорубке.

«I PRAY FOR THE DAY»

Повтор правды. Молитва должна являться способом становления спокойствия и равновесия, но что, если трек, хулящий её, выполняет её работу лучше?

«THAT YOU END THIS LIFE»

Слова вылетали рвано, словно их резали тупым ножом для резки мяса.

«SO PLEASE...

Два слова прозвучали как одно. Просьба? Мольба? Приказ?

...TAKE ME...

Та же структура. Без волокон. Крик на одной ноте.

...AWAY»

Смерть решит всё, говорили они. Ведь они верили, что попадут в Рай. Но в Аду им самое место. Но, может быть, и Рай не лучше? Три квинты (1-0-1) с искусственным флажолетом через тритон с бендом.

«I WANT THE HAND OF GOD»

Гроулинг вырвался из диафрагмы. Мейсон согнулся пополам, практически свисая со сцены.

«TO COME AND STRIKE ME DOWN»

Может, Бог исполнит хотя бы эту просьбу?

«I WANT THE HAND OF GOD»

Иногда повтор даёт результат. Но не сегодня и не сейчас. Никогда.

«TO COME AND STRIKE ME DOWN»

Смесь гроулинга со скримингом, как дробь, „выстреливала“ из горла и ротовой полости. Повтор хоруса.

«WHERE IS YOUR GOD?»

Бога нет.

«WHERE IS YOUR GOD?»

Он не придёт.

«WHERE IS YOUR FUCKING GOD?»

Он НИКОГДА не приходил.

«FOR ALL THE PRAYERS...

Пауза. Она есть и в оригинале. Но здесь она стоит не просто так.

...THAT GO UNANSWERED»

Следующие 10 секунд – сигнал для слушателей. Партии вокала нет.

Почему бы не устроить мошпит?

Поле разрезания тел из плоти и прогнивших душ, как душа святого, нетронутого грязным миром и справедливостью; мясная продукция самого Ада из костей, крови и нервов, полная рогов, спинного мозга, глаз и сломанных зубов.

Хруст.

Не сухой, как у палки, а влажный, сдобренный хрящевой крошкой. Ступня в армейском ботинке с шипованной подошвой пришла в движение не сама — её толкнула масса тел. Она пришлась точно на кисть молодого грешника, который попытался подняться. Пальцы сложились под давлением в неестественную геометрию, фаланги вывернулись, разорвав связки. Кожа лопнула в нескольких местах, и на свет показались белые, чистые осколки кости, тут же заливаемые тёмной, почти чёрной в этом свете кровью. Кисть перестала быть кистью — превратилась в мешок, набитый битым стеклом и сырым фаршем, щедро заправленным соусом гнилью изнутри. Его горло порвало криком, но звук не долетел даже до его собственных ушей. Его поглотил, перемолол и выплюнул гитарный диссонанс. Рот остался открытым — чёрной дырой беззвучия. Потерявший опору, он рухнул лицом в пол. Взор не успев сфокусироваться, поймал мелькание подошв. Одна из них, с глубоким протектором, заполненным грязью и чужой кровью, встретилась с его лицом. Не удар — это было бы слишком осознанно. Это было движение толпы — стихийное, неостанавливаемое. Носовая кость ушла внутрь с глухим, приглушённым хрупом. Губы разомзлись о зубы. Но главное — глаза. Левый принял на себя основной вес. Глазное яблоко не вытекло – оно лопнуло под давлением, как перезрелый виноград. Из-под века выплеснулась теплая аморфная масса — белая, с вкраплениями алого, студенистая субстанция, неотличимая по виду от белка и чего-то ещё, более органичного, более честного. Правый глаз, залитый кровью из надбровной дуги, ещё держался в орбите, но взгляд был уже мёртв, застекленён шоком. Он не потерял сознание. Он чувствовал. Каждый шаг по его спине, каждый удар коленом по ребрам, отдавался внутри чистым, белым светом боли. Его тело было больше не его — просто рельефом, частью пола, по которому проходили. Кто-то наступил ему на шею — гортань сдавлено хрустнула, дыхание сперлось, превратившись в хриплый, клокочущий, такой приятный свист. Рука, та самая, уже не существовала как часть тела. Её растаптывали дальше. Кости мелко дробились, превращаясь в крошку внутри кожаного мешка. Кровь — густая, липкая, пахнущая медью и потом — смешивалась с грязью на полу, образуя алое, скользкое месиво.

Он был жив. И он был картиной.

«FOR ALL THE PRAYERS THAT GO UNANSWERED»

Скрим вырвался, возвещая о божественном замысле.

«WHY DO YOU THINK THAT IS?»

Почему он не отвечает?

«FOR THE FAMILIES THAT WASTE THEIR TIME»

Может, пора задумываться о чём-то более реальном, чем он?

«OPEN YOUR EYES»

Открой свои чёртовы глаза!

«AND ALL YOUR PRAYERS WILL GO...

Гроулинг прорвался из диафрагмы, задевая ложные связки. Мейсон согнулся пополам, рыча в микрофон и смотря на пол под ногами.

...UNANSWERED»

Он НИКОГДА не отвечал.

«WHY DO YOU THINK THAT IS?»

Мейсон повернул голову на 30 градусов влево, будто адресуя его не толпе, а пустоте между чёрных колонн. Его взгляд — тот же белёсый туман — скользнул по туловищам демонов, не цепляясь ни за одну.

«FOR THE FAMILIES THAT WASTE THEIR TIME»

Слово «FAMILIES» вырвалось с мясом. Как красиво думать, что за ними придут.

«OPEN YOUR FUCKING EYES»

Откройте. Ваши. Чёртовы. Глаза. Нисходящие квинты. Удар снейра. Конец.

Если Он существует, то каков Он?